Цена крови

Сильвио Венутти сидел на веранде кафе в Латинском квартале и медленно пил чёрный кофе, не добавляя ни молока, ни сахара. В глазах у него отражались прохожие — от студентов до туристов, от продавцов газет до старух с собаками. Он выбрал столик у стены, так, чтобы спиной быть прикрыт и иметь обзор на две улицы сразу. Профессиональная привычка. В его работе до старости доживают только параноики и те, кто не забывает проверять, кто идёт позади. А до старости было далеко. Сильвио только исполнилось двадцать шесть. Местные левые обожали его. Умный, обходительный, с бархатным итальянским акцентом, вечно углублённый в судьбы угнетённых. Он читал лекции о деколонизации, палестинском сопротивлении, обличал капитализм и служил живым укором "имперским машинам подавления". Никто бы не заподозрил, что под шелестом академических дискуссий скрывается боевик — оперативник крупной международной антикоммунистической организации, внедрённый в университетскую среду Западной Европы. Париж — сердце западной интеллигенции и рассадник идеализма, левого радикализма и юношеского максимализма — был для него не просто полем, а шахматной доской. Он давно уже знал: истинная сила — в информации и в доверии. И то, и другое он умел зарабатывать. За последние два года с помощью его данных удалось сорвать несколько операций террористов. Баскские сепаратисты, готовившие похищение испанского промышленника, погибли при, казалось бы, случайной аварии — в их машину въехал гружённый цементом грузовик. Случайно конечно. Расследование быстро свернули. Хоронили их в закрытых гробах. Во второй раз на кону стоял еврейский культурный центр. Хотя Организация была далека от симпатий к Тель-Авиву, об планах террористов всё же было сообщено через цепочку посредников. Через неделю полиция накрыла склад оружия в пригороде Парижа. Целая ячейка бежала в Южный Йемен, оставив недописанные манифесты и пустые квартиры. Но настоящей победой Сильвио стала Джейран. Её огонь, её бесстыдная женственность и внутренняя ярость идеально подходили для работы. Она была слишком свободной для ультраправых группировок, но именно это делало её неотличимой в левом радикальном болоте. В университетской среде её воспринимали как свою — светская, дерзкая, красивая восточная девушка с анархическим нравом. Никто не задавал лишних вопросов. Зато у неё были доступ, уши и… губы, способные ублажать. Она начинала как "медовая ловушка" , но оказалась больше, чем просто приманка. Джейран знала, как держать пистолет, как читать карту, как уйти от слежки. С ней не нужно было объяснять дважды. Она не просила о защите, не спрашивала, зачем — она действовала. Сильвио отставил чашку и, не оборачиваясь, покинул кафе. Он всегда платил заранее — чтобы уйти, не привлекая внимания. В сквере напротив показалась Валери. Безупречно одетая, как и всегда, в очках и с книгой под мышкой. В Латинском квартале все знали, что она его любовница. Их страстное объятие среди деревьев никого не удивило. Париж к такому привык. Когда они углубились в парк и убедились, что рядом никого нет, Сильвио заговорил тихо: — Джейран хочет найти убийц своих родителей. Лично. Валери чуть нахмурилась, но лишь на секунду. — Запрещать ей — бессмысленно, — ответила она. — Я бы тоже не стала слушать приказы в её положении. Она помолчала, потом добавила: — Но тебе там делать нечего. Ты засветишься. Пусть с ней поедут Инеш и Маркус. Они надёжны. Пусть ведут, наблюдают, помогают. Сильвио хотел возразить. Он вспыхнул — не громко, но внутренне. Ему казалось, что он должен быть рядом. Он вербовал её, он поверил в неё. Но Валери посмотрела на него так, что любые слова застряли в горле. Он кивнул. — Хорошо, — сказал он. Они шли дальше по летнему Парижу, среди шуршащих листьев, как будто обсуждали вечернюю оперу или выбор вина. На самом деле они обсуждали войну

