Час волка

1.

      Я не хотел ее убивать.       Она была всего лишь испуганной беззащитной женщиной, забившейся в угол моей кладовки. Женщиной с тонкими слабыми руками, дрожащим голосом и изуродованным болезнью телом. Могла ли такая как она причинить кому-то вред? Кому-то, кто намного больше и сильнее ее? Кому-то вроде меня? Не знаю. Но одна только мысль о том, что внутри этой хрупкой оболочки может скрываться монстр, рождала во мне страх. И именно страх заставил меня нажать на курок. Одно неосторожное движение. Просто случайность. Я не хотел.       Ее голова разлетелась на куски, как арбуз, ошметками повиснув на полках и на набитых хламом коробках. А синий свитер на моей груди сделался красным, и горячим и липким. Я закрыл глаза, чувствуя, как по лицу тонкими ручейками стекает чужая кровь. Вот и все. Вот и…       Все.       Страх вырвался наружу неожиданно: поднялся вверх по горлу, на мгновение перекрыв дыхание, а потом выплеснулся изо рта вместе с остатками непереваренной еды и желчи. Кровь смешивалась с рвотой, на глаза навернулись невольные слезы. А нечто все продолжало скручивать меня изнутри, пока я стоял, прижавшись к перемазанной кровью стене. До тех пор, пока организм уже не мог исторгать из себя что-то, кроме сухих беззвучных спазмов; до тех пор, пока там — в районе солнечного сплетения; в месте, где, как говорят, и рождается страх — не осталось ничего, кроме странной болезненной пустоты.       И только тогда я понял, что в комнате не один.       Его долговязая фигура едва помещалась в дверной проем. Он смотрел как всегда сурово, вид у него был мрачнее, чем обычно, но он не произнес ни слова. Не задал вопросов. Впрочем, все было понятно без слов. Мы оба знали, что будет так. Надеялись, конечно, что повезет, что все обойдется; что, может, и нет никаких Гостей, а если и есть, то только где-то там, далеко, по ту сторону телеэкрана… А потом пришла она, эта женщина. И надежда умерла вместе с ней.       Он отвел меня на кухню, толкнул на табурет. Стал шарить по шкафам, без труда дотягиваясь до самых верхних — роста в нем было, наверное, метра два. А может и больше. Я не знал его имени и поэтому мысленно называл просто Высоким. Он, тем временем, засунул руку на полку одного из самых дальних шкафов, пошерудил там и вытащил на свет бутылку. Водка. Заначка старая, я о ней и не помнил. Может быть, еще отцовская… Высокий кивнул и поставил на стол две стопки. Налил. Сначала мне, потом себе. Выпил залпом. Совсем не поморщился. Похлопал меня по спине, мол, держись, парень. И так же молча вышел из комнаты. Я пить не стал. Посидел за столом еще какое-то время, пока дрожь в руках не прошла, а потом вышел в коридор. Оттуда — в ванную. Смыл с себя кровь и рвоту, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале — ничего хорошего там уже давно не было. А потом взял ведро и швабру.       Кладовку мы вдвоём отмыли за один день. Труп завернули в пакеты и, когда солнце село, сожгли на заднем дворе, а останки присыпали землей. Вместо надгробия положили камень. Когда закончили, Высокий вынул из нагрудного кармана пачку сигарет. Достал одну, помял в пальцах, закурил. Я молча смотрел как в темноте ночи мерцает красный огонек, и думал: она, девчонка эта, была Гостем, но… Что если и человеком когда-то была тоже? От этой мысли становилось тошно. А вдруг я ошибся? Но она подходила по всем признакам. А что, если это лишь совпадение? Нет, таких совпадений не бывает. Мысли метались как обезьяны в клетке и я не мог заставить их успокоиться. Никак не мог. А потом услышал:       — В попытке найти монстра, главное — не убить в себе человека. — Высокий произнес это отрешенно, будто бы слова выскользнули из его рта случайно, сами собой. — Вижу, что совесть тебя мучает. И хорошо, что так. Значит не все еще потеряно. Человечность — последнее, что у нас осталось. Если и ее проебем, станем хуже зверей. Ты главное помни об этом, Домовладелец. Или как там тебя по имени?.. А впрочем ладно, похуй уже.       Он бросил окурок на землю. Красный огонек мигнул искрами и погас под подошвой ботинка. И мы вернулись в дом. А потом пили весь остаток ночи, как проклятые. Мешая водку с пивом. И настоящее с прошлым.

2.

