хризантемы твои я спалю до тла

Утро было туманным, но светлым. Редкие солнечные лучи красиво подсвечивали голубые окна академии, в каменных стенах которой уже собралось пять тысяч танцовщиков с надеждами, подобными этим солнечным лучам, слишком яркими на фоне общей серости. То тут, то там можно было увидеть сонные, зевающие лица. Кто-то не спал ночь намеренно, оттачивая движения и недовольно разглядывая линии тела в зеркале. Кто-то не спал случайно, слишком поглощенный тревогой перед отбором. Кто-то, наоборот, спал слишком много, ведь лег спать на несколько часов раньше обычного, чтобы выспаться. А кто-то ничего не менял в своем дне: лег как обычно и встал как обычно, находя спокойствие в привычной стабильности. Тэхен был из последних. Он был приверженцем порядка и законов, любил все делать четко и вовремя. Сколько себя помнил, он всегда вставал и ложился в одно и то же время, за исключением форс-мажоров. Он тренировался ровно восемь часов в сутки. Не больше, но и не меньше. Соблюдал диету, к которой привык за несколько лет. У него был гардероб, рассчитанный по дням недели. Он знал, что в субботу он стирает всю одежду, а в воскресенье снимает и складывает белье. У него была выстроена утренняя и вечерняя рутина, которую он выполнял с завидным постоянством. Он не ел сладкое, потому что оно расслабляет и туманит разум. Не пил алкоголь по той же причине. Не гулял по ночам и не любил тусовки. Если бы Тэхен был вещью, он был бы часами в дорогой огранке, неброскими, но ценными. Любимым временем дня для Тэхена был вечер, когда тренировка была закончена, а тело избавлено от пропитанной пóтом одежды, расслаблено после душа и укутано в нежную ткань халата. Тэхен любил шелк, потому что тот приятнее всего прилегал к чувствительной коже. Именно вечером он зажигал ароматическую свечу, включал теплую лампу и садился рисовать. За годы он научился неплохо управляться карандашом, но еще не пробовал работать красками. Чаще всего он рисовал природу и архитектуру города, любил упражняться в перспективе и детализировать кору деревьев и лепнину на стенах исторических зданий. Иногда делал наброски статуй и совсем редко людей. Никогда не рисовал лица, ощущая себя некомфортно, когда на него смотрели с листа. В это утро он чувствовал себя как обычно перед любым отбором, может быть, чуточку тревожнее, но по его лицу ничего нельзя было считать. Он умел держать на лице маску, когда дело не касалось танца. Внешне он был собран и спокоен, а внутренне жаждал скорее выступить и показать на что способен, и заполучить место в академии, которое было его по праву. Когда он направлялся в раздевалку, что-то резко толкнуло его в плечо, сбив с ног. Тэхен упал на плитку, больно ударившись спиной. Сверху тут же появилось обеспокоенное, странно знакомое лицо. — Прости, я не специально, очень спешил. Понимаешь, волнуюсь перед отборочными, вот и не заметил тебя. Ушел в себя походу, — громкой скороговоркой отчеканил парень, протягивая Тэхену руку, чтобы помочь подняться. — Ничего, — встав на ноги, коротко ответил Тэхен, потирая ушиб, — я понимаю. — Спасибо большое! — Лучезарная улыбка. До боли знакомая, но откуда? — Чонгук, — парень снова протянул большую ладонь, теперь уже предлагая знакомство, а не помощь. — Тэхен… — задумчиво ответил тот, пожимая чужую руку. Конечно. Чонгук. Тот, похоже, его не вспомнил, ведь снова нервно улыбнулся, кивнул и, что-то сказав, убежал в зал. Что он здесь делает? Неужели тоже пришел поступать? Тэхен почувствовал давно забытое раздражение. Как бы научиться делать так, чтобы в глазах не отражалось истинное… Разобравшись с одеждой и пройдя в зал, Тэхен, как и все, начал разминаться. Он старался не смотреть на Чонгука, но у него не получалось. На языке смешались презрение и страх. Растяжка у Чонгука была превосходная, это надо было признать, форма — тоже, но на что он способен в танце, оставалось под вопросом. Когда часы пробили ровно девять утра, в зал зашла миниатюрная женщина, громко захлопнув за собой двери. Многие застыли в шоке — откуда в ней было столько сил? Двери зала, огромные и массивные, доставали до потолка. Как одна маленькая женщина могла закрыть их одновременно да еще и с такой легкостью? — Господа! — она хлопнула в ладоши, громкий звук срезонировал в высоких стенах. Затем упала непроницаемая тишина, стих даже шепот по углам. Все как один замерли, внемля ее могучему голосу, непонятно как умещавшемуся в таком маленьком, как по струнке вытянутом теле. — Начинаем согласно списку, — изящная белая ручка указала на дверь, на которой в два ряда были вывешены фамилии участников отбора, — те, кто