***

Питер Кляйн сидел в приёмном покое и уставился в бежевую стену с облупившейся краской. Сутки прошли с момента теракта, а Эльза Шнайдер так и не пришла в себя. Доктор Дитрих по-прежнему отказывался давать хоть какие-то прогнозы, и в этом отказе слышалась тревожная тишина, хуже любого диагноза. Питер всё больше ощущал: дело уходит в тупик. Почтовый фургон, замеченный у места преступления, оказался угнан в Соннефельсе за двое суток до взрыва. Взрывчатка — чешская "Семтекс", распространённая среди леворадикальных группировок от Лиссабона до Гамбурга. Питер знал это слишком хорошо. Он держал в руках останки таких устройств не раз — и почти всегда оставался ни с чем. Гвозди — куплены самой Эльзой в строительном магазине, где продавец даже пошутил: "Девушка, вы точно знаете, как с ними обращаться?" И самое странное — никто не взял на себя ответственность. Ни турецкие ультранационалисты, ни армянские подпольщики, ни греческие леваки. Политический террор всегда любит громкие заявления, но в этот раз была гробовая тишина. А это означало только одно: они не закончили. Они готовят нечто большее. И оно случится скоро. Гулкие шаги вырвали его из мыслей. Питер поднял голову и увидел, как к нему быстро идёт Олаф — его подчинённый, с лицом, на котором читалось: есть. Олаф сел рядом, тяжело выдохнул: — Есть новости. — Говори, — коротко бросил Питер. — Подруга Шнайдер рассказала, что у неё был парень. Она — художница, нарисовала его фоторобот. Я узнал его сразу. Это Геворк Микаелян. Питер облегчённо выдохнул, впервые за долгое время. — Микаелян… Значит, от разбитых окон — к убийствам, — пробормотал он. Он помнил Микаеляна. Ливанский армянин, эмигрировавший в Европу, постоянно вращавшийся в кругах, связанных с антиправительственными и, особенно, антитурецкими акциями. Микаелян впервые попал в поле зрения полиции после того, как разбил окно в турецком посольстве. Тогда дело ограничилось штрафом. Питер и Олаф сами его допрашивали — хамоватый, но не глупый. Не фанатик, скорее — профессионал с политической мотивацией. — Я знаю, к кому идти. Есть у меня один старик в армянской общине. Не болтает, но если прижать правильно — заговорит. Я займусь. А ты оставайся здесь. Как только Эльза очнётся — спроси про Микаеляна. Где он бывал, что говорил, были ли другие имена. Олаф кивнул, потом скривился: — А если Дитрих меня к ней не пустит? Питер усмехнулся безрадостно: — Разрешаю прострелить ему колено. Давно мечтаю. Только не убей — пригодится ещё. Он встал, накинул плащ и направился к выходу. Олаф проводил его взглядом, криво усмехнулся и пробормотал себе под нос: — Я бы предпочел бы сразиться с вооружённым бандитом, чем с доктором Дитрихом. Больничный коридор снова погрузился в тишину. Но Питер знал: у них теперь есть один след. И на войне против невидимых врагов — это уже почти победа.

***

Поезд мчался сквозь летнюю Европу, унося троих агентов вглубь Бергмарии. В купе стояла тишина. Сквозь окно пробегали поля, леса, деревни — неясные пятна, будто нарисованные акварелью. Джейран сидела у окна, глаза её не отрывались от пейзажа, но смотрела она не на поля. Перед ней всплывали лица — отца, матери. Последний разговор, последнее слово. "Мне стыдно, что у меня такие родители". Она сказала это на эмоциях, вспылив, когда родители неожиданно приехали в Париж и застали в её квартире вечер с дымом, вином и спорной музыкой. Сказала не со зла. Но отец тогда молча надел пальто и ушёл. Мать задержалась в дверях, взгляд у неё был как у женщины, потерявшей что-то большее, чем просто вечер. Джейран тогда не побежала за ними. И теперь, возвращаясь в Бергмарию, в Лихтенфельс — город, где их убили, — она чувствовала, как это слово прожигает изнутри сильнее, чем любой нож. — Представь себе, — голос Инеш вырвал её из тяжёлых мыслей, — Маркус клеит двух итальянок из соседнего вагона. Она села напротив и, склонив голову, театрально закатила глаза. — Как будто Женевьева в Париже не ждёт его. Он же снова вляпается в скандал. Джейран, несмотря на внутреннюю тьму, не удержалась от короткой улыбки. Да, Маркус был таким. Вечно влюблённый, вечно на грани скандала. Его уже пару раз вытаскивали из гостиниц и полицейских участков — и всегда Сильвио прикрывал его, словно неутомимую младшую версию самого себя. Это, впрочем, было выгодно: кто заподозрит в ловком американце, бегущем по Монмартру в одном белье после неудачной ночи, боевика одной из самых жёстких антикоммунистических организаций? У Маркуса были связи. Будучи писателем и переводчиком, он был завсегдатаем дипломатических раутов, нравился и супругам послов, и их дочерям. А главное — никто не задавал лишних вопросов. Инеш была полной его противоположностью. Дочь чиновника салазаровской Португалии, она рано поняла, что благородство — это не флаг, а личный выбор. После революции её семья бежала во Францию, и отец через старых знакомых устроил её в университет. Один из этих "знакомых" был из Организации. Она согласилась "время от времени помогать". Но со временем стала частью ячейки. И не только как медик. Инеш умела выслушивать. Она была тем редким человеком, с которым можно было говорить не о деле, а о душе. Именно поэтому сейчас она заговорила мягко, но уверенно: — Послушай, — сказала она, — твои родители знали, что ты их любишь. Джейран вздрогнула. — Откуда ты знаешь? — спросила она хрипло. Инеш потянулась к своей дорожной сумке и достала запечатанный конверт. — Несколько месяцев назад ко мне в Париже приезжал твой отец. Он запомнил меня с той вечеринки. Она протянула письмо. — Он просил передать это. Только тогда, когда ты будешь готова. Джейран медленно взяла конверт. Бумага была плотной, кремовой. Почерк — отцовский, аккуратный, чуть старомодный. Она провела пальцами по линии клея, но не вскрыла. Вместо этого засунула его в рюкзак, глубоко, под запасной пистолет и перевязочный пакет. — Прочитаю, когда всё закончится, — сказала она. — Когда найду тех, кто это сделал. Инеш не стала спорить. Поезд мчался дальше. И где-то впереди, за зелёными холмами и чистыми станциями, их ждал Лихтенфельс. И чужая земля, ставшая чужим фронтом.