      Когда я проснулся, еще была ночь.       Или уже была ночь.       Я не знал. Понимал только, что что-то меня разбудило.       Сел. К горлу тут же поднялась тошнота, руки ходили ходуном как у запойного алкоголика, а в висках стучало. Может, и не стоило мешать водку с пивом…       Я пошарил рукой в одеялах и пальцы, к облегчению, нащупали холодный металл. Заснул в одежде и с оружием в руках! Хорошо хоть, что оно стояло на предохранителе и я не снес себе голову во сне. На секунду меня охватило чувство благодарности к моему высокому постояльцу — он ведь мог запросто вышвырнуть меня из собственного дома в момент пьяного угара, завладеть оружием или просто сделать со мной то же, что я сделал с той несчастной кассиршей… Но он не сделал ничего. Более того, что-то мне подсказывало, что именно Высокий дотащил меня до кровати.       В голове адски стучало и, застонав, я обхватил ее руками. Но стук не прекратился. И тогда я понял, что стучали не внутри моей головы, а снаружи. Кто-то барабанил в дверь.       Пол под ногами закачался, когда я вывалился в коридор и побрел в прихожую, уверенный, что пошлю к черту любого, кто бы не был за дверью. Я и в прежние времена не любил принимать гостей, а сейчас и подавно. Местные считали меня отшельником, но так было даже лучше. Спокойнее. Я не нуждался в обществе так же, как и оно не нуждалось во мне, и все, что связывало меня с внешним миром — это старенький телевизор в спальне. Этого было достаточно. По крайней мере, так было раньше. Теперь же реальность диктовала новые правила…       Я прижался к глазку.       По ту сторону стоял мужчина. Нет, пожалуй, тут бы больше подошло слово мужик. Заросший черной бородой едва ли не до самых бровей, в поношенной клетчатой рубашке, он производил впечатление бездомного, и поэтому я смог выдавать из себя единственный верный, как мне показалось, вопрос:       — Чего надо?       И он начал говорить. А я старался его слушать. Правда старался, пытаясь заставить работать отравленный алкоголем мозг.       — …у меня ведь и ружье было, — говорил Бородач. — Только где оно теперь? У них. Они ж меня из собственного жилья выгнали. Я бежал, а они стреляли мне по пяткам. Такое вот у них развлечение. Истреблять надо их, Гостей этих. Всех до единого. Тут либо мы их, либо они нас, смекаешь? Ты-то мужик нормальный, понимать должен. Вдвоем с тобой нам всяко сподручней будет, чем в одиночку. Что скажешь?       Я не ответил. Попытался приглядеться к Бородачу, но в ночной темноте увидеть хоть что-то было сложно, и я уже собирался отправить его восвояси, когда в голову вдруг пришла мысль: если я впущу его, то мне больше не придется стрелять в кого-то самому. Он вроде как с Гостями бороться собирается? Вот пусть и сделает всю грязную работу. В тот момент мой отупевший от похмелья мозг решил, что это идея отличная, и я открыл дверь.       Мужик вошел. Оглядел сначала дом, потом меня и, наконец, задержал взгляд на ружье.       — Добро, Хозяин, — произнес он. — Я сразу понял, что ты не тюфяк. Теперь эти Гости у нас попляшут. Только ты не обессудь, я в пути два дня, с ног валюсь. Мне бы передохнуть, а потом посмотрим, что дальше делать. Пожрать-то у тебя есть че?       — Только пиво.       — Сойдет.       Он усмехнулся и протиснулся мимо меня, быстро исчезнув в глубине коридора. Я проводил его взглядом. И уже хотел было вернуться в спальню, как в дверь снова постучали. Да они там в очереди стоят что ли?       Я вернулся к глазку.       На пороге стоял парень. Ссутулившись, он смотрел себе под ноги, и я видел только копну густых черных волос. Но, услышав возню за дверью, незнакомец вскинулся и его взгляд, наконец, встретился с моим. И я невольно отпрянул. Глаза у гостя были большими и черными, казавшимися бездонными на чересчур бледном, почти синюшном лице.       — Здравствуй? — Голос мягкий, молодой.       — Че надо? — Я не собирался церемониться.       — Ничего такого, просто… — он медленно моргнул, будто вспомнив, что люди хотя бы изредка должны это делать, и добавил: — Я просто ищу место, где смогу найти покой. Только и всего.       — А ты кто такой?       — Это уже не важно, наверное?.. Называй, как хочешь.       — Ты что, в куртке? — Даже в темноте я смог разглядеть, что на ночном визитере было пальто и, кажется, даже не одно. Солнце все больше превращало землю в адский котел, и некоторые даже предпочитали разгуливать голышом, лишь бы спастись от зноя, но чтобы кутаться вот так…       — Холодно… — Он посильнее зарылся лицом в толстый зеленый шарф. — Я не знаю, почему со мной это происходит. Пока другие изнемогают от жары, мне с каждым днем все холоднее… Может быть, я умираю? Не знаю… Но я боюсь. Боюсь снять одежду. Что, если станет еще холоднее? Я этого не вынесу…       Я промолчал. Мне подумалось, что у этого парня не все в порядке с головой. Впрочем, у кого из нас сейчас было иначе?       — Ты не подумай, — снова заговорили по ту сторону двери. — Если не хочешь открывать, то я не буду тебе докучать или умолять впустить меня. Просто пойду дальше. Но перед этим я бы хотел кое о чем попросить. У тебя ведь, наверное, есть оружие? В таком случае, можешь… Можешь выстрелить в меня? Пожалуйста…       Еще несколько дней назад такая просьба повергла бы меня в шок, но сейчас я даже не удивился. Сложно не поддаться депрессивным настроениям, когда вокруг происходит такое. Каждый искал выход по своему. И я бы, конечно, мог помочь ему. Мог бы распахнуть дверь, наставить на него ружье и снести голову вместе с этими большими страшными глазами, взгляд которых пронизывал меня насквозь даже через толстый слой разделявшего нас дерева. Убивать несложно — достаточно пошевелить кончиком одного пальца. Я уже сделал это один раз, значит, смогу и второй. Это ведь так просто. Конечно. Я бы мог.       Но не стал.       Патроны сейчас были роскошью, и я не собирался тратить их на каждого, кто решит расстаться с жизнью за мой счет. Поэтому я протянул руку к дверному замку. Повернул в скважине ключ и открыл дверь, бросив короткое «Проходи». Был ли этот парень монстром? Я так не думал. Может, потому что Гости всеми силами пытались пробраться в дом, а этому было все равно; или, может, потому что только человеческое существо могло помышлять о самоубийстве…       Парень удивленно и даже несколько разочарованно вскинул брови, когда дверь перед ним открылась, словно выстрел в голову порадовал бы его куда больше, но все же осторожно переступил порог и огляделся.       — Низковато у вас, но… Мне подойдет, — заключил он.       — Еще повыпендривайся тут, — буркнул я и закрыл за ним дверь.       — Извини… Спасибо. — парень сложил спрятанные в рукавах свитера ладони лодочкой и поднес к лицу, то ли в попытке согреть их, то ли в молитвенном жесте. И опять уставился на меня этим жутким немигающим взглядом. Его лицо оставалось бесстрастным, но на мгновение я заметил, как зрачки сузились, став почти вертикальными, будто бы он увидел во мне что-то, что его встревожило. Я опустил взгляд. И только сейчас вспомнил, что моя одежда все еще заляпана кровью кассирши. Видок у меня наверняка был дикий.       — Если что-то не нравится — уходи, — произнес я.       Но тот отрицательно покачал головой, и спросил:       — В твоем доме много людей?       — А тебе что?       — Ничего. Не хочу стеснять кого-то.       — В тесноте, да не в обиде. Проходи уже. Я тут с тобой всю ночь торчать не буду. Можешь занять любую свободную комнату, только в спальню мою не лезь. — я махнул рукой. Голова болела так, будто бы кто-то изнутри вбивал в нее гвозди, и мне было плевать, где будет спать этот чокнутый. Впрочем, сейчас мне было плевать вообще на все.       Я добрался до спальни и упал на кровать не раздеваясь, твердо решив не вставать, даже если в мою дверь будет ломиться рота солдат. Впрочем, уснул я почти мгновенно.

3.

      …оно в доме. Медленно ползет по коридорам, прислушиваясь к дыханию спящих, как хищный зверь. Оно охотится. Выбирает жертву. Жадно втягивает носом запах человеческой плоти, пота и табака. И истекает слюной, как голодная дворняга. Тварь переполняет предвкушение. И, не вытерпев больше, она бросается вперед. Протискивается в узкую щель приоткрытой двери, туда где в тишине и темноте слышался отчетливый стук человеческого сердца. И наконец-то — наконец-то! — впивается в мягкое и горячее, в липкое и сладко-соленое, с наслаждением слушая, как лопается кожа и как переламываются, словно зубочистки, человеческие кости. И тварь довольно урчит, чувствуя удовлетворение, греясь в тепле чужой, покидающей тело жизни…       Я подскочил на постели. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле, холодный пот стекал по спине, пропитывая грязный свитер. Воздуха не хватало — я дышал шумно, рвано, как будто только что выбрался из-под завала. Сон. Всего лишь сон. Я жив. Я в безопасности. Я…       В голове загудело, и я сдавил виски руками. Во рту все еще сохранился привкус вчерашней водки, но, по крайней мере, дрожь в теле прошла, а пол уже не ощущался палубой корабля. Значит, жить буду. А вот пить в таком количестве — больше никогда. И сколько же я проспал? За окнами было светло и, судя по тому, как ложились лучи на противоположную стену — рассвело уже давно.        Я выглянул в коридор. Там никого не было, только солнце светило сквозь занавески обманчиво ласково, роняя на пол солнечных зайчиков. Стояла тишина. Неужели все еще спят?       Я прошмыгнул в ванную. Включил холодную воду и заставил себя взглянуть в зеркало. Оттуда на меня таращилось опухшее лицо с трехдневной щетиной. Лучше бы и не смотрел вовсе… Одежда тоже была позавчерашняя, залитая кровью, и я ощутил внезапный прилив отвращения к себе. Набрав полную пригоршню воды, плеснул в лицо, а потом долго и методично чистил зубы. И вдруг замер, прекратив елозить щеткой. Бросил ее в стакан и оскалился, глядя в зеркало. Зубы были белые, почти ровные, все тридцать два на месте. Любой курильщик бы за такие душу отдал. Раньше я бы мог ими гордился, а сейчас что? Признак? Да нет, фигня это все. Они же, черт возьми, такими были всегда, сколько я себя помню… Я подвинулся ближе и оттянул пальцем веко левого глаза. Ну да, красноватые. Но это просто от того, что я плохо сплю в последнее время, правда? Или все таки… Да пошло оно в задницу!       Я вылетел из ванной, хлопнув дверью в порыве какой-то иррациональной ярости.       Я не могу быть Гостем. Кто угодно, но только не я!       Нужно было успокоиться.       После вчерашних возлияний ужасно хотелось пить, и я ввалился на кухню.       