Час волка

      Я гладил его пальцы, стараясь вернуть им хоть немного тепла, и не отводил взгляд. Чего я жду? Чего хочу? Может, нужно что-то сказать? Внутри все спуталось. Я нервно облизал губы, чувствуя, как там — в районе солнечного сплетения, — что-то трепещет и бьется. Не страх. Нет. Что-то другое. Будто внутри заперли бабочку или птицу. Тепло и щекотно. Я уже раскрыл рот, собираясь выдать хоть какую-то фразу — глупую, простую, неловкую. Мне просто хотелось нарушить тишину, сдвинуть этот застывший момент. Но Мерзляк вдруг вздохнул. Глубоко, полной грудью, будто перед прыжком в воду. Его лицо изменилось: что-то в нем смягчилось, уступило, словно он наконец принял решение, которое откладывал слишком долго. Крепче сжал мою руку, все еще обнимающую его пальцы, закрыл глаза, поддался вперед…       И… поцеловал меня.       Я замер. Его губы были холодные, почти безжизненные, но мягкие, осторожные, как будто он боялся сделать больно. Мир мгновенно сузился до одной точки — до этого касания. Я чувствовал, как у меня дрожат пальцы, как кровь шумит в ушах, гулко и горячо. Бабочка в груди затрепетала сильнее, будто стремилась пробить клетку моих собственных ребер. Меня вновь обдало запахом сырых листьев и морозной земли, и я сам не заметил, как отставил гитару, чтобы освободить обе руки, и обхватил лицо Мерзляка ладонями. Прижал к себе, сминая его губы своими, неловко сталкиваясь зубами. Он как будто бы удивился, но отстранятся не стал, только уперся ладонями мне в колени, чтобы быть ближе. Целовал робко, коротко и дрожал мне в губы так, что это дрожь проходила сквозь мое тело насквозь. Так странно. Когда я целовал кого-то вот так в последний раз? Уже не вспомнить. Я так привык к молчаливым дням, к одиночным вечерам, к тому, что ко мне не тянутся руки и никто не ищет моей близости, что уже и забыл, что может быть по-другому. И вот теперь один единственный, кривой и неловкий поцелуй выбил всю эту привычную пустоту. И я вдруг понял, что не хочу, чтобы она, это пустота, возвращалась.       Я снова потянулся к парню напротив. Хотел просто прикоснуться к нему…       Но он не позволил.       Вдруг отстранился, разрывая накопившееся между нами тепло.       — Постой… — выдохнул Мерзляк и уперся мне в грудь ладонью, не отталкивая, но удерживая на расстоянии. — Нет, постой… Я так не могу.       — Почему?.. Я что… так плохо целуюсь? — Я горько усмехнулся, внезапно почувствовав себя полным дураком.       — Нет, — Мерзляк покачал головой. — Нет, очень хорошо…       — Тогда в чем дело?       — Мне нужно… Нет, я должен тебе кое-что рассказать.       — Прямо сейчас?       — Д-да. Если не скажу это сейчас, то потом б-будет хуже. Я… Не тот, за кого ты меня принимаешь.       — А за кого я тебя принимаю?       Я отпустил его и отодвинулся. Мерзляк будто вздохнул свободнее, но при этом стал ещё напряжённее, как струна, готовая лопнуть.       — За человека.       — А ты?..       Он замялся.       — А ты? — повторил с нажимом я. — Ты же не Гость, верно?       — Не знаю… Но и человеком я себя назвать не могу. Ошибкой природы, скорее…       — Чего? — я усмехнулся, хотя вышло как-то криво. До этого он ни разу не шутил, а если это и была попытка, то юмор у него, мягко говоря, странный. И все же по спине пробежали мурашки — неприятные, холодные. Странное ощущение: не понимаешь, шутят над тобой или сейчас скажут что-то, чего лучше бы никогда не слышать.       Мерзляк поднял взгляд — без тени улыбки, без попытки смягчить сказанное, и тихо повторил:       — Я не человек.       