Цена крови

Утро в тихом районе Лихтенфельса было обманчиво безмятежным. Тонкие полоски облаков медленно плыли над аккуратными двухэтажными домами с черепичными крышами и ухоженными палисадниками. Тишину нарушал только шорох листвы да редкий лай собак, доносившийся издалека. Фургон почтовой службы стоял у обочины, слегка выдвинувшись носом вперёд, будто собирался в путь. На его боку красовалась эмблема Bundespost Bergmaria. За рулём сидел высокий мужчина с резкими восточными чертами — армянскими, если бы кто-то всмотрелся. Он наблюдал за тем, как по мостовой плавно отъезжала серая "Опель Рекорд", за рулём которой сидел мужчина, а на заднем сидении виднелся пассажир. Внутри фургона, в тесном отсеке за кабиной, на скамье сидели двое. Молодой мужчина с орлиным профилем, по имени Геворк, пристально глядел на девушку — блондинку лет двадцати, в светлом плаще и с коробкой в руках. Она была явно не из их мира: лицо хрупкое, губы поджаты, пальцы дрожали. — Ты всё помнишь, что должна сделать? — спросил Геворк негромко, почти шёпотом, глядя ей в глаза. Девушка кивнула. — Хорошо. — Он отвернулся. — Иди. Она открыла боковую дверь, на мгновение замерла на пороге, как будто что-то в ней боролось, но потом вышла и направилась к дому напротив. Кабина вздрогнула — Геворк пересел к водителю, к Вазгену. Они смотрели, как девушка уверенно, почти храбро, прошла по дорожке и позвонила в дверь. На пороге показалась женщина в платке, лет пятидесяти, с усталым, но доброжелательным лицом. Эльза что-то сказала, протянула коробку. И в этот момент из-за угла снова вывернула та самая "Опель". Вазген резко выдохнул и сказал: — Он вернулся. — И пусть, — тихо ответил Геворк. — Даже лучше. Ждать не придётся. — А Эльза? Она не уйдёт вовремя. Геворк пожал плечами. — Её проблема. "Опель" остановился у тротуара. Из него выскочил мужчина в кожаном плаще, не дожидаясь, пока водитель заглушит мотор. Он быстро пошёл к дому, не замечая ни фургона, ни стоящих в нём. Геворк уже держал в руке небольшой чёрный пульт. Он поднёс его к окну, словно хотел в последний раз посмотреть в глаза смерти. Эльза обернулась — уже сделав своё, она собиралась уходить, но... Щелчок. Мир взорвался. Вспышка света и треск — не хлопок, не грохот, а будто сам воздух порвался. Посылка, набитая гвоздями и взрывчаткой, разнесла женщину в платке на куски. Мужчина в плаще, стоявший ближе всех, отлетел к забору, и его голова хлёстко ударилась о кирпич. Но Эльза... Эльза выжила. Её отбросило на мостовую. Впившиеся в тело раскалённые гвозди обуглили кожу, вспарывали плоть. Она кричала, как кричат только в аду. Больше не от боли — от ужаса, от предательства, от невозможности повернуть назад. Геворк смотрел на неё без эмоций. — Поехали, — сказал он. Вазген молча включил передачу. Фургон медленно двинулся с места, сливаясь с улицей, как будто и не стоял там вовсе. Они уезжали вглубь города, где через несколько часов на месте взрыва начнут работать криминалисты и где газеты напишут: "Теракт в Лихтенфельсе. Двое погибших, одна в тяжёлом состоянии. Мотив — неизвестен". Но для Геворка и Вазгена всё было ясно. — Наши братья отомщены, — сказал Геворк, будто ставя точку.