За столом сидел Бородач. Увидев меня, он приподнял кружку с чаем в знак молчаливого приветствия. Я кивнул в ответ. Набрал в стакан воды прямо из-под крана и влил в себя практически залпом. Горло ожгло холодом, голова чуть прояснилась. И я решился заговорить:       — Где все?       — Черт знает, спят наверное, — Бородач пожал плечами. — Днем-то, кроме как спать, делать и нечего.       Ответ показался мне логичным. Но… что-то было не так. В груди нарастала тревога, пока совсем маленькая, как огонек от спички, но жгущая не хуже костра. Мой Высокий постоялец прожил у меня три дня, и каждое утро в обязательном порядке появлялся на кухне, заваривал себе чай, такой крепкий, что в стакане не было видно дна и, если был в настроении, пускался в долгие размышления обо всем подряд. Не смотря на внешнюю грубость, он любил поговорить о высоком. Сам я никогда не был любителем почесать язык, но мне нравилось слушать. Особенно когда тот начинал цитировать стихи. Есенина в основном. «Я залезу на стол в кабаке, и с надрывом почитаю стихи вам оттуда…». И в такие моменты мне казалось, что нет никакого конца света и нет никаких Гостей, а ко мне зашел на чай старый знакомый. И не умирал никто. И никто не умрет больше.       — Схожу проверю. — Я отставил стакан.       — Ну чего ты, Хозяин, — Бородач взглянул на меня поверх кружки. — Дай людям отдохнуть. В наше время каждая спокойная минута в радость. Сядь-ка лучше. Подумаем, что нам с Гостями делать. Я тебе расскажу, что по дороге сюда видел — охереешь!..       Но я его не послушал.       В воздухе витал тонкий, едва уловимый запах. Плохой запах. И я его узнал.       Выбежав из кухни, я бросился в гостиную, на ходу снимая с плеча ружье. Распахнул дверь и замер. Увидел не сразу, сначала почувствовал. Тот самый запах. Здесь он был просто невыносимым. Так пахнет железо на морозе. И так пахнет кровь.       В углу дивана, свернувшись в странной позе, полусидел-полулежал парень, которого я впустил этой ночью. Стянув покрывало, он завернулся в него, как в кокон и, казалось, спал — его глаза были закрыты. И тогда я перевел взгляд туда, в угол, между шкафом и диваном… Что-то внутри меня застыло и оборвалось в момент, когда я увидел размазанную по стене кашу, некогда бывшую человеком. Бывшую моим другом. Тошнота снова подступила к горлу, я сделал шаг назад и захлопнул дверь. Сердце выпрыгивало из груди, и я даже не понимал, какое из чувств испытываю: гнев, страх, скорбь или… Нет, одно чувство все же было сильнее и ярче других, и с каждой секундой захлестывало меня все больше. Ярость. Всепоглощающая ненависть. И я вдруг понял, что мои руки не дрожат, а тяжесть оружия кажется приятной. Решимость переполняла меня и, сделав шаг, я толкнул дверь кухни, вскидывая ружье.       — Ты чего, Хозяин? — Бородач замер, так и не донеся кружку до рта.       — Поднимайся, — твердо произнес я.       — Да ты с ума сошел что ли?! — Бородач медленно поднялся из-за стола.       — На выход!       Он подчинился. Мы вышли в коридор.       — Дёрнешься — мозги вышибу, — предупредил я, когда мужчина замер у окна. Я видел, что он понял меня достаточно хорошо. Тогда я вернулся в гостиную. Стараясь не смотреть в забрызганный кровью угол, я склонился над спящим парнем. Но стоило мне протянуть руку, как он тут же открыл глаза, словно и не спал. И опять уставился на меня этим странным немигающим взглядом. Но я не дал ему шанса опомниться. Схватил за воротник куртки и поволок за собой. Он издал лишь короткий звук, похожий на удивленный вздох, когда я вытащил его в коридор и толкнул в угол напротив Бородача. Они оба были у меня на мушке. Теперь вопрос стоял лишь в том, кто из них. Или… или даже оба? Об этом я не хотел думать. Не хотел думать, что из-за моей неосторожности, из-за моей глупости в дом проникли целых два монстра, и что из-за меня — да, из-за меня! — погиб человек…       Дуло качнулось вправо. И стоящий у окна бородатый мужчина произнес:       — Ты аккуратнее-то с ружьишком, Хозяин. Я тебе не враг.       Дуло вильнуло влево и замерло в ожидании. В подсознательном ожидании, что застывший в углу человек испугается, запросит пощады, станет убеждать, умолять или даже заплачет. Но тот только смотрел огромными, пустыми, как два колодца, глазами, и молчал. И обнимал себя руками, пряча лицо за толстой тканью шарфа.       — Х-холодно у вас тут… — прошептал он.       И ничего больше.       — Холодно?! — взревел я. — В аду согреешься! У тебя прямо под носом человека в фарш перекрутили, а ты хочешь сказать, что не видел ничего? А может это ты, а?!       — Извини… — он виновато пожал плечами. — Я н-не видел… Может, мне заснуть удалось?..       — Руки показывай!       Крик зазвенел в ушах, оружие в ладонях заскакало, будто живое, будто зверь, почуявший скорую кровь и теперь изо всех сил старающийся вырваться из удерживающих его пальцев.       Парень вскинулся, и, словно вспомнив о том, как должны вести себя живые люди, медленно моргнул. Два раза.       — Ладно… — он осторожно протянул ладони вперед, но на полпути, словно спохватившись, отдернул их, пряча в рукавах куртки. — Только ногти…       Он помолчал несколько секунд, обдумывая что-то, но потом снова протянул руки.       — Только я их все сковырнул, кажется… Но ты все равно глянь.       