Цена крови

Джейран едва успела уйти за колонну, как короткая очередь из "Скорпиона" прошила каменную облицовку там, где секунду назад была её голова. Пыль осыпалась ей на плечи. Она пригнулась, перевела дыхание, сместилась вдоль колонны и вышла с другой стороны, держа пистолет двумя руками. Как только силуэт стрелявшего снова показался из-за угла, Джейран выстрелила два раза — коротко и точно. Тело упало с сухим звуком. Маркус, Джейран и Инеш двинулись вперёд, контролируя углы. Подойдя, они убедились — противник мёртв. Коридор тянулся дальше, стены серые, бетон местами покрыт старыми трещинами. Воздух был спертый, пахло порохом и горячим металлом. За дверью, прислонившись спиной к стене, стоял Абу-Шахид. Нож в руке, дыхание тяжёлое. Он уже понял: Геворк и Карим — не вернутся. Остальные его люди безоружны. Надеяться на Вазгена бессмысленно — мальчишка сломается при первом крике. Он перебрал варианты быстро. Бежать — некуда. Биться — погибнуть зря. Сдаться — шанс. Убивать фигуру его уровня не станут сразу. А если действительно это турецкие националисты, то договориться можно. Лучше к ним, чем к местной полиции — те сдадут израильтянам без колебаний. Он поднял голову, вдохнул и крикнул по-турецки: — Я сдаюсь! Не стреляйте! Нож он положил на стол. Медленно вышел в коридор, ладони открыты. Перед ним стояли трое в чёрных масках и бронежилетах. Пистолеты с глушителями — на линии прицеливания. Две фигуры — женские, это его удивило. — Кто-то ещё есть в здании? — спросила одна из женщин на турецком. — Трое, — ответил он спокойно. — У одного пистолет. Но стрелять он не станет. Где-то в глубине здания раздались резкие голоса по-немецки: — Полиция! Всем не двигаться! Маркус, Инеш и Джейран переглянулись. Ситуация менялась. — Пройдемте, — сказал Абу-Шахид. — Здесь есть запасной выход. Он увидел сомнение, добавил: — Мне незачем попадаться властям. Они меня передадут сионистам. С вами я могу договориться. Джейран чуть усмехнулась: — Веди. Но если обманешь — будешь мечтать об израильской тюрьме. Абу-Шахид кивнул и пошёл, не оглядываясь. В это время бойцы группы TOR шаг за шагом зачищали помещения похоронного агентства. Они двигались чётко, молча, контролируя каждый проём. В комнате с гробами они нашли Вазгена и двух ливанцев. Те стояли на коленях, ладони сомкнуты на затылке. — Осторожно… В гробе бомба, — сказал Вазген, глядя на них снизу вверх. Голос дрожал, но слова были ясные. Старший группы поднял рацию: — Вызвать сапёров. Помещение под контролем. Вазген закрыл глаза. Он вспомнил старую молитву, которую дед произносил перед сном. Он шепнул её без звука. Его борьба закончилась.

***

В ресторане «Севан» горели мягкие лампы, столы были почти пусты. За окнами уже темнело, и слабый свет улицы отражался в стекле, будто дальний огонь где-то в горах. На фоне играла старая армянская мелодия — тихо, без слов, только струнные. Торос Погосян сидел неподвижно, слегка наклонившись над пустой бутылкой коньяка. Широкие пальцы лежали на скатерти, но он не шевелился. Взгляд был усталым, не злым — просто тяжёлым. Питер Кляйн сидел напротив. Он тоже молчал. В таких разговорах слова обычно приходят не сразу. Через несколько минут Торос спросил негромко, будто боясь лишнего звука: — Что будет с Вазгеном? Питер отвернулся на секунду, словно собирая точный ответ: — Я не судья и не прокурор. Но смертную казнь у нас отменяют. Думаю… лет пятнадцать. Сотрудничает, раскаяние есть. Турки к этому отнесутся спокойно. Для всех это… приемлемо. Снова наступила тишина. Музыка в зале будто отдалилась. Торос чуть кивнул. — В диаспоре говорят, Абу-Шахид пропал. Не нашли ни тело, ни след. Питер спокойно ответил: — Да. Его и не ищут. И Гюнеш с её группой тоже. Кому-то так удобнее. Убийство Шнайдер повесили на Микаеляна. Дело закрыто. Бумаги сходятся. Торос выдохнул медленно, будто от него ушла часть старой тяжести. — Не хотят шумихи, — сказал он почти шёпотом. — Всё, что было… лучше оставить под землёй. Питер не спорил. Это было правдой. Торос помолчал ещё немного, потом сказал так же тихо, но уже с заметным теплом в голосе: — Твой Олаф приходил. Просил руки моей Ануш. Оказывается, они давно знакомы… скрывали. — Он посмотрел прямо на Питера. — Как думаешь, доверить ему мою внучку? Питер слегка улыбнулся — редкое выражение на его лице. — Олаф — надёжный. Если он что-то взялся хранить — он это хранит. Он не из тех, кто бросит. Торос кивнул. На этот раз уверенно. — Хорошо. Значит… свадьба. На фоне тихо играли струны — спокойные, без траура, без радости. Просто время шло дальше.

