elimination game

… Реальность, холодная и безжалостная, обрушилась на Вай с новой силой. Они идут. Следственная группа, охрана академии, а может быть, и личные стражи семьи Кирамман. Времени не было. Ни секунды. — Слушай меня, и не перебивай, — её голос стал низким, резким и абсолютно бескомпромиссным, не оставляющим места для споров. Она схватила Джинкс за плечи, заставив ту встретиться с её взглядом. В её глазах не осталось ничего, кроме животного страха и железной, отточенной отчаянием воли. — Ты идешь в нашу комнату. Сейчас же. Ты ничего не берешь, ни с кем не говоришь, не останавливаешься ни на секунду. Джинкс, всё ещё шокированная и дрожащая, попыталась вырваться, её губы шевельнулись. — Но я… я же просто хотела… — ТИХО! — Вай встряхнула её так, что зубы Джинкс щёлкнули, и в её шёпоте прозвучала такая отчаянная, дикая сила, что Джинкс замолчала, её глаза снова расширились от чистого, немого страха. — Ты поднимаешься, запираешься изнутри и убираешь все. Все, что может быть связано с этой… этой хренью! Все чертежи, все детали, все обрывки проводов. Всё, что выглядит как твой «творческий беспорядок». Всё, что может на тебя указать. Ты поняла меня? Ни пылинки! Шаги за дверью стали громче, тяжелее. Джинкс кивнула, коротко и испуганно, сглатывая ком в горле. Вся её бравада и дерзость испарились, растворившись в леденящем душу осознании того, во что она ввязалась. — Иди через запасной ход, — продолжила Вай, отпуская её и отступая на шаг, её собственные руки предательски тряслись, но голос был твёрд, как сталь. — Через служебные коридоры. И чтобы никто тебя не видел. Если тебя спросят - ты ничего не знаешь. Ты смотрела матч, расстроилась и ушла. Ты даже не подходила к моей экипировке. Ты ничего не знаешь о модификациях. Ты просто моя сестра, которая переживала за меня. Ты всё запомнила? Она толкнула Джинкс по направлению к запасному выходу - узкой, невзрачной двери в дальнем углу, ведущей в лабиринт служебных помещений. — Быстро! Пока не поздно! Последнее слово прозвучало как хлопок, не оставляя места для раздумий. Джинкс, не говоря ни слова, метнулась к выходу, оттолкнула дверь плечом и скользнула в полумрак подсобки, как призрак. Дверь бесшумно захлопнулась за ней, будто её и не было. Прижавшись спиной к холодной двери она слушала, как в основной раздевалке нарастает гул голосов, сдержанные возгласы и на удивление, грохот падающей экипировки. Ее собственное дыхание свистело в абсолютной тишине подсобки, забитой вёдрами и швабрами. Инструкция Вай жгла её изнутри, как раскалённая игла. «Убрать всё. Ни пылинки». Она рванулась вперёд, через ещё одну дверь в глубине подсобки, подгоняемая приступом паники, который тут же сменился вспышкой раздражения. «Это же был гениальный план! Они просто не поняли!» Но тут же её взгляд упал на её собственные руки, и ей почудилось, что они в крови, а не в машинном масле. Она с силой тёрла их о грубую ткань комбинезона, но ощущение липкой вины не проходило. Вынырнув из лабиринта служебных коридоров и подойдя к их комнате в общежитии, она на мгновение застыла на пороге. Её святилище, её творческий хаос, внезапно предстали перед ней не как мастерская, а как комната преступника. Каждый разбросанный винтик, каждая схема кричали о её вине. С диким, отчаянным рыком она набросилась на стол, сгребая в старый походный рюкзак всё подряд: свёрнутые в трубочку чертежи, паяльник, клубки проводов. Пальцы плохо слушались, роняя мелкие детали, которые с сухим перезвоном катились по полу. Она падала на колени, чтобы собрать их, и тут же замечала следующую улику. Это был бесконечный, сумасшедший танец. — Просто яркая вспышка... — бормотала она, запихивая в рюкзак конденсатор, так похожий на тот, что был в копье. — Просто небольшой разряд... Все должны были смеяться! Но вместо смеха в ушах стоял тот самый, костлявый хруст. Она зажмурилась, пытаясь вытереть его из памяти, как стирала теперь следы своего присутствия. Хаос, который