не выступают, займите места у станков. Моя ассистентка, Надя, будет называть ваши фамилии. Все разбрелись по углам. Кто-то продолжил тихонько разминаться, кто-то оперся о станок или стену, кто-то сел на пол, кто-то разлегся в шпагате, наблюдая за центром. Зазвучала музыка, первый человек начал танец. Тэхен старался анализировать чужие движения, но его глаза постоянно соскальзывали с незнакомой фигуры на Чонгука. Тот разминал руки, с кем-то перешептываясь, и не отрывал взгляда от танцующей девушки. Казалось, он просчитывал каждый ее шаг, может быть, примеряя ее технику на себя. Иногда он кивал, то ли собеседнику, то ли самому себе, отсчитывая ритм. Очередь Чонгука была перед Тэхеном. Видимо, шли не по алфавиту. Обычно Тэхену это было не совсем приятно, как человеку, привыкшему к предсказуемости и порядку, но в этот раз такой подход был только на руку, ведь он позволял изучить своего соперника перед схваткой (собственным выступлением). Назвали фамилию и имя, и Чонгук пошел в центр, двигаясь словно в замедленной съемке. По крайней мере, так показалось Тэхену, когда тот вдруг задумался над вопросом «а почему он, собственно, так испугался его конкуренции?». Чонгук был никем. Тот, не слыша чужих мыслей, встал на исходную позицию. Включилась музыка, и сильное красивое тело изогнулось, подстать ее настроению. Тэхен застыл, потерявшись в Чонгуке. Тот обладал удивительной способностью давать музыке еще больше выразительности и силы. Каждое его движение четко вторило каждому мелкому штриху мелодии и битов, музыка оживала в его теле и через него заставляла других прочувствовать ее явственнее, ощутимее, острее. Столько трепетной нежности было в его движениях, и как гармонично и сладко смешивалась эта нежность с всепоглощающей мощью этих взмахов рук и выпадов ног. Так, как двигался Чонгук, не двигался никто. По крайней мере, Тэхен никогда такого не видел. Он старался повторять себе, что Чонгук — никто. Но проблема была в том, что Тэхен — тоже. Как и все в мире искусства. Он был никем, чистым листом, а значит, был способен на все что угодно. И сейчас Чонгук успешно это доказывал. Сейчас Тэхен верил: этот человек способен на что угодно. — Сукин сын… — процедил Тэхен меж зубов, так, чтобы никто больше не услышал этот ядовитый шепот. Восхищение и злость сводили скулы, кожа покрылась мурашками удовольствия и готовности драться. Непривычные эмоции захлестнули Тэхена, и он почувствовал, как из творца превращается в воина. Зал Академии изящных искусств обернулся Колизеем, а центр для выступления стал ареной. Здесь забрызжет кровь, запузырится и польется рекой — так решил Тэхен, выходя за Чонгуком следом. Второй, но лишь номинально. В настоящем же он покажет, что Чонгуку никогда не занять место на вершине — оно принадлежит Тэхену. Он встал в исходную, грациозно скрестив руки перед собой. Музыка возвестила о начале выступления, и в голове пошел счет. Тело двигалось будто само, давно заученные движения отточенно выполнялись одно за другим, но внутри рокотало безумие. Тэхен не просто выполнял движения, он даже не просто танцевал, он завоевывал. Здесь и сейчас каждым хлестким поворотом он бросал вызов. Каждое движение рук было предупреждением о готовности к войне, каждый прыжок был напоминанием о неуязвимости и силе, каждый взгляд искрившихся страстью глаз сулил лишь одно — смерть. Ту самую, страшнейшую смерть артиста, когда тело больше не слушается, и сцена не приветствует огнями и аплодисментами, а проглатывает целиком, погребая под кромешной темнотой и пугающе звенящей тишиной. Тэхен закончил, опустив голову и тяжело дыша. Выложился на полную, так он не танцевал давно. Казалось, сейчас он был практически не в силах пошевелить телом, полностью отдавший себя выступлению и выжатый до капли. Тэхен не видел, но глаза Чонгука ярко горели, а сердце восторженно билось в груди, когда он горячо прошептал себе под нос: «Вот же сукин сын…» Когда Тэхен все же взглянул на него, все еще не в силах отдышаться, то встретил подбадривающую улыбку на бесяще знакомом, хоть и повзрослевшем лице. Притворяться Тэхен никогда не умел. Все, на что его хватило, так это на смазанный кивок в сторону Чонгука. После этого он отвернулся и потянулся за бутылкой воды. До окончания отбора Тэхен сидел у стенки, наблюдая за чужими выступлениями. На Чонгука он больше не смотрел. И так было ясно — это его главный конкурент. Блестящий, сильный и невероятно завораживающий в танце. По прошествии недели вступительных экзаменов Тэхен узнал две новости. Первая: он поступил в Академию на бесплатную основу. Вторая: Чонгука ему терпеть еще долгие пять лет.