Улыбка застыла у меня на губах.       — Да ты шутишь, что ли?       Мерзляк мягко меня оттолкнул. Встал, как-то неуверенно, будто ноги перестали слушаться, и отступил к стене. Секунду-другую теребил край свитера, потом выдохнул — коротко, обреченно, — и медленно приподнял его. Под тканью показалась бледная кожа, но затем… Там, под ребрами, не было ничего. То есть совсем. Пустота. Черная. Вязкая. Будто живая, пульсирующая, и мертвая одновременно. Что-то в моей голове вдруг сжалось, будто ее сдавили тисками. Я машинально зажал уши, чувствуя, как все вокруг сужается. Из носа потекло что-то горячее, капля сорвалась вниз, и я увидел, как на коленке у меня расползается красное пятнышко. На губах появился металлический привкус.       Мерзляк дернулся, будто опомнившись, и поспешно натянул свитер обратно, застегнув куртку до самого подбородка. Делал он это быстро, неловко, почти в панике — как человек, который понял, что совершил ошибку.       — Извини… прости… я не думал, что все опять б-будет так… — он говорил быстро, сбивчиво, и попытался дотронуться до меня, но отдернул руки, будто боялся еще больше навредить.       Я продолжал сжимать голову руками, отдаленно слыша, как в комнате раздается сдавленный отчаянный крик, переходящий в стон. И мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы понять, что этот нелепый звук выходит из моего собственного рта. Мерзляк стоял неподвижно, не смея подойти, и я видел только его глаза, полные ужаса. А я не мог ни остановиться, ни выдохнуть, ни собрать мысли в кучу. Казалось, будто все, что я знал о мире, внезапно треснуло — и теперь я падаю в эту трещину, в ту самую тьму, что только что видел под чужими ребрами. Чувствовал все сразу — страх, отвращение, злость — но поверх всего вспыхнула обида. Глупая, почти детская, но такая острая, что сводило зубы. Он собирался меня убить, а я сам впустил его в дом. Он врал мне все это время, а я… черт, я хотел его целовать. И из-за него — из-за него! — умер человек, который мог бы стать мне другом. И как я только не заметил, что под шкурой этой бедной овечки скрывается волчья пасть?       Рука сама нащупала ружье и стянула его с плеча. В тот же миг я будто ожил: дыхание вернулось, мышцы вспыхнули напряжением, и я вскочил, с грохотом опрокидывая стул. Почти прыгнул назад, к двери, выставив ружье между нами.       — Ты… — слова казались колючими и застревали в горле. — Ты его.?       Я мотнул головой в сторону гостиной, чтобы он точно понял, о ком идет речь. О Высоком. О Есенине.       — Нет. — Мерзляк теребил кисточки шарфа. Не пытался оправдываться, не приближался. Только смотрел. Глаза — огромные и пустые. Ну как? Как я раньше не замечал?!       — Тогда этот твой дружок бородатый, да? Вдвоем заявились?!       — Нет. Он и Гостем-то не был…       — А кто тогда, черт возьми?!       Он вдруг замер, прекратил терзать шарф и тихо произнес:       — Ты.       Я хрипло рассмеялся — почти по-настоящему, но с таким ядом, что самому стало мерзко.       — Ты зубы мне не заговаривай, тварь! Я слышал, вы это хорошо умеете!       — Ты ведь уже и сам это знаешь. Д-догадываешься, но признавать не хочешь… И я п-понимаю, это непросто…       — Хрен ты понимаешь! — оборвал я его. — Вам человеческое неведомо. Что ты вообще можешь знать о том, что люди чувствуют?!       — Ты если мне не веришь, то сам п-посмотри… — его голос был тихий, почти ласковый, как будто он жалел меня. Но меня это только злило.       — Посмотрю, не сомневайся! А ты стой тут. Ни шаг отсюда, понял меня?       Он не ответил. Только кивнул — коротко, покорно.       Я толкнул спиной дверь, не сводя с него прицела. С трудом протиснулся в коридор, потом в гостиную. И все это время внутри вертелся один и тот же тупой вопрос: какого хрена я вообще делаю? Почему просто не спустил курок? Нормальный человек, узнав, что рядом с ним может быть чудовище, не идет за зеркалом, чтобы сравнить отражения. Он бежит. Или стреляет. Или зовет на помощь. А я? Я распахнул шифоньер и взглянул в зеркало, приделанное ко внутренней стороне дверцы. Потому что часть меня хотела проверить. Хотела убедиться. Если бы я был уверен, что Мерзляк врет — я бы выстрелил, не моргнув. Но я не выстрелил.       Я знал, что увижу в зеркале, и поэтому мне не хотелось смотреть: уставшее изможденное лицо с недельной щетиной, ввалившиеся щеки, немытые волосы, залитый чужой кровью свитер, старая куртка поверх… Я наклонился ближе, вглядываясь в глаза. Красные, воспаленные, с узкими дрожащими зрачками. От бессонницы, конечно. Улыбнулся. Зубы ровные, чистые. Я всегда за ними следил. А ногти… да, под ногтями грязь — я же сегодня лазил в подпол за картошкой. Вот и все. Просто грязь.       — Это не признаки, — прошептал я. — Хрень собачья это все.       Не признаки, из-за которых ты убил двух человек?       Снес им черепушки, не моргнул и глазом.       Я мотнул головой, стараясь выбросить из нее внутренний голос. Но заткнуть его было уже невозможно, и он продолжал нашептывать:       Или, может быть, признаки здесь ни при чем?       Может быть, тебе просто хотелось их убить?       Может быть, поэтому ты едва не вцепился в горло спящему ребенку?       Может быть, поэтому тебе так холодно?       Может быть, поэтому ты так хорошо различаешь предметы в темноте?       Может быть, поэтому ты не помнишь лиц своих близких?       Может быть, поэтому тебе снятся такие сны?       Которые, может быть, никогда и не были снами…       Я резко вдохнул, отшатнулся. Ружье грохнулось на пол. Я схватился за дверцу, дернул, пытаясь сорвать зеркало. Петли заскрипели, но я дернул снова — с силой, с яростью, и дерево треснуло. Зеркало сорвалось, ударилось о край шкафа и я подхватил его обеими руками. И со всей силы швырнул в стену. Звон стекла рассек воздух, и сотни мелких отражений осыпались вниз. В каждом кусочке оставалась частица моего лица — перекошенного, бледного, изуродованного гневом.       В дверях показался Мерзляк. Пришел, несмотря на то, что я сказал ему оставаться на месте. Посмотрел на осколки. И двинулся ко мне. Под ногами захрустело стекло, и каждый его шаг отзывался во мне, будто он ступал прямо по нервам.       — Не подходи! Не подходи ко мне, дрянь! — крик сорвался с губ, больше похожий на звериный рык. Опустившись на пол, я принялся слепо обшаривать его в поисках ружья.       — Не надо.       И, прежде чем я успел отпрянуть, Мерзляк опустился рядом. Осторожно протянул руки и прижал меня к себе. Я попытался вырваться. Его руки казались тонкими и слабыми, но хватка была удивительно крепкая. Он сжимал меня как тиски, не давая пошевелиться. Я вцепился в его куртку, рванул, слыша, как она затрещала по швам.       — Если хочешь в меня выстрелить — с-стреляй, — произнес Мерзляк. — Но перед этим тебе нужно кое-что сделать.       — Иди ты, блять, к черту!       — Тебе нужно выгнать девочку. Сегодня. Иначе ты убьешь ее этой ночью.       Я замер. И бросил попытки освободиться.

10.