она так обожала, теперь обернулся против неё, и каждая деталь, каждый клочок бумаги был обвинителем. ** Раздевалка тем временем уже впустила первых сокомандников. Воздух, ещё секунду назад бывший ледяным от ужаса, мгновенно наполнился грохотом сбрасываемой на пол экипировки и гулом возбуждённых, перекрывающих друг друга голосов. Экко, обычно сдержанный, с силой швырнул свой нагрудник в шкаф. Удар об металл прозвучал как выстрел. Он ничего не произнес, но в нём читалось разочарование, обращённое прямо в сторону Вай. Люкс, стоя у зеркала и снимая защиту, холодно констатировала, её голос был ровным, но резал слух: — Система зафиксировала несанкционированную модификацию. Это автоматическое отстранение на весь сезон. Как минимум. Из-за неё теперь на всю команду могут наложить санкции. Весь наш прогресс насмарку. С дальней скамьи, не глядя на Вай, прозвучал злой шёпот.. Афелия? Нет. Он не мог говорить. Но Юнара тут же озвучила, устроившись рядом:— И кому это было нужно? Хотела выделиться? Показать, какая она крутая? Теперь мы все будем ходить в позорных пятнах. — Да она просто не смогла проиграть честно, — бросил кто-то из глубин комнаты дрожащим от обиды голосом. — Всегда знал, что с такими горячими головами нельзя играть по правилам. Один неправильный шаг — и всем конец. Вай так и не поняла, чьи это слова. Они все говорили так, словно её здесь не было.Она стояла, прислонившись к своему шкафчику, не в силах пошевелиться. Она чувствовала на себе их взгляды - десятки колючих, осуждающих точек. Это была не просто жалость. Это было разочарование, холодный расчёт и откровенное презрение. Она была громоотводом, в который ударила вся ярость системы, и в одно мгновение из капитана и лидера превратилась в изгоя, в козла отпущения, на которого можно было списать все грехи. Их голоса стихли под тяжелым гнетом вины и страха, когда в дверном проёме появилась массивная фигура Вандера. Его обычно спокойное, отеческое лицо было серым и осунувшимся, будто он за несколько минут постарел на десять лет. В его глазах, обычно добрых и понимающих, сейчас бушевала буря - не ярости, а глубочайшего, выворачивающего душу разочарования и боли. Он медленно обвёл взглядом раздевалку, и его взгляд, тяжёлый как свинец, наконец остановился на Вай. — Вайолет, — его голос, обычно такой тёплый и глухой, прозвучал хрипло и устало, почти шёпотом, но в тишине он прозвучал громче любого крика. — Что… что же ты наделала? Она открыла рот, чтобы что-то сказать — выдать заранее придуманную ложь, попытаться оправдаться, – но слова застряли в горле колючим комом. В этот момент её взгляд встретился с взглядом Экко. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, его лицо было напряжённой, непроницаемой маской. Но он всё знал. Он был единственным, кто видел, как Джинкс суетилась около Вай утром, кто слышал их с сестрой быстрый, полный тайных намёков разговор перед выходом. Их глаза встретились всего на секунду - мучительную и бесконечную. Взгляд Вай был безмолвным криком. В нём не было просьбы о пощаде для себя. Лишь отчаянная, животная мольба. «Молчи. Ради всего святого, пожалуйста, молчи. Это не спасёт меня, но это погубит её. Они сломают её. Навсегда». Она видела, как он сжимает губы, как его челюсть напрягается до боли. В его глазах шла собственная, жестокая война - между долгом перед командой, жаждой справедливости и той странной, сложной связью, что годами формировалась между ними в бесчисленных спаррингах и сражениях. Он ненавидел этот хаос, который она принесла, ненавидел безрассудный риск, на который она пошла. Но он также видел её беззащитный, неприкрытый ужас - не за себя, а за сестру. — Вандер, — наконец проговорила Вай, заставляя себя оторвать взгляд от Экко и посмотреть тренеру прямо в глаза. Её голос дрогнул, и в этой дрожи не было ни капли притворства - только леденящий страх. — Я… я не знаю. Копье… оно просто… сработало не так. Я чувствовала странную вибрацию ещё перед