***

Торос Погосян в армянской диаспоре был почти мифом. Про него рассказывали, что он сражался с турками и русскими ещё до Первой мировой. Будто бы во время Балканских войн он один разоружил и пленил сотню турецких солдат. Позднее, уже в армии молодой Республики Армения, он воевал и с грузинами, и с азербайджанцами. А когда в Ереван вошли красные, Торос пересёк горы и оказался в Европе — как многие, кто не принял ни поражения, ни идеологии. В Бергмарии он прожил десятилетия. В тени, но уважаемым человеком. Во Вторую мировую к нему приходили люди из Абвера. Просили — подними восстание в Армении. Он отказал. И оказался в концлагере. Там же, по воле случая, оказался и маленький Питер Кляйн. Несмотря на разницу в возрасте, они сдружились — как это бывает между людьми, для которых надежда остаётся единственным правом. Когда Питер вошёл в ресторан "Севан", тёплый аромат шашлыка, приправ и коньяка ударил в лицо. Почти мгновенно к нему подошла девушка с прямой спиной и пронзительным взглядом. — Герр Кляйн. Дедушка ждёт вас. Пройдёмте. Она провела его мимо накрытых столов вглубь зала. Там, у окна, за бутылкой коньяка и пустой рюмкой, сидел Торос. Он был всё тем же — старым, упрямым, будто высеченным из камня. Услышав шаги, он взглянул на Питера, что-то пробормотал по-армянски. Девушка кивнула и ушла. Питер сел напротив. Они молчали. Торос смотрел в окно, на реку за стеклом, будто где-то там, за водой и сумерками, оставались его прошлые войны. Потом заговорил — низким, усталым голосом: — Я стар. Я воевал долго. Но никто не скажет, что Торос Погосян убивал безоружных. Я солдат. Не мясник. Он налил себе и Питеру по рюмке. — Так я и сказал посланцу Гитлера. Я не люблю евреев.. Но то, что делал Гитлер — было тем же, что турки делали с моим народом. И я отказался. За это три года в лагере. Но я могу смотреть в зеркало. Он замолчал, выпил. И продолжил: — Эти убийства… дипломатов… глупость. Мы делаем из турков мучеников. Политики могут не любить друг друга, но убей одного — и они встанут плечом к плечу. Молодёжь не понимает этого. Горячие головы. Думают, если у них пистолет — они герои. Не слушают стариков. Считают, что мы сошли с ума. Он опустил взгляд в рюмку, будто там был не коньяк, а прошлое. Питер ждал. Он знал: главное — не перебивать. — Мой внук Вазген... — голос стал глуше. — Один из таких. Хороший мальчик. Был. Потом появился этот Микаелян. Геворк. Запудрил ему голову, превратил в "борца". — Ты знаешь, где они сейчас? — спросил Питер. — Нет, — покачал головой Торос. — Вазгена я не видел почти год. Только слышал: квартиру они снимали на Левом берегу. У вокзала, вроде бы. Там, где рынок. Питер кивнул, уже поднимался со стула, когда Торос остановил его: — Подожди. Он взял в руки бутылку. — Этот коньяк мне подарили армянские актёры. Приезжали с гастролями, специально заехали. Благодарили — за то, что я отказался работать на немцев. За то, что не дал опозорить свою борьбу. Я не прошу тебя защищать Вазгена. Если он виноват — пусть отвечает. Но... спаси его от самого себя. Не дай ему пасть на дне, откуда не вылезти. Питер посмотрел на старика. Он видел в этих глазах не страх, а усталость — и надежду. Остаточную, почти угасшую. — Помогу, — тихо сказал он. — Обещаю. Торос ничего не ответил. Просто кивнул — будто поставил точку в длинной главе своей жизни.