хризантемы твои я спалю до тла

Самое лучшее, что артист может для себя сделать, — это не спрашивать. Не спрашивать, почему он хочет быть артистом, имеет ли он право так себя называть, достаточно ли хорош, есть ли у него талант, и так далее. Но, к сожалению, именно эти мысли посещают творческие умы чаще всего. Они либо горят идеей, либо сомневаются. Третьего будто бы не дано. Но Тэхен был научен горьким опытом: делать и не спрашивать на это разрешения, даже у самого себя. Потому что, честно? Тэхен, конечно, из культурных, но пошло оно все на хуй. И разговоры про талант, и про синдром самозванца. Тэхен понял для себя одну простую истину и повторял ее каждый божий день: Просто. Делай.

…

Когда ты ребенок и оперение еще не коснулось твоих плеч, ты воспринимаешь мир иначе и никогда не предполагаешь, что можешь столкнуться с чем-то ужасным. Ты не предполагаешь, что тебя кто-то может не любить. Сын богатых родителей, красивый, возможно, слишком тонко сложенный мальчик сидел на задней парте. Он был бы очень рад сидеть у окна, но то место всегда было занято. Переведенный сюда недавно и всего на год, он не стремился заводить знакомства, боясь признаться себе, что в душе очень бы этого хотел. Он бы хотел быть принятым, хотел бы, чтобы на него не падала тень отца, слишком огромного для этой роли, хотел бы завести друга и не чувствовать себя так одиноко. В первую неделю многие хотели с ним познакомиться, но мальчик, не привыкший к такому вниманию, сильно смущался, мешая самому себе хоть с кем-то подружиться. Во вторую — он уже сидел один. Дети быстро теряют интерес к новым игрушкам. Однако один, с заливистым смехом и по-воробьиному взлохмаченным затылком, часто наблюдал за ним, когда он не смотрел. Иногда мальчик ловил на себе этот взгляд и посматривал в ответ, чувствуя, как замирает сердце, боясь поддаться надежде. Он любил читать журналы, посвященные миру искусств и в особенности танца. Каждый выпуск, приходивший раз в две недели, он заботливо хранил на полке, аккуратно выставляя корешок к корешку. Нежный и чуткий к мирам, что не видны глазу, мальчик зачитывался статьями, упивался картинками, отчего порой был немного рассеян. Страшное произошло внезапно. Так, что сначала он даже не понял. Уткнувшись в журнал, мальчик шел по школьному коридору, как вдруг получил сильный тычок в плечо, сбивший его с ног. Подняв испуганные глаза, он увидел перед собой того самого воробья, сидевшего у окна и иногда подглядывающего за ним оттуда. — Ты чего? — тихо спросил мальчик, предпринимая попытки подняться, которые тут же были пресечены. Пацан грубо нажал на его голову ладонью, снова опрокинув на пол. Он был один, друзей не позвал, как это часто делают задиры. Для него это, видимо, было делом чести. — Сиди, раз упал, — приказал ему парень. — Что это у нас тут? — он будто только заметил и заинтересованно поднял помявшийся журнал с застывшей на обложке балериной. Пролистав несколько страниц, он хмыкнул: — Ты считаешь, что когда-нибудь станешь как они? Мальчик молчал, непонимающе хлопая мокрыми глазами. Он не плакал, может быть, только внутри, снаружи слезы не капали. — Я спрашиваю, — нажал парень, — кем ты себя возомнил? Мальчик молчал, искренне не понимая, чем он не угодил, чем навлек на себя такое. Может, он сделал что-то не так? Может быть, он заслужил, чтобы с ним так обращались? Но что такое он мог совершить? — Ты никто, понял? — Журнал с неприятным звуком шлепнулся на пол, страницы некрасиво и больно погнулись. — Кончай витать в облаках, — он присел на корточки и всмотрелся в лицо мальчика, похожий на хищника, поймавшего свою добычу. — Твой папочка сделает из тебя кого угодно, но это не значит, что в тебе есть хоть что-то ценное. Сам по себе ты никто. И всегда… Ты навсегда останешься никем, понял? — он встал, пнул многострадальный и без того грязный журнал, хмыкнул, пожав плечами, и ушел. А мальчик так и остался сидеть с обидой внутри и гадать: «За что?»

…

Но Тэхен не был никем. Он был артистом. Человеком, способным влиять на этот мир, пропуская его через себя, как призма. Он создавал, увлекая зрителя за собой. Говорил, пленяя чужое внимание, используя при этом не слова и не ноты, но свое тело. Всего себя. И это были не просто слова, звучащие в нем и резонирующие с сердцем. Это была мантра, которую он повторял себе ежедневно, чтобы чужие, некогда глупо брошенные слова больше не причиняли боль, отравляя кровь обманом. Это были слова, исцеляющие его изнеможденные ноги, расслабляющие залитые сталью тренировок мышцы и успокаивающие внутренние волнения, вызванные большими мечтами и чувствительностью характера. Важно уметь ответить на вопрос «кто я?» честно перед самим собой. Не прячась и не лебезя перед эго. И еще более важно уметь принять на себя ответственность за то, что ты ответишь на этот вопрос. Тэхен был артистом, а это значит, на нем лежала ответственность. Конечно, не как на хирурге или президенте. Это была ответственность иного рода. Он обладал даром созидать. Такой дар обладает мощной силой, способной изменить жизни многих людей, но если не использовать эту силу, не давать ей выход в мир, она сожрет своего обладателя и в своем ненасытном голоде обгладает до костей — это все, что останется от артиста, если он не позволит себе творить. Если никогда не решится.