***

Джейран стояла у раскрытого окна, слегка касаясь пальцами прохладного карниза. Летний воздух тянул с улицы запах кофе, булочек и прогретого камня. Снизу доносились голоса — кто-то смеялся, кто-то спорил, играла уличная скрипка. Париж жил легко, без тени того, что происходило в головах людей в этой квартире. Она любила этот город. Не так, как любят родину — спокойной любовью за дом и землю. Нет. Париж для неё был чужим, но именно поэтому он был спасением. Город, где можно раствориться, стать тенью, начать заново. Но для начала — нужно было закончить старое. — Я ухожу, — сказала она вслух, глядя на мост через Сену. Сильвио сидел за низким столиком и ел пахлаву маленькими аккуратными кусочками, как человек, привыкший никуда не торопиться. Он выглядел так, будто услышал самое обычное сообщение — о погоде или покупке нового пальто. Он лишь поднял глаза. — Ты же понимаешь, — сказал он спокойно, — что покидающий Организацию оставляет Францию. Официально и навсегда. Джейран отошла от окна и медленно прошла через комнату. Она села напротив. — Понимаю, — сказала она. — И всё равно ухожу. Я сделала, что должна. Дальше… не будет. Родители заслуживают покоя. Сильвио чуть кивнул. — Решение принято. Значит, так и будет. Мы подготовим тебе документы. Ты исчезнешь тихо. Некоторое время они просто молчали. Музыка со скрипкой на улице за окном будто стала ближе. Джейран поднялась и наклонилась, обняв Сильвио. Обняла не как соратника, не как связного — как друга. — Спасибо, — прошептала она. Сильвио мягко похлопал её по плечу и сказал без торжественности, просто искренне: — Мы будем по тебе скучать. Она выпустила его из объятий, отступила на шаг и снова посмотрела в окно. Париж продолжал жить — спокойно, ровно, красиво. Впервые за долгое время Джейран позволила себе улыбнуться.

***

Абу-Шахид шёл по узкой пыльной улице. Низкие дома, тянущиеся тени, запах жареного риса и дыма от дешёвых сигарет. Он давно перестал оборачиваться — Организация спрятала его хорошо. Он сделал, что должен был: рассказал всё, что знал. Сделка была честная. Он почти дошёл до дома — серой двухэтажной постройки с железной дверью. На углу он случайно задел плечом женщину в чёрной чадре. Она тихо извинилась на местном диалекте и продолжила путь, не оборачиваясь. Абу-Шахид сделал ещё шаг — и ноги подкосились. Мир дрогнул. Солнце на мгновение стало белым пятном. Он упал на колени, хватая воздух. Пальцы похолодели. В груди стянуло. Яд. Он понял сразу — без надрыва, без удивления. Только короткая мысль: Сионисты всё равно нашли. Он попытался подняться — не смог. Пыльная дорога приблизилась к лицу. Голоса людей вокруг стали отдалённы, как будто через воду. Последнее, что он увидел — силуэт той же женщины в чадре. Она стояла неподалёку, будто ждала, пока он перестанет двигаться. Затем темнота накрыла его окончательно.