      Мы сидели на полу. Очень близко. Касаясь друг друга плечом. Я бездумно крутил в пальцах большой осколок зеркала, пуская по стене солнечных зайчиков, как ребенок, который не знает, куда девать руки, чтобы не выдать того, что творится внутри. Мерзляк сидел, уткнувшись лбом в колени и обхватив их руками. Он выглядел меньше, чем обычно — не из-за роста, а из-за какой-то беспомощности в этой позе.       И что теперь будет?       Мы молчали, но тишина была только снаружи. Внутри меня стоял такой шум, что хотелось зажать уши. Я ведь уже знал. Знал давно. Обрывки воспоминаний, ночные кошмары, странная легкость, с которой во тьме я различал предметы; те пробуждения на рассвете с ощущением, будто что-то важное выпало из головы. Я отмахивался: усталость, стресс, это все от бессонницы, от солнца, от того, что мир пошел ко дну. Придумывал объяснения, подгонял факты под удобную версию — и жил дальше. Но между знать и признать пролегала пропасть — глубокая, как та черная пустота под свитером сидящего рядом Мерзляка.       — Расскажи, — глухо произнес я.       — Рассказать что? — Мерзляк чуть приподнял голову, чтобы посмотреть на меня.       — Все. С самого начала. Как ты понял… кто я.       — А я и не п-понял… Не сразу. Сначала — почувствовал.       — Почувствовал?       — Д-да. Не знаю, как объяснить… Так, наверное, ж-животные чувствуют зверя из своей стаи. Как будто что-то внутри тебя резонировало с чем-то у меня. Но я не был уверен, поэтому остался. А потом, ночью… — он помедлил, выбирая слова. — Ночью ты пришел в комнату. Т-тот Высокий, он проснулся. Спросил, все ли с тобой хорошо…       Я закрыл лицо руками, потому что уже знал и не хотел слышать. В памяти всплывали клочья ночной темноты, скрежет, запах крови.       — Он б-быстро умер, — Мерзляк будто старался утешить меня этими словами. — За с-секунду, наверное.       — Почему ты меня не остановил? — Мне снова захотелось вцепиться ему в шарф и трясти до тех пор, пока не вытрясу из него все возможные слова. — Почему не схватил меня за руку, не закричал, не… не сделал ничего?       — Разве можно остановить зверя, учуявшего к-кровь?       — А потом? Почему ты мне не сказал сразу? Я ведь застрелил ни в чем не повинного человека — того лесника. Ты мог спасти его!       — Разве ты бы мне поверил? — Мерзляк поднял на меня глаза, и в них мелькнул упрек. — Если бы я в тот момент с-сказал: «Ты не человек», — ты бы только разозлился. Подумал бы, что это ложь и… выстрелил в меня. А я б-боюсь, боюсь умереть. По крайней мере, вот так…       Тут он был, конечно, прав. Если бы в тот момент он принялся доказывать мне, что я Гость, то я бы скорее всего пустил пулю ему в голову или выставил бы на солнце…       — Я все ждал момент… — продолжал Мерзляк. — Х-хотел сказать, но не мог найти подходящих слов. Слушал, как ты ходишь по ночам за дверью. Ждал, когда ты сам увидишь, когда будешь в состоянии принять. А потом появилась девочка. Все с-стало сложнее…       — Зачем Гости убивают? Они ведь даже не жрут трупы потом…       — Может, им просто нужно хоть на миг почувствовать, что они еще живы. С-согреться. Поймать остаток тепла, которое в человеке горит перед самой смертью. Как будто это их тянет… не мыслью, не желанием, а чем-то глубже. Инстинктом. Рефлексом. Они не выбирают. Это в них… В нас просыпается. И с-спорить с этим… — он выдохнул, сжав пальцы, — бесполезно. Это как голод. Даже если понимаешь, что так нельзя — остановиться почти невозможно. Я так думаю.       — Но я же… Я провел наедине с Высоким три дня. Почему я не сделал с ним этого раньше?       — Ну, ты ведь кого-то тогда все-таки убил, да? — Мерзляк осторожно посмотрел на меня. — На твоей одежде была кровь.       — Д-да… Девчонка, кассирша вроде…       — Может, именно после этого в тебе что-то и щелкнуло, — он задумчиво кивнул, потом неожиданно вытянул вперед указательный палец и несколькими резкими движениями дернул им вверх-вниз, как будто щелкал выключателем невидимого света. — Как тумблер: почувствовал кровь — и дальше уже по кругу.       — А сам ты? — спросил я. — Если ты тоже Гость… почему ты не убиваешь?       — Я… не все тебе рассказал, — прошептал он. — Извини.       — Кого ты убил? — я едва дышал.       — Никого… То есть… Это с-случайно вышло. Я не хотел. Я… Я даже не уверен в том, что действительно их убило, — его голос звучал глухо, будто из-под земли. — Это было в первом доме куда меня пустили. Большой дом, в два этажа. Гирлянды на заборе. К-красиво тогда показалось… по-новогоднему. Хозяин — молодой парень. Очень… хороший. Добрый. Спросил, что со мной, чего я весь дрожу. Хотел помочь…        Мерзляк вздохнул, обхватывая колени еще крепче.       — Внутри были еще люди. Его п-приятели, наверное. Человек десять. Они мне все объяснили: и про солнце, и про Гостей, и что делать нельзя, и как выживать. Хозяин хорошо ко мне относился. Все с-спрашивал, отчего я так мерзну. Предложил горячую ванну. И я… согласился. Подумал, что это может помочь. Что станет теплее. Что перестану дрожать… Я зашел в ванную, закрыл дверь. Встал перед зеркалом. Хотел… — он дернул уголком рта, будто пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной, — убедиться, что выгляжу нормально. Настолько нормально, насколько вообще мог тогда выглядеть. З-знаешь… причесаться, отряхнуться. Начал раздеваться. Снял куртку, потом и свитер хотел тоже… И тут заметил, что под ребрами… что-то не так. С-сначала подумал, что это просто синяк или тень. Подошел ближе. А там… дыра. Настоящая. Черная, как провал.       Он нервно провел ладонью по животу — поверх ткани.       — Я испугался так с-сильно, что у меня ноги подкосились. Хотел закричать… и закричал. С-само как-то вышло. Будто воздух из меня вырвало. Хозяин прибежал через минуту. Стук в дверь, крики, «что с-случилось», а я… — Мерзляк зажмурился, покачал головой. — А я ему взял да и рассказал все. Зря. Думал, он поможет. Но как только хозяин увидел… ну, это — все закончилось. В одну секунду... Он набросился на меня с кулаками. Хотя я ведь ничего ему не с-сделал. Потом и остальных позвал. Они меня загнали в угол какой-то комнаты. Не помню, с-спальня, может. А потом стали обсуждать, как лучше от меня избавиться. При мне прямо. «Сжечь». «Убить». «На солнце выбросить, там все само решится»… Один предлагал кол осиновый, как в фильмах про вампиров. Представляешь? — Мерзляк на миг поднял на меня глаза, будто проверял, верю ли я вообще, и вдруг засмеялся, коротко, но как-то страшно. — А потом кто-то с-сказал, что думать тут нечего и меня надо в какое-то КЧС сдать. Кричал, что туда таких, как я, забирают. Что там разберутся. А я даже не знаю, что это за КЧС такое. Но по их лицам понял — туда я не хочу. С-совсем.       — И что ты с ними сделал?       — Не знаю… Помню, как кто-то замахнулся на меня, потянул за свитер, задрал его случайно. А потом… никого уже не было. Ни одного живого ч-человека. В комнате стояла тишина, как в могиле. И вокруг только кровь. На полу, на стенах, на дверях. В рисуночках на обоях. На моих руках. Везде. И больше ничего…       — А я? Почему я не умер, когда ты мне показал эту свою «пустоту»?       — Это ведь всего на мгновение было. Да и без последствий не обошлось все равно… — он указал мне на нос.       — А ты эту штуку, — я вытер из-под носа уже застывшую кровь и указал ему на живот, — можешь контролировать?       — Иногда. Но когда мне страшно… или больно… она откликается первой. Будто знает мои чувства лучше меня с-самого. И еще… она растет. Каждый день. Я чувствую это. Медленно, почти незаметно — но растет. Забирает пространство. Жрет меня изнутри. И однажды… Однажды я, наверное, с-совсем исчезну. А она останется, — он коснулся живота ладонью, медленно, будто проверял, насколько глубоко эта «она» проросла. — И мне страшно думать о том, что тогда произойдет. Чем я стану…       Я не знал, что ответить. Да и надо ли было отвечать?       Встал. В голове было пусто и как-то очень легко. Хотелось уйти. Куда-нибудь. Просто куда-то.       Остановившись у двери, я спросил:       — А поцеловал-то ты меня зачем?       — Просто п-подумал… — Мерзляк снова уткнулся в колени лицом. — Что другого шанса у меня уже не будет…