…

Тэхен редко испытывал злость. Слишком много нежности было внутри, меланхолии и тишины, но после встречи с Чонгуком он тренировался необъяснимо яростно, вкладывая в каждое движение то, что не мог облечь в слова. Подхваченный волной эмоций, он записал на телефон экспромт своего танца, стараясь через него прожить то, что жгло внутри. Он даже сам не до конца понимал, что конкретно испытывает и почему так ярко. Что такого было в Чонгуке, чтобы заставить чувствовать так много? Тэхен танцевал, ощущая, как пот стекает по напряженному лбу, а силы с каждым счетом покидают его. Закончил он полностью изнеможденный. После тренировки его хватило только на скорый душ и ничего больше. Он не стал ни рисовать, ни зажигать свечи, ни листать журналы, ни слушать музыку, ни монтировать видео в телефоне, ни заходить в соцсети. Он кое-как залез в пижаму, заполз в постель и тут же уснул. Внутренне он благодарил всех богов за то, что завтра у него выходной. Это значило укороченную, не силовую тренировку с растяжкой — всего два часа. По выходным Тэхен обязательно занимался растяжкой и чем-то, отвлеченным от танцев, например, йогой или плаванием. Иногда просто подолгу гулял, ходя пешком. Он знал, что работа и уход за телом для него очень важны, но также понимал, что отдых — это такая же немаловажная часть успеха, поэтому так же серьезно, как относился к работе, он относился к отдыху. Отдых ему был нужен. После вступительных испытаний и эмоциональных потрясений нервы его были изношены, как вытянувшиеся шнурки от дырявых кед. По крайней мере, он так себя ощущал: старой, поношенной, ненужной обувью с оторванной стелькой и дырой в подошве. Ему хотелось отдохнуть морально и духовно, и физически. В субботу он встал как обычно. Приготовил завтрак, немного прибрался и завел стирку. На фоне играла любимая песня, и Тэхен пританцовывал, аккуратно развешивая белье. Настроение было хорошим, несмотря на фоновую усталость. После домашних дел он заварил чай и ушел лежать в теплой ванне, смотря старый фильм. Это было истинным блаженством. В мягкой, пахнущей молоком и медом воде мышцы не гудели, расслабляясь, веки тяжелели и мозг отключался, разнеженный теплом и уютом. После ванной он зажег гирлянду и любимую ароматическую свечу, погружая комнату в приятный полумрак. Полежав немного, он включил лампу у кровати и сел, опершись спиной о подушку. Решил немного почитать. Сколько прошло времени, он не знал, но вскоре он снова включил свой плейлист, переоделся в удобную одежду и принялся разминать разогретые водой мышцы. Занимаясь растяжкой, он замирал в разных позах, прикрывая глаза. Тело легко поддавалось напору, сгибаясь травинкой на ветру. Тэхен любил растяжку. Особенно она приятна, когда ты уже достиг определенного уровня. В детстве, когда их тянули на шпагат, ставя ноги на стоящие друг напротив друга лавки и садясь сверху, это, конечно, было намного менее приятным занятием. Но с тех растяжек прошло немало времени, и тело поддалось ему, стало мягким, как глина, и сильным, как скала. Закаленнные сталью требовательной и жесткой школы мышцы отливали литой бронзой, но на деле связки были мягче шелка, позволяя Тэхену в полной мере распоряжаться своим телом. Он тонко чувствовал каждый сантиметр, обладал отличной реакцией и контролем. Однако главным преимуществом его была не техника, а эмоции. Он танцевал так, что ты мгновенно погружался в историю. Не танцевал, а проживал каждое движение, зовя тебя с собой. И ты шел, и ты тоже проживал все, что творилось у артиста на душе в момент, когда он выходил на сцену, обнажая все, что скрывалось внутри. Ведь сцена так и работает: она открывает тебя, обнажает суть. Сцена не терпит лицемерия и лжи, она жестоко наказывает за любой обман и наигранность. Именно под ее софитами ты настоящий и тебе нигде не спрятаться. Ты либо выходишь и живешь своим искусством, растворяя эго в повестсвовании, либо сцена обнажит каждый твой порок и искусно скрываемую ложь; она обсмеет тебя и закидает гнилыми фруктами, если посмеешь обмануть ее хоть на секунду. Сцена все видит, и она не прощает. Может быть, поэтому многие так боятся ее. Люди привыкают прятаться, и очень сложно бывает позволить другим заглянуть внутрь себя. Каково это — протягивать бьющееся сердце на ладонях, показывая его толпе? Толпе, что зачастую кажется тебе беспощадной и охотной до крови. О, конечно, она будет рада полакомиться главным органом артиста, качающим живительную силу по всему его телу. Страшно, и хочется убежать. И это тоже часть пути артиста — учиться проходить через этот первобытный страх раз за разом на протяжении всей жизни, учиться смиряться с вечной тревогой о том, что однажды возведенное на весы сердце перевесят ложь и ненужность. Вот тогда-то артист и будет растерзан толпой. Тогда артист будет погребен собственным мозгом прямо здесь, на сцене, самом дорогом для него месте, самом жестоком и любящем.