Пальцы у него были тонкие и бледные, как лапки паука-охотника, медленно выползающего из своего укрытия, спрятанного там, под ворохом надетой друг на друга одежды. Вместо ногтей — только запекшиеся кровавые корочки. Смотреть на них было неприятно. А определить что-то — тем более невозможно.       — И как? — спросил парень. То ли издеваясь, то ли действительно не понимая. Хотелось сказать ему что-то грубое, но он уже сам все прочитал по моему лицу. Паучьи лапки снова уползли под рукава куртки.       — Теперь ты давай! — я навел ружье на мужчину у окна.       — Тьфу ты, блять! — ругнулся Бородатый и, наскоро отерев руки о штанину, протянул их вперед. — На, смотри!       Лапищи у него были большие, покрытые волосами чуть ли не до кончиков пальцев. И черные. Грязные. Будто руками этими гребли уголь. Так яростно, что сажа забилась глубоко под обломанные ногти, въелась в кожу, вжилась в поры.       — И че увидел? — Бородач уже не скрывал злости в голосе. — Я же тебе русским языком сказал, что эти черти меня двое суток по лесу гнали. Я еле ноги унес. И чтобы что? Чтобы ты мне здесь башку прострелил из-за каких-то ногтей?       — Зубы тогда покажи. Показывай!       — А жопу тебе не показать?       — Надо будет — покажешь. Живее давай!       Он пробурчал себе под нос что-то невнятное и отвернулся, как если бы собирался сплюнуть на пол, но передумал. Вместо этого ощерился, как злая собака, подняв верхнюю губу, демонстрируя зубы — ровные и белые. Ни пятнышка, ни скола.       — Разве ухаживать за собой — это теперь не по-человечески? — он почти рычал, теперь еще больше напоминая черного лохматого пса. Пса, готового вот-вот вцепиться в протянутую к нему руку. — У тебя вон у самого белехонькие. Что теперь скажешь? Может, ты и сам Гость, а? Нет, ну сколько лет живу, но такого долбоеба еще не видел! Что еще тебе надо? Глаза? На! Ну, красные. Ну, и что? Думаешь, я спать могу, пока Гости под окнами рыщут?!       Но я на него больше не смотрел. Дуло ружья уткнулось в бок стоящего в углу парня, тут же продавив одежду, не встретив сопротивления. Есть ли там вообще человек под этими тряпками? Или, может, лишь паутина, в центре которой висит огромный паук с белыми тонкими лапками…       — На меня смотри. — Я не просил, но приказывал. И он подчинился. Поднял взгляд, уставился прямо в глаза, и на секунду мне показалось, что я проваливаюсь в бездонную яму, где нет ничего, кроме холода и пустоты, тишины и захлестывающей с головой печали… И мне стало не по себе. Я с трудом оторвал взгляд.       И обернулся только для того, чтобы выстрелить…       Выстрел разорвал тишину, вспышка осветила угол, а бесцветные обои на стена окрасились в яркий красный. Пахло металлом. И пахло смертью. Я не хотел смотреть на того, кто был мертв. И поэтому смотрел на того, кто остался. Парень все так же стоял в углу, инстинктивно закрыв лицо руками и отвернувшись. Красные брызги легли на его пальто красивым узором.       — Иди, — сказал я, и, не дожидаясь ответа, потянул его за локоть, чтобы втолкнуть в комнату. — Ну же, иди отсюда!       Он не противился грубому обращению, послушно переступил порог, так и не отняв рук от лица. Дверь гостиной за ним закрылась.       Я присел перед мертвецом. Перед тем, что хотело казаться человеком. Уборки будет много. Черт возьми, очень много… Взгляд упал туда, где над оставшейся нижней челюстью все еще подергивается мертвый уже язык. Я прислушался к себе. Там, в районе солнечного сплетения — в месте, где, как говорят, и рождается страх — было пусто.       Убивать несложно.       Совсем несложно.

4.

      Останки, как и в тот раз, я сжег на заднем дворе после захода солнца, а обугленные кости присыпал землей. С надгробием для бородатого ничего придумывать не стал. Мне было плевать. А вот на вторую могилу соорудил крест. Сколоченный кое-как из старых досок, но все-таки крепкий. Высокий это заслужил, наверное. Так я и не спросил, как его звали… Может быть, Сергей. Как Есенина. Теперь уже никогда не узнаю.       Вынув из кармана мятую пачку сигарет, я достал одну. Чиркнул зажигалкой. В темноте вспыхнула искра. Этот бородатый подходил по признакам. На этот раз я точно не ошибся. А что до того, второго, Мерзляка… Да никакой он не Гость. Просто крыша у парня поехала на фоне последних событий, да и все. Я к нему заходил пару раз, но он так и сидел, закрыв лицо руками, как статуя. Весь день. Ну и черт с ним. Пусть.       Докурив, я затушил бычок. И, подумав, положил пачку на могилу моему Есенину. Все равно я никогда не был заядлым курильщиком.       Вернулся в дом. Посидел какое-то время на кухне. Открыл пиво. Но пить одному было как-то тошно. Высокий прожил у меня всего три дня — смешной срок, чтобы к кому-то привыкнуть. Но я привык.       «Хмель и солод с солёным вкуснее. Слёзы в пене помехой не будут…»       Я отставил банку.       И тут раздался стук в дверь.       Снова кого-то принесло. Несколько секунд я сидел, раздумывая, стоит ли открывать, но в дом ломились так настойчиво, что игнорировать стало невозможно. В любом случае, для особо навязчивых посетителей у меня было при себе ружье.       