матчем, а потом… во время удара… — она сглотнула, и её плечи сгорбились под невыносимой тяжестью вины и отчаяния, которые были абсолютно настоящими. Вандер смотрел на неё, и его суровый взгляд смягчился на градус, сменившись невыносимой, горькой жалостью. Он видел перед собой не расчетливую преступницу, а напуганную до смерти девчонку из Нижнего Города, которая, возможно, сама стала жертвой чьего-то безответственного, опасного «улучшения». — Команда Зауна отстранена от участия в турнире до выяснения всех обстоятельств, — тяжело, через силу произнёс он, и его слова повисли в воздухе смертным приговором. — И всех нас ждёт допрос. Каждого. Вай кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ком в горле сдавливал дыхание. Она снова украдкой, почти не дыша, посмотрела на Экко. Он отвернулся, уставившись в трещину на бетонном полу, его поза была всё так же напряжённая, словно он был готов к бою, но он ничего не сказал. Ни слова. Это молчание было его ответом. Хрупкое, ненадёжное, купленное ценой отчаянной, безмолвной мольбы в её глазах. Битва на арене была проиграна, но война за спасение Джинкс только что началась, и её первым, шатким трофеем стало это тяжёлое, неудобное, но всё же молчание. Она сжала древко своего копья, которое еще утром было ее продолжением, а сейчас стало тяжелым, как гиря. ** Таким же тяжелым как свинцовая плита, была и победа, висевшая в воздухе пилтоверской раздевалки. Победа, которую они должны были праздновать, висела в пространстве зловещим, незваным гостем. Она пахла не триумфом, а антисептиком и страхом. Эзреаль , срывая с себя наплечники с таким видом, будто они испачканы в нечистотах, выкрикивал в пространство, обращаясь ко всем и ни к кому: — Я говорил! Я говорил, что доверять этим уродам нельзя! Они не знают, что такое честь! Всё, до чего они дотрагиваются, превращается в отбросы! Нам нужно было просто раздавить их в первом тайме, и ничего бы этого не случилось! Его голос звенел фальшью. За показным гневом скрывался шок - шок от того, что их идеальный мир можно так легко испачкать настоящей, неконтролируемой болью. Джейс молча сидел на скамейке, уставившись в пол. Он не раздевался. Его пальцы сжимали и разжимали копье, которое казалось прилипло к его руке. Он был капитаном. Он должен был контролировать всё. А вместо этого он наблюдал, как его напарница, та, что всегда была его щитом, лежит на полу с неестественно вывернутой рукой. Он видел не победу, а тотальный провал своей системы. Мэдди металась по раздевалке, её обычная дерзость сменилась лихорадочной энергией. —Кто-нибудь связывался с родителями Кирамман? С врачами? Они что-нибудь сказали? Перелом? Насколько сложный? — её вопросы повисали в воздухе, не находя ответа. Она поймала взгляд Джейса и замерла, увидев в его глазах ту самую пустоту, которую чувствовала сама. В дальнем углу, за шкафчиками, стояла Вейн . Она не произносила ни слова, её лицо было каменной маской, но каждый жест был резким, отточенным, словно она мысленно наносила удар снова и снова - по тому месту, где всего час назад стояла Вай. — Всё равно мы выиграли, — тихо, больше для себя, пробормотал Ксин Жао, поправляя тугой воротник своей формы. — Счёт… счёт в нашу пользу. — Какой счёт?! — резко обернулась Фиора, её ярко-розовые пряди волос резко законтрастировали с внезапной бледностью лица. — Ты видел её руку? Ты видел ожог? Это не победа. Это… инцидент. Пятно. На всех нас. Дверь раздевалки открылась, и на пороге появилась Амбесса Медарда. Её мощная фигура заполнила собой пространство. Взгляд её скользнул по каждому из них, оценивая, выжигая остатки паники. — Молчать, — её голос прозвучал негромко, но с такой силой, что даже Эзреаль замолчал, разом потеряв всю свою браваду. — Вы будете молчать. Для прессы, для комиссии, для всех. Никаких самодельных оценок, никаких эмоций. Мы выиграли матч. Произошёл трагический инцидент по вине игрока Зауна, который будет нести полную ответственность. Всё, что