***

В комнате пахло сандалом, дорогим виски и чем-то ещё — отголоском ночи, в которой не было ни сна, ни любви. Джейран Гюнеш сидела на диване в прозрачном пенюаре, не пытаясь прикрыться. На ней не было стыда, как и тайны — перед сидящим напротив мужчиной ей нечего было скрывать. Он уже видел её во всех обличьях. И всё же, Сильвио был растерян. Он не знал, с чего начать. Джейран молчала, наблюдая. Она знала, если он пришёл так рано, значит дело серьёзное. Иначе он бы не тревожил её после ночи, проведённой с тем ужасно пахнущим банкиром, связанным с чешскими структурами. Она не была женщиной Востока в привычном смысле. Нет, её давно вырвало из пыльной шелковой клетки традиций. Родители — отец, дипломат старой школы, и мать, всегда держащая спину прямой на всех приёмах — мечтали, что дочь станет достойной представительницей семьи. Но Джейран всегда влекло другое: опасность, страсть, импульс, огонь. В университете в Стамбуле она вступила в националистическую студенческую группу, мечтая возродить величие их страны. Но разочаровалась быстро — там царили мужчины, а женщин пускали только в пропагандистские отделы и на кухню. Когда отец, не выдержав очередного скандала, отправил её в Париж, он думал, что спасает репутацию семьи. На самом деле он дал дочери билет в ту жизнь, которую она хотела. Здесь, среди кафешек на Монмартре и полутёмных квартир, пахнущих дорогим табаком и страхом, она наконец стала собой. И однажды к ней пришёл Сильвио — со своим вежливым итальянским акцентом, своими серыми глазами и предложением, от которого не отказываются. Сильвио наконец собрался. — Твои родители погибли, — произнёс он сдержанно. — Несколько часов назад. Подрывное устройство. Террористка-смертница. Он посмотрел на неё, ожидая реакции. Джейран смотрела в угол комнаты. Ни крика, ни дрожи в губах. Только замирание, словно кто-то нажал паузу. Прошло несколько долгих секунд. Потом она встала, медленно подошла к столику с виски, налила полный бокал и выпила залпом. — Это связано со мной? Или с Организацией? — спросила, не глядя на него. Сильвио покачал головой. — Пока не знаем. Всё слишком… чисто. Удар профессиональный. Но ни одной записки, ни одного лозунга. Она вернулась на диван, снова скрестила ноги, и только теперь в её лице появилось что-то живое — гнев, решимость, сталь. — Я найду этих ублюдков, — сказала она. — Это мой долг. Кровь за кровь. Сильвио кивнул. — Но ты не сможешь поехать на похороны. В Стамбуле слишком много тех, кто ищет тебя. Если покажешься — сожгут живьём. Она закрыла глаза. И он понял: ей больно. Очень. Но она не позволит себе заплакать в его присутствии. Сильвио поднялся. — Я вернусь завтра утром. К тому времени многое будет известно. Он пошёл в прихожую. Хлопок двери. Тишина. И только тогда, когда в квартире больше не осталось никого, Джейран согнулась на диване. Слёзы вырвались наружу — беззвучные, неистовые. Не от боли даже. От злости, от бессилия, от того, что даже сейчас — она не может быть просто дочерью, потерявшей родителей. Её мир не знал такой роскоши. Он знал только месть.

***

Госпиталь Святой Марии, Лихтенфельс, вечер того же дня Питер Кляйн давно привык к виду крови, к изуродованным телам, к вонючему запаху смерти. В маленькой Бергмарии, разрываемой волной политического террора, он служил в госбезопасности и страх, гнев и боль стали обычными спутниками его дней. Но сегодня в больничной палате, пахнущей йодом, потом и болью, что-то не давало ему покоя. На койке лежала Эльза — юная, с обезображенным лицом, перемотанным бинтами. Взрыв, устроенный ею же, унес жизни консула и его жены. Им повезло. Они умерли мгновенно. Она — осталась. Ослеплённая, покрытая ожогами, с осколками гвоздей в теле. И если она выживет, то уже никогда не будет прежней. Ни физически, ни внутри. Питер смотрел на неё и никак не мог понять: зачем? Почему молодые девушки с лицами, на которых ещё вчера могла бы жить улыбка, становятся марионетками в руках фанатиков? Он слышал, как в коридоре скрипнули шаги. В палату вошёл доктор Дитрих, мужчина с прямой спиной и глазами, в которых Питер прочёл раздражённое терпение. — Когда она сможет говорить? — резко спросил Питер. Доктор посмотрел на него долго. Словно не на следователя, а на нечто неприятное, прилипшее к подошве. — Герр Кляйн, — произнёс он сдержанно, — вы понимаете, что она чудом жива? У неё ожоги третьей степени, осколочные раны, контузия. Её едва удалось стабилизировать. Никаких разговоров. Ей нужен покой. — А вы понимаете, что она террористка?! — сдавленно, почти срываясь, произнёс Кляйн. — Она убила двоих людей! У неё были сообщники. И если мы не найдём их, будут новые взрывы. Новые смерти. Я обязан её допросить. — Вы, герр Кляйн, — спокойно сказал доктор, — не будете кричать в моей палате. Здесь не ваш допросный кабинет. Он подошёл к окну, глядя куда-то вдаль, а потом, не оборачиваясь, добавил: — Тридцать восемь лет назад, в этой самой палате, на меня орал офицер гестапо. Он требовал допросить раненую девушку из Сопротивления. Хотел знать, где ее товарищи. И знаете, вы сейчас похожи на него. Очень. Только вы не так страшны. Кляйн сжал кулаки. На висках выступил пот. Его глаза метнулись к доктору, полные едва сдерживаемой ярости. — Я — не гестапо. Я служу Бергмарии. — А я служу живым людям, — спокойно ответил Дитрих. — В этой больнице я главный. Не вы. Не ваше ведомство. И пока она в моей палате — вы будете ждать за дверью. Как все. Питер вспыхнул. Лицо его налилось кровью. Он шагнул к двери, но на пороге всё-таки остановился и повернулся. — Если она умрёт до того, как я её допрошу… — сказал он тихо, глядя доктору прямо в глаза. — Вы узнаете, кто страшнее: я или тот ваш гестаповец. Доктор не ответил. Только подошёл к Эльзе и поправил одеяло на её груди. В этом движении было больше власти, чем во всех окриках и угрозах Питера. Кляйн вышел. Дверь за ним захлопнулась. И в палате снова наступила тишина.