Доковыляв до двери, я глянул в глазок. И мои брови непроизвольно взметнулись вверх. У порога стояла соседская девочка. Она плакала навзрыд, беспорядочно молотя кулаками в дверь. Эта картина была настолько неожиданной, что я даже не сразу сообразил, что нужно открыть, и вместо этого спросил:       — Что случилось?       — П-папу убили!.. Папу-у… — девочка захлебывалась словами, и я едва понимал ее.       — Кто?!       — Н-не знаю. К нам пришли люди и сидели за столом… А потом п-папа сказал, что так нельзя. А они… Они его ударили, и папа упал, а я… Я побежала. И вот… А они… Па… Папа-а-а!.. — на последнем слове ее голос перешел в ультразвук, и она снова принялась барабанить в дверь.       Опомнившись, я открыл замок, впуская ребенка внутрь, и метнулся к окну. Приоткрыв занавеску, я изумленно уставился на то, что мне открылось. Соседский дом полыхал ярким пламенем. Крыша уже прогорела и часть ее провалилась внутрь, а только недавно побеленные стены теперь стали совсем черными. В это сложно было поверить. Что делать? Бежать на помощь? Или уже слишком поздно?..       — Расскажи все, что ты видела! — Я бросился к девочке и схватил ее за плечи. — Это очень важно!       Но она только плакала и звала отца. Как можно было ее винить? Я лишь тяжело выдохнул и шагнул назад, давая ей пространство. Ну и что теперь делать? У меня никогда не было младших братьев или сестёр, не говоря уже о своих детях, а мой собственный отец был, пожалуй, худшим примером для подражания, поэтому я понятия не имел, как обращаться с детьми. Особенно с девочками. И особенно — с теми, которые рыдают так, что сердце сжимается и беспомощность подступает к горлу.       В итоге я просто действовал по наитию. Осторожно взял её за плечо и отвёл на кухню. Посадил на стул, впихнул в руки стакан воды. Это немного помогло, девочка перестала кричать и теперь лишь судорожно всхлипывала, размазывая по лицу слезы и сопли.       — Пойдем, я постелю тебе в кабинете. Сегодня тут переночуешь, а завтра посмотрим. — Я протянул к ней руку, но она отшатнулась:       — Нет, я здесь буду! Тут папа сидел! О-он придет и меня найдет!       — Так его не убили, выходит?       — Н-не знаю. Не зна-а-а-ю… — ее лицо сморщилось в преддверии новых рыданий и я понял, что этот вопрос был ошибкой. Лучше мне вообще не открывать рот лишний раз. По крайней мере, сейчас. Пусть успокоится.       Решив так, я молча принес ей запасную подушку и одеяло. Понаблюдал, как она расстилает их на полу прямо под холодильником и сворачивается клубком, будто побитый скулящий щенок, а потом вышел, оставив девочку с ее горем наедине. Пожалуй, за всю свою жизнь я еще никогда не уставал так, как за эти несчастные пять дней. Я бросил взгляд на отрывной календарь и горько усмехнулся. Крупные цифры, ничего не значащие в обычное время, этой ночью будто насмехались. День защиты детей. Хороший сегодня праздник. Подходящий.       Я снова подошёл к окну. Занавеска чуть зашуршала под пальцами, когда я отодвинул её в сторону. Пламя внутри соседского дома постепенно стихало. Можно ли было что-то сделать? Успел бы я, если бы заметил раньше? Или всё было решено ещё до того, как вспыхнула первая искра? Ответов не было. Только огонь, тьма и странное чувство, будто бы и внутри меня этой ночью сгорело что-то важное.

5.

       …оно рыскает по дому. Теперь запах, по которому оно идет — сладкий, необычайно манящий. Запах свежей молодой плоти, лишь слегка испорченный дымной вонью и запахом карамелек. От этого по подбородку текут слюни, нутро скручивает от желания поскорее вцепиться в маленькое податливое тельце. И тварь скользит по коридорам. Уже совсем близко, за этой дверью. Но… Что-то не так. К сладкому запаху примешивается еще один — сырой земли и прелых листьев. Кто-то завладел добычей раньше. И от этого тварь едва сдерживает тоскливый вой. Она сдавленно рычит и убирается назад, в темноту. Этой ночью ей не повезло…       Я проснулся поздно. К полудню или около того. Часы над кроватью давно встали и определить точное время теперь было сложно. Вставать ужасно не хотелось, и я поглубже зарылся в одеяло. Несмотря на то, что солнце раскалило окружающий мир добела, в спальне было удивительно прохладно, и не спасал даже свитер, в котором я спал, так и не сменив одежду. Что это? Озноб? Этого еще не хватало. И как угораздило? В такую-то жару! Ладно. В кухонном шкафчике вроде бы была аптечка…       С минуту поборовшись с собой, я все же сполз с кровати и вышел в коридор. И только поворачивая ручку кухонный двери вспомнил о том, что случилось этой ночью. Черт побери! Я бросился к окну и отодвинул занавеску. Залитый солнечным светом, впереди виднелся черный остов дома… Значит, не сон. Я закрыл шторы и стоял так еще несколько минут, чтобы мысли улеглись и разум смог принять эту новую неприглядную реальность. Лучше бы все это и впрямь было лишь очередным кошмаром…       Вернувшись к кухне, я тихонько постучал по двери костяшками пальцев, прежде чем повернуть ручку. Думал, что девочка еще спит, но ее импровизированная лежанка оказалась пуста. Ушла? В голове тут же проскользнула гадкая мысль, что так даже лучше, пусть идет, может, солнце настигнет ее или Гости, а у меня станет одной проблемой меньше. Но я тут же одернул себя. Так нельзя. Она всего лишь ребенок, маленькая девочка. Как я могу так думать? Когда я вообще начал думать так?       