вы видели - это несчастный случай, результат варварской техники и нарушения правил. Вы поняли? Она обвела их взглядом, и в её глазах не было места для возражений. Это был приказ. — Ваша задача — держать строй. Держать лицо. Пилтовер смотрит на вас. Не подведите его снова. С этими словами она развернулась и вышла, оставив их в гробовой тишине. Победа, которую им вручили, лежала на полу куском грязной тряпки. Они были не победителями, а солдатами, которым приказали забыть, что они только что видели ад, вырвавшийся на их идеально отполированную арену. Приказ был отдан. Система Пилтовера начала свою безжалостную работу. ** И работа эта началась с внезапных, четких и гулких шагов в коридоре. Они звучали иначе - не как беготня администрации или мягкие шаги медиков. Это был металлический, отлаженный, неумолимый ритм стражи. Дверь отворилась без стука, без предупреждения, как будто её никто и не закрывал. На пороге стояли двое стражей в безупречной синей форме Пилтовера. Их лица были бесстрастными масками, позы - собраны и непоколебимы, как у статуй. Взгляд старшего, женщины с тугой каштановой косой и острым, лишённым тепла взглядом, скользнул по комнате и безошибочно, как прицел, нашёл Вай. — Вайолет Виэль, — её голос был холоден и лишён всяких эмоций, ровно как и голографическое предписание, мерцавшее на её планшете. — Вы задержаны по статье 7-Б Кодекса Пилтовера: «Умышленная порча казённого имущества, повлёкшая тяжкий вред здоровью». Просим проследовать с нами. Слова повисли в воздухе, превратившись в ледяные глыбы. Вся кровь разом отхлынула от лица Вай, оставив лишь леденящую пустоту. Она знала, знала, что это произойдёт, но когда реальность обрушилась, она ударила с почти физической силой. Комната накренилась, поплыла перед глазами, звуки стали приглушёнными и далёкими. Она чувствовала, как десятки глаз впиваются в её спину, но сейчас её волновало лишь одно: успела ли Джинкс? Справилась ли? — Погодите, — Вандер шагнул вперёд, его массивная фигура на мгновение оказалась между стражами и девушкой, словно скала, пытающаяся преградить путь приливу. Голос тренера дрожал от беспомощной ярости. — Она же ребёнок, черт возьми! Разве нельзя провести допрос здесь, в более… спокойной обстановке? — Ребёнок, чьи осознанные действия привели к сложному перелому и электротравме третьей степени у другого ребёнка, — отрезала стража, её голос был ровным и безжалостным, как стальной лист. Её взгляд оставался непроницаемым, не дрогнув ни на миллиметр. — Решение принято на самом высоком уровне. Не препятствуйте исполнению служебных обязанностей. Вай чувствовала, как на неё смотрят все. Взгляды сокомандников, ещё недавно бывшие просто осуждающими, теперь стали колючими, полными страха и отстранения. Она была уже не просто проигравшей - она была угрозой, заразной, клеймо которой могла перекинуться на любого, кто окажется рядом. Она механически, словно робот с разряженными батареями, сделала шаг вперёд. Её ноги были ватными и не слушались. Когда она проходила мимо Экко, он не поднял на неё глаз, вцепившись взглядом в одну и ту же трещину на бетонном полу, будто надеясь прожечь её силой своего отвращения. Его молчание, эта оглушительная тишина, была громче и болезненнее любого обвинения. Один из стражей взял её за локоть, его хватка была не грубой, но твёрдой, профессиональной, не оставляющей сомнений в её новом статусе. Задержанная. Её провели через бесконечные, сияющие коридоры академии, которые ещё утром были ей почти домом, а теперь казались холодным и враждебным лабиринтом. Студенты расступались, образуя живой коридор, шептались, провожали её взглядами, в которых читался смешанный ужас, любопытство и в некоторых - злорадное превосходство. Чёрный, без опознавательных знаков аэрокар стражи ждал у служебного входа, низко приземлившись, как хищная птица. Её усадили на холодное пластиковое сиденье, отделённое от передней части прочной, прозрачной перегородкой. Вид