HALAZIA: Дневник синей птицы

      Теперь Сан всегда знал, где я нахожусь: дома, в библиотеке, в школьном туалете, в парке, в магазине. Он каждый раз спрашивал, с кем я.       Мне казалось это милым.       Сегодняшнее утро началось с привычного щелчка уведомления. Я ещё не успел как следует открыть глаза, а на экране уже светилось сообщение. «Доброе утро, Уени! Что ты сегодня наденешь? Хочу, чтобы моя звезда была самой красивой :)»       Я улыбнулся, потянулся и поплёлся к шкафу. Выбор был небогатым — серая толстовка, чёрная и тёмно-синяя. На улице было довольно тепло, поэтому фотографировать свитера я не стал. «Надень синюю. Это мой цвет. Тебе подойдёт!»       Я не надевал её с прошлого года.       Сейчас она стала мне велика — я сильно похудел. Выглядел в ней как в мешке. Сам бы я выбрал серую.       Сфотографировал и отправил. «Идеально!» — ответил Сан.       Я мысленно согласился, хотя мне было некомфортно. Это же не контроль, да? Это… забота? Он хочет быть частью каждой мелочи. Даже толстовки.       Я глубже натянул капюшон, будто пытаясь спрятаться от собственных мыслей. Надо поскорее собраться, Сан скоро придёт, чтобы мы вместе пошли в школу.       Через пару дней экзамены, и всё время уходит на подготовку. Мы с Саном почти не видимся в школе. Лучший ученик усердно готовится к поступлению в лучший вуз.       Чонхо, наверное, тоже учится без передышки…       Стоило мне подумать о друге, как в кармане завибрировал телефон. «Тебя нет в классе, ты где?»       Я замер и оглядел кабинет. Я сидел на своём месте, в окружении одноклассников. На втором этаже. Всё было на своих местах. «Я на английском», — быстро отправил я, пригнувшись к парте. «По расписанию у тебя литература».       Пальцы задрожали. Он знал моё расписание? «Поменяли местами».       Три точки пульсировали на экране, выжидая. Я представил его неподвижное лицо, его взгляд, скользящий по распорядку моего дня. «В следующий раз оповести меня».       Мне стало не по себе. Это не просьба, а новое правило. А если я попрошу Сана отчитываться передо мной, он сделает это?       Я отбросил эти мысли и сосредоточился на уроке. Но единственное, что я чувствовал, — металлический чип на запястье, безошибочно отмечающий моё место в его вселенной.       После уроков я ждал Сана у главного входа, как он и велел. Я прислонился к стене, бездумно водя карандашом в блокноте, выводя не то тучи, не то ураган. В поле зрения мелькнула знакомая стрижка.       Он прошёл мимо, не поднимая головы, сгорбленный под тяжестью рюкзака, набитого учебниками. Что-то кольнуло меня внутри. Я не выдержал. — Чонхо, — собственный голос прозвучал хрипло, незнакомо.       Младший остановился, словно наткнувшись на невидимую стену, и медленно обернулся. Его взгляд был пустым, без единой искорки былого тепла. — А, — только и сказал он, — Чон Уен.       Не «бро». Не «Уена». Просто — Чон Уен. Холодно и безразлично. Я не знал, с чего начать. Горло сжалось, слова прилипли к нёбу. — Давно не виделись, — я запнулся, — ты, наверное, сильно занят… — Мы виделись бы чаще, если бы ты открывал наш чат и читал сообщения, — голос Чонхо был ровным, почти механическим, но каждое слово резало как лезвие, — хотя… — он посмотрел вниз, на моё запястье, замечая кожаную полоску браслета, понимая, что это, — видимо, твой робот добрался и до телефона. Что, он теперь фильтрует входящие? Разрешает находиться только рядом с ним?       По телу побежали мурашки, ледяные и колючие. Я почувствовал боль. — Всё не так, — выдохнул я, голос дрогнул. Я посмотрел на браслет. На этот тонкий кусочек кожи и металла, который связывал меня с Саном, — это просто… он просто заботится. Переживает за меня.       Чонхо усмехнулся без тени улыбки. Это был звук полного разочарования. — Заботится? Он надел на тебя ошейник, Уен. Или ты уже не осознаёшь это? — Нет! — вырвалось у меня, промелькнула мысль, что меня снова не понимают, — после острова… после того раза… ты помнишь, как ему было плохо? Как я сделал ему больно? Он плакал, Чонхо! И ты думаешь, мне было легко? Знать, что человек, который тебя любит, страдает из-за тебя. А этот браслет… это просто для того, чтобы он знал, что я в безопасности. Разве это плохо?       