В попытке найти монстра, главное — не убить в себе человека. Ты главное помни об этом, Домовладелец.       Я тряхнул головой. И почти вздрогнул, когда до меня донесся голос. Детский. Ее голос. Он шел со стороны гостиной. Прощебетал что-то невнятное и снова умолк. Я выдохнул. Значит, девочка в доме. Говорит с тем Мерзляком? И о чем они могут болтать? Когда я в последний раз пытался окликнуть парня, он едва ли реагировал… На мгновение меня даже разобрал интерес. И я двинулся к гостиной.       Остановившись у двери, толкнул ее без стука.       И не сдержал удивленного «ох» при виде открывшейся мне картины.       Парень сидел все на том же месте, будто и впрямь примерз задницей к этому чертовому дивану. Скукожившись и обнимая себя руками, он наблюдал за девочкой, устроившейся на полу. Третьим участником происходящего был плюшевый заяц Тотошка — единственное напоминание о том, что и я когда-то был ребенком. Между троицей были разбросаны игральные кости — старые, еще отцовские. Когда-то я зашвырнул их на полку серванта и забыл навсегда.       При моем появлении все, за исключением Тотошки, повернулись. Мерзляк как-то испуганно втянул голову в плечи, и его глаза сделались еще больше и еще чернее. Девочка же махнула мне рукой.       — Здравствуйте.       — Ты что тут делаешь? — как можно мягче поинтересовался я, опасаясь, как бы не случилось новой истерики. Лицо девчонки все еще было опухшим после недавних рыданий, но слезы на щеках высохли.       — Мне ночью так страшно было, — она шмыгнула носом. — Я все боялась, что те люди и за мной придут. Я к вам хотела, но у вас закрыто было. Тогда я сюда пришла. А тут дяденька сидит, — девочка кивнула в сторону Мерзляка. — Ему тоже страшно было. И мы решили вместе бояться. Как в мультике. И… Ой, я ваши кубики взяла, ничего? Мы игру придумали. Тут надо желание загадывать и число. И потом кубик бросать. И если загаданное число выпадет, то желание сбудется! Я число пять загадала и желание, чтобы папа пришел! И мне пять выпало! Значит, папа меня заберет! А у дяди вот ни одно не совпало…       Она тараторила так самозабвенно, что я не решался ее прервать и сказать, что это всего лишь глупая игра, не способная изменить реальность. Вместо этого я просил:       — Ты, может быть, есть хочешь?       — Нет, — девочка поднялась и отряхнула подол платья. — У меня в кармане яблоко было и конфеты. Я бы поделилась, правда-правда, но я уже все съела… Я очень спать хочу. Ночью было страшно, а сейчас совсем не страшно уже. У вас и ружье есть, я видела. Папа сказал, вы сильный.       Она помялась немного, и ее взгляд упал на плюшевого Тотошку.       — А можно мне с собой зайчика взять? — девочка с надеждой заглянула мне в глаза. И, разумеется, я кивнул.       — Спасибо. — Она подхватила зайца и прижала его к груди. В воздух тут же взвилось облако пыли, скопившейся на плюшевой шкурке. Но это было неудивительно, все-таки к игрушке никто не прикасался порядка двадцати лет. Впрочем, в этом мы с Тотошкой были похожи.       — Я в большой комнате буду, — произнесла девочка и протиснулась мимо. — Только вы меня разбудите обязательно, когда папа придет.       Через несколько секунду ее шаги стихли, и дверь кабинета хлопнула.       Мы с Мерзляком остались одни.       Он по-прежнему сидел, сгорбившись, явно ожидая от меня чего-то. И судя по напряженной позе, чего-то недоброго. Впрочем, после того, как я набросился на него вчера, а потом застрелил человека у него на глазах, страх был полностью оправдан. Наверное, думает, что я психопат. И не то чтобы это было совсем уж далеко от истины…       — Ладно, — произнес я. — Пойдем.       — К-куда? — Мерзляк сильнее обхватил себя руками, спрятав лицо за шарфом.       — На кухню. Если мне придется жить с тобой под одной крышей неопределённое количество времени, то я хочу знать, что ты за человек. — Последнее слово я выделил особенно, чтобы показать, что я больше его не подозреваю. Своего рода извинения за вчерашнее.       Мерзляк посмотрел на долгим задумчивым взглядом, но все же поднялся и поковылял следом. Походка у него была странно деревянной, будто бы все его суставы и вправду покрылись льдом.       Едва я перешагнул порог кухни, как меня снова пробил озноб. Да что ж такое! Все это было чертовски некстати! Я полез в кухонный шкафчик в поисках аптечки. Но ее там не оказалось. И я никак не мог вспомнить, куда ее переложил. Да и вообще, была ли она? Как она выглядит? Ладно, черт с ней. Потом разберусь. Я поставил на плиту чайник и включил газ. Краем глаза заметил, что Мерзляк примостился на стуле поближе к выходу.       Нужно было с чего-то начать разговор.       — А ты, я смотрю, с детьми ладишь? — я достал с полки две чайные чашки.       — Не знаю… Это, наверное, они со мной ладят. — Мерзяк склонил голову набок, наблюдая за мной. Казалось, вопрос его удивил.       — Должно быть, у тебя младшие братья или сестры были?       — Кажется, были…       Я смерил его взглядом, но не стал цепляться к слову «кажется», и продолжил:       — А сам ты откуда?       — Я… мм… — Мерзляк замялся, поёрзал на стуле, и на выдохе произнёс: — Я не помню…       — У тебя амнезия что ль? — я разлил заварку, вынул из холодильника половинку слегка заплесневелого лимона и, порезав его на кружочки, бросил в чашки. Кто-то сказал мне, что при простуде это помогает.       — Не знаю…       — Да что ты заладил? «Не знаю, не помню»… Я от тебя только это и слышу! Ты смотри мне, парень. Была тут одна недавно, тоже ни хера не помнила, а потом оказалась Гостем. До сих пор ее мозги отстирать не могу, — я потянул себя за свитер, все еще перепачканный засохшей кровью, который я, по правде говоря, даже не предпринимал попыток постирать. Почему-то теперь внешний вид меня мало беспокоил.       — Прости, но мне правда нечего рассказать… — Мерзляк поджал губы и принялся нервно ковырять и так изувеченные пальцы. Теперь становилось понятно, куда делись его ногти. — Несколько дней н-назад я очнулся на станции. В пригороде. Очень далеко отсюда. И совсем ничего не помнил. Ни своего имени, ни адреса, ни как оказался там… Сюда я приехал на электричке — нашел пару рублей в кармане п-пальто. А потом просто бродил от дома к дому, пока не оказался здесь.       — Ты был в других домах?       — Д-да, в одном. Но мне там не понравилось. Я ушел.       Мерзляк замолчал, казалось, задумался о чем-то, а потом вдруг спросил:       — А ты помнишь?       — Что? — Я залил чашки кипятком и поставил их на стол.       — Свое прошлое, — немигающий взгляд застыл на мне.       Я усмехнулся. Конечно, я помнил. Правда вспоминания эти были плохие в основном — папаша мой всеми силами старался, чтобы других у меня не было. Мудак чертов. Такое хрен забудешь! Вот например… Например, когда он… Он что? Я хмыкнул. Почему-то на ум не шло ни одного примера. Что сделал мой отец? И… как он выглядел? Как выглядела моя мать? Была ли она вообще? В голове всплывали крошечные, ничего не значащие отрывки, будто вся моя прошлая жизнь была лишь сном, и теперь, с приходом дня, постепенно стиралась из памяти. Я слышал, такое бывает от сильного стресса. Потом все вернется. Обязательно вернется.       — Ты это на что намекаешь? — я сжал свою чашку так крепко, что ногти со скрипом прошлись по керамике.       — Ни на что, — парень пожал плечами и зябко поежился. — Просто спросил.       — На вот, — я подтолкнул вторую чашку поближе к нему. — Может, согреешься.       — С-спасибо. — Мерзляк потянулся вперед и его бледные пальцы-лапки обхватили чашку. Он поднес ее к лицу, вдохнул горячий пар, а потом взял и… отхлебнул едва ли не половину сразу.       — Ты что! — я подскочил и в ужасе схватил его за руку. — Совсем дурак, блять? Это же кипяток!       Чашка выскользнула из его пальцев и упала на пол, разлетевшись вдребезги. Мерзляк кашлял, прикрыв свободной ладонью рот, от которого поднимался пар. Из глаз у него невольно брызнули слезы, но лицо оставалось все таким же мертвенно бледным.       — Я подумал… — произнес он в момент осипшим голосом, вытирая глаза рукавом свитера. — Что так мне станет теплее…       — Плохо ты думаешь!       — Извини, я не хотел… Я все уберу…       Я вздохнул, и вдруг понял, что все еще держу его за запястье. Руки у него были тонкие и в самом деле холодные, как ледышки. И это при том, что термометры начинали плавиться даже в доме. Разве так бывает?       — Ладно уж, сам уберу, — я отпустил его и он тут же спрятал руки в свитере. — Но ты это… Не делай так больше. Что это за херня с тобой происходит? Болезнь какая-то?       — Не болезнь. Это сложно объяснить, — Мерзляк снова вытер лицо рукавом, но его ресницы все еще были мокрые. — Да и не уверен, что смогу…       — Ну ты уж попробуй как-нибудь.       — Ну, это как если бы… — он задумчиво ковырнул дырку на скатерти. — Как если бы внутри тебя был космос.       — Космос?       — Да. Но не звёздный и завораживающий, а пустой и холодный. Вакуум, медленно пожирающий изнутри. Понимаешь?       — Не очень…       — С-сказал же, что это сложно объяснить. Я… так устал от этого. Иногда я смотрю на твое ружье и мне хочется, чтобы оно выстрелило. Вот сюда, — он прижал ладонь к животу. — Но потом мне становится страшно… Я слишком трусливый, как оказалось. В ту ночь я попросил тебя выстрелить только потому, что нас разделяла дверь и я не мог посмотреть смерти в лицо, но когда ты наставил на меня ружье вчера… Я испугался. Понял, что не готов. Я не хочу жить, но и смерти боюсь тоже…       Я смотрел на него и не мог выдавить из себя ничего, кроме невнятного «э-э…». Наверное, будь тут мой высокий Есенин, он бы нашел подходящие слова. Но что мог сказать я? «Сочувствую», «не грусти»? Все равно, что больному раком в терминальной стадии пожелать выздоровления. Лучше уж вообще ничего не говорить. Да и не ожидал я таких откровений, Мерзляк обычно был не то чтобы многословен…       — Извини, кажется, я опять наговорил лишнего… — тот вздохнул. — Но мне подумалось, что кто-то вроде тебя сможет меня понять.       — П-почему это? — этот разговор совсем перестал мне нравится.       — Потому что ты тоже мерзнешь.       И я ощутил, как вдоль позвоночника в самом деле пробежал холодок. Неприятный, липкий. А под ребрами — там, где, как говорят, и рождается страх — что-то больно кольнуло меня изнутри. Я перевёл взгляд на свой чай, где все еще плавал кругляшок подплесневелого лимона. Пить его расхотелось. Да и вообще больше ничего не хотелось.       Поэтому я пробубнил какую-то ерунду о том, что мне нужно идти. И ушел. И на кухню больше не возвращался.