через тонированное стекло был сюрреалистичным и горьким: идеальные, сияющие шпили Пилтовера проплывали мимо, такие близкие, такие знакомые и такие абсолютно недостижимые. Словно картинка из чужой, прекрасной жизни, на которую ей больше не было билета. ** Тишина, опустившаяся в раздевалке после ухода стражей, была густой и тяжёлой, как машинное масло. Она заливала всё пространство, глуша даже звук собственного дыхания. Экко стоял, не в силах сдвинуться с места, его взгляд прикипел к той самой трещине в бетоне, будто в ней был скрыт ответ на все вопросы. Слова Вандера, полные горького разочарования, и осуждающие взгляды товарищей жгли его изнутри. Но хуже всего было то самое молчание, которым он ответил на безмолвный, отчаянный призыв в глазах Вай. Он чувствовал себя предателем, стоящим по ту сторону баррикады, которую сам же никогда не стал бы возводить. Ему нужно было уйти. Вырваться из этого спёртого воздуха, насыщенного чужим страхом и собственным стыдом. Не глядя ни на кого, он резко развернулся и вышел в коридор. Его шаги гулко отдавались в пустых, ярко освещённых переходах «Резиденций Прогресса». Каждый звук эха казался ему укором. Мысли метались, не находя выхода, как пойманная в клетку птица. Но сквозь этот хаос пробивалась одна ясная и тревожная мысль: Джинкс. Она одна знала, что произошло на самом деле. И в своём отчаянии она была способна на всё что угодно. Вай взяла вину на себя, чтобы дать ей шанс, и мысль о том, что этот шанс может быть растерян в порыве очередного безумного импульса, заставляла его ускорить шаг. Он почти бежал по знакомым коридорам, не встречая ни души. После скандала студенты попрятались по комнатам, словно испуганные мыши. Дверь в комнату сестёр была заперта. Экко постучал, сначала сдержанно, потом всё настойчивее, его костяшки побелели от усилия. «Джинкс! Открывай! Это я!» Из-за двери не доносилось ни звука. На мгновение его охватил холодный ужас — а вдруг она наделала чего-то необратимого? Вдруг её уже нашли? Он уже собрался выбить дверь плечом, когда наконец щёлкнул замок. Дверь приоткрылась, впуская узкую полому тусклого света из коридора. В щели виднелся её испуганный, залитый слезами глаз. Увидев его, Джинкс распахнула дверь и тут же отпрянула назад, вглубь комнаты, словно её отбросило током. Комната, обычно напоминавшая мастерскую одержимого гения, теперь выглядела как место преступления. Повсюду валялись детали, инструменты, смятые чертежи — свидетельства недавней попытки уничтожить все следы. Она стояла посреди этого хаоса, мелко дрожа, обхватив себя руками, пытаясь хоть как-то удержаться вместе. — Они… её… — её голос был хриплым шёпотом, сорвавшимся с перегоревшего реле. Экко переступил порог, захлопнув дверь. Он видел, в каком состоянии она находится. Та же всепоглощающая тревога, что разъедала и его, вывела её из строя полностью. — Да, — бросил он коротко и жёстко. Слово прозвучало как приговор. — Её увели. Стража. Джинкс зажмурилась, словно от вспышки света, и её лицо исказила новая волна боли. Она опустилась на край дивана, спрятав лицо в ладонях. — Сбой… полный сбой системы, — её голос был приглушённым, она говорила, казалось, сама с собой. — Все расчеты… погрешность была в миллиметрах, но частотная нагрузка… резонанс… я не учла коэффициент сопротивления живой ткани. Это не баг, это… фатальная ошибка в конструкции. — Прекрати! — резко оборвал её Экко. Его собственные нервы были натянуты до предела. — Твои техницизмы сейчас ничего не изменят! Ты понимаешь? Ничего! Вай в тюрьме, а ты тут разговариваешь на языке шестерёнок и проводов! Она вздрогнула и подняла на него глаза. В них, помимо слёз, читался немой, отчаянный вопрос: «Что же делать?». — Я… я должна всё исправить, — прошептала она. — Пересобрать схему. Найти обходной путь. Внести коррективы в алгоритм… — Как? — его вопрос прозвучал с ледяной беспощадностью. Он сам не знал ответа, и это бессилие злило его ещё сильнее. — Ты выйдешь и