Я смотрел на него с надеждой. И искал хоть каплю сочувствия за каменной маской. — Он плакал не потому, что любит. А потому, что ты вышел из-под контроля. Это не любовь. Это болезнь. Очнись уже. — Перестань так говорить! — Голос снова стал хриплым, но теперь от подступающих слёз, — тебе всё равно не понять меня… ты не видишь, как он смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. Ты не слышишь, как он шепчет, что я его единственный. Ты не знаешь, как он дрожит, когда обнимает меня, будто я могу исчезнуть. Это и есть любовь! Настоящая!       Слова вылетали раньше, чем я успевал их обдумать. Я видел, как они ранят его, но не мог остановиться. Я защищал единственное, что у меня осталось. Того, чьи объятия не душат, а согревают.       Чонхо смотрел на меня долгие секунды. Злость в его глазах погасла, сменившись бездонной жалостью. — Как скажешь, — тихо сказал он, — я не буду мешать вашей… настоящей любви. — Он сделал паузу и снова посмотрел на браслет, — просто помни, что я тебе не враг, и если понадобится помощь, ты знаешь, где я. Хотя, — Чонхо горько усмехнулся, — вряд ли он разрешит тебе туда пойти.       Он развернулся и ушёл. Силуэт моего друга отдалялся, пока не скрылся совсем.       Я потерял его? Внутри была каша из обиды и непонимания. Почему Чонхо так против всего этого? Почему он так всё усложняет?       Сан ведь никогда не делал ничего плохого. Всё, что происходило, было лишь по моей вине. Я один был виноват. И заслужил его недоверие и лёгкую ревность. Разве это не лучшее доказательство, что я ему правда не безразличен?       Сан не контролирует. Он оберегает. От жестокого мира, который может меня поранить. От себя самого… потому что я и правда могу наломать дров, не подумав. А он всегда знает, что делать. Он направит и подскажет. Сделает меня лучше.       В кармане завибрировал телефон, прерывая поток мыслей. «Птичка, ты где? Мы же договорились у ворот. Я начинаю волноваться».       Простое предложение, но я читал между строк его тревогу.       Быстро вытер глаза рукавом и побежал. Он стоял, прислонившись к железным прутьям, и смотрел на меня без улыбки. В уголках губ легла почти невидимая тень недовольства. Но когда я, запыхавшийся, подбежал вплотную, он протянул руку и мягко провёл пальцами по моей щеке. — Ты плакал, — констатировал он. Его брови чуть сдвинулись. — Нет… просто сильный ветер, — я потупил взгляд, стараясь улыбнуться как можно шире. Он не стал уточнять или делать вид, что не поверил. Он просто дёрнул меня к себе и обнял так крепко, что перехватило дыхание. — Не заставляй меня так волноваться, — Сан прошептал это прямо в волосы, его губы коснулись моей макушки, — не могу без тебя ни секундочки.       Я прижался к его груди, закрыв глаза, и кивнул. — Я тоже, Сан. ***       Вечер мы провели у него.       Сан сам сделал чай. Точно такой же, как я покупаю на станции, — травяной с персиком и мёдом. Который я так люблю.       Потом мы готовились к экзаменам. Я — по физике, а Сан — по литературе. Он читал какие-то статьи, и его пальцы иногда перебирали мои волосы, от этого по спине бежали мурашки. Уютные и спокойные. Иногда он замечал, что я отвлёкся, и мягко говорил: «Уени, сосредоточься, задача пятая».       Когда я ошибся в расчётах, он не злился и не причитал, как это делал Чонхо. Он просто взял мой карандаш и медленно вывел правильное решение на полях. Его почерк такой красивый, ровный. Совершенный… как и он сам. — Видишь? — говорил он, почти касаясь моего уха, — всё просто. Я всегда помогу тебе найти верное решение.       И он прав. С ним всё действительно просто. Не нужно гадать или бояться сделать ошибку. Он всегда знает, что для меня лучше.       Перед сном мы долго болтали по телефону, он беспокоился, поел ли я и поставил ли стакан воды рядом, чтобы «ночью не мучился от жажды». Я улыбался и думал, чем заслужил такого человека рядом.       Когда Чонхо говорил, что я в клетке, он ошибался. Это не клетка. Это гнездо. Безопасное и тёплое. А я просто птичка, которая никогда не улетит.