расскажешь всем, что это ты спаяла эту адскую машинку? И что? Вы с Вай поменяетесь местами? Ты думаешь, Кирамманны этого хотели? Нет! Им нужна была голова, и они её получили! Твоё признание ничего не даст, кроме того, что вас сгноят там вместе! — Но я не могу просто так… бездействовать! — она вскочила, её руки сжались в кулаки. — Она там, в камере! Из-за моего неотлаженного прототипа! Всегда так… чертеж в голове идеален, а на деле… перегрев, перегрузка, расплавление контактов… Я должна инициировать протокол экстренного пересмотра дела! — Какого пересмотра? — Экко засмеялся, и это был сухой, безрадостный звук. — Ты живёшь в своих схемах, Джинкс! Здесь нет протоколов! Здесь есть люди, у которых свои планы! И Вай стала разменной монетой в их игре! И я… — он замолчал, глядя в пол. — И я не знаю, что делать. Не знаю, как ей помочь. Никто не знает. Его признание, прозвучавшее в гробовой тишине комнаты, казалось, подействовало на неё сильнее крика. Вся её искусственная, собранная на скорую руку бравада рухнула. Слёзы потекли по её лицу с новой силой, беззвучно, отчаянно. — Отрицательный результат… — простонала она, снова опускаясь на диван. — Полный крах всех систем. Экко отвернулся и подошёл к окну. За стеклом лежал ночной Заун, его огни мигали, как сигналы бедствия. Два мира, разделённые пропастью, и они оказались на самом дне. — Вай взяла вину на себя, чтобы ты могла остаться на свободе, — тихо сказал он, не глядя на неё. — Последнее, чего она хочет — чтобы ты своим вмешательством всё испортила. Сейчас… сейчас нужно просто ждать. Быть тихой. Не привлекать внимания. — Ждать? — её голос дрожал. — А что я могу сделать? Перекомпилировать реальность? Перепрошить своё сознание, чтобы не чувствовать эту… эту постоянную ошибку 404 в душе? Она не найдена, Экко! Её нет здесь! И это мой сбой! Он сжал кулаки. Её слова, облечённые в её странные, инженерные термины, били прямо в цель. Он чувствовал то же самое — зияющую пустоту, ошибку в мироустройстве. — Я не знаю, — снова повторил он, и это было единственной правдой. — Я не знаю, что мы можем сделать. Но я знаю, что если ты сорвёшься, всё станет только хуже. Ты должна держаться. Ради неё. Он наконец повернулся к ней. Она сидела, сгорбившись, маленькая и беззащитная, вся её неукротимая энергия ушла, оставив лишь выжженное поле. — Обещай мне, что не сделаешь ничего глупого, — сказал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не злость, а усталая просьба. — Обещай, Джинкс. Она медленно подняла на него взгляд. В её глазах, красных от слёз, плавала та самая искра — не безумная, а горькая и осознающая всю тяжесть положения. — О… обещаю, — выдохнула она, и это было похоже на то, как кто-то вручную, с огромным усилием, переводит тумблер в положение «выкл.». Больше говорить было не о чем. Спустя пару минут, проведенных в гнетущей тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Джинкс, Экко молча развернулся и вышел, притворив дверь с тихим, но окончательным щелчком. Его уход был тяжелым, будто за ним тянулся невидимый шлейф общей беспомощности. Он шагал по пустынному коридору, не видя ничего перед собой, его мысли метались в замкнутом кругу, не находя ни выхода, ни хоть какой-то опоры. А Джинкс осталась сидеть в своем разрушенном святилище, один на один с призраками собственных изобретений. Ее взгляд упал на паяльник, валявшийся на полу рядом с обугленным клочком схемы. Пальцы сами потянулись к нему, привычно ища спасения в монотонном ритме пайки, в строгой логике микросхем. Но теперь даже это не работало. Формулы распадались в уме, не складываясь в решение. Она сжала виски, пытаясь физически остановить хаотичный поток мыслей, но единственным результатом стала нарастающая, монотонная боль, отдававшая в самые винтики ее сознания. Комната, когда-то бывшая безразмерным полем для творчества, внезапно сжалась до размеров клетки, и решетками в ней служили разбросанные повсюду детали ее рокового изобретения.