Дом странных мужчин мисс Уитакер

Прошёл год с тех пор, как мы вошли в эту страну, или даже больше. Я уже перестала считать дни и месяцы, а узнавала о них лишь потому, что кто-то из детей напоминал. Вот уже год прошёл с того дня, как четверо сопляков и алкоголичка принесли сюда смерть, голод и чувство бескрайней безнадёжности местным жителям. Как мы потом случайно услышали, город, который теперь вымер, назывался Шиганшина; мы легко перемешались с такими же израненными и голодными беженцами оттуда. Странно даже не то, что мы влились в эту толпу, но то, что и сами стали ею. Как наказание за то, что совершили. Не знаю, смирилась ли я с тем, что застряла тут. Операция всё ещё была в силе. Координата пока сама себя не нашла, и мы её тоже, только собрали бесполезные слухи. На практике всё свелось к тому, чтобы не сдохнуть от холеры, гниющей воды и собственной дурной крови. Так что мы держались вместе. Хотя по-честному? Я вообще ничего тут не решала. Я просто жила внутри этого хаоса. Пушка всё ещё висела у меня на поясе, под рубашкой, и никто об этом не знал. Никто даже не догадывался, что по ночам я просыпаюсь с ладонью на рукояти, потому что это единственное, что ещё напоминает мне, кто я. Так мы и жили: день за днём, шаг за шагом, в лагере, где умирали быстрее, чем успевали записывать имена. А потом появилась она. Рута. И весь мой контроль пошёл к чертям. Так уж случилось, что в местах содержания беженцев было, мягко говоря, не очень. Поэтому вспышка лихорадки, которая за сутки превратилась в эпидемию, была скорее логичной и закономерной, чем хоть сколько-нибудь удивительной. Карантинный лагерь под стеной Роза вонял смертью. Даже не трупной — к такой со временем привыкаешь. Это был другой запах: перегретых тел, застоявшегося страха, гниющих бинтов, пота и липкой надежды. Я шла сквозь всё это как через болотную жижу. Плевать, что было жарко. Плевать, что одежда прилипала к телу, а волосы спутались и пахли, как солдатские носки. У меня под рубашкой была пушка. И этого было достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем беззащитной даже перед лицом смертельной болезни. Энни и Райнер ушли с утра — искать, где переждать ночь. Бертольд пытался раздобыть воду. А я искала сигареты. Без них мне было куда хуже, чем без той же воды. Руту я заметила не сразу. Она двигалась по лагерю так, будто всё это, происходящее вокруг, не про неё. Как будто вой, грязь, стон, вонь, детский плач и окровавленные бинты — лишь слабые волны на фоне её личного цунами. Она была среднего роста, загорелая. Волосы — чуть волнистые, русые, собранные в небрежный пучок. Руки — в шрамах и ссадинах, но точные и уверенные. Глаза — серо-зелёные, с тем самым взглядом, в котором не было ни жалости, ни пафоса, но было безграничное терпение. Такая, знаете, доброта, которая ничего не требует взамен. Она носила светлую рубаху с засученными рукавами и длинную юбку, на которой всё время были пятна: кровь, мазь, пыль, адская смесь быта и боли. В ней не было героизма, но было спокойствие, как затишье перед бурей. И, может быть, именно поэтому я к ней и потянулась. Потому что в ней слышалась та самая, почти физическая интонация Моди. Та же выносливая доброта. Та же нелепая, упрямая вера в то, что люди — не мусор. Взять хотя бы того же Паскаля, к которому она так прикипела. Или я просто задолбалась. От воя, грязи, злобы, нытья и бесконечного страха. Хотелось чего-то... живого. — Эй, у тебя кровь идёт, — сказала она, когда я проходила мимо. Я не помню, что там было — порез, царапина, старая рана — но она схватила меня за локоть, и я чуть не схватила пистолет и не выстрелила ей в лицо на автомате. Вот в таком напряжении мне приходилось быть всё это время. — Не трогай меня, — выдала я сухо. — Хорошо, — кивнула она, не моргнув. — Но у тебя открытая рана. Занесёшь туда заразу — особенно здесь — и станешь следующей, кого мы сожжём на братском костре. Я смотрела на неё. В глаза, в которых не было жалости, а только понимание. Только чёртова выносливость, от которой меня затрясло. Она отвела меня в импровизированный лагерный госпиталь, представлявший собой шатёр из брезента и палок с тряпками вместо дверей. Внутри — раскладушки, жестянки, бинты, остатки жизней, которые вот-вот потухнут навсегда. — Кто ты такая? — спросила я, когда она мыла мне рану. — Рута, — ответила она просто. — Просто Рута. А ты? — Джой. — «Радость»? — хмыкнула. — Что-то не похоже. — Спасибо, я стараюсь, — ответила я с ноткой грубости, о которой сейчас жалею. С этого всё началось. А дальше — всё пошло по наклонной. Я возвращалась в её шатёр снова и снова: с царапиной, с надорванным запястьем, с бессонницей, а иногда просто потому что мне хотелось побыть рядом с кем-то, кто был старше тринадцати лет. Она не задавала вопросов и не пыталась залезть мне в душу с благими намерениями. Просто делала своё. А потом слегла Энни. Тихо, как всё, что она делала. Энни не ныла, не звала, просто однажды перестала вставать с постели. Перестала есть и отвечать. Её руки стали обжигающе горячими, как раскалённый металл, а глаза — мутными, будто стекло в тумане. Я принесла её к Руте на руках. И, если честно, тогда впервые за всё это время на острове мне стало по-настоящему страшно. Потерять её вот так означало бы фатальный провал не только для миссии, но и для меня самой. Я бы навсегда осталась с пустотой, которую не заткнёшь даже сарказмом и вином. Рута не дрогнула. Приняла её, как принимают неизбежное: без охов и ахов, вскрикиваний «О боже, снова ребёнок!», а с ватками и какими-никакими лекарствами вместо доспехов. Она уложила Энни рядом с другими и дала воды. Подвесила капельницу — хлипкую конструкцию из фляг и трубок, собранную вручную ей же. На следующий день слегла я. Будто тело решило: «Раз уж Энни в безопасности — можно больше не держаться». Я не дотерпела до вечера, а просто вырубилась на грязной подстилке. Очнулась ночью, в темноте. Пахло потом, травой и чем-то приторным: то ли мятой, то ли какой-то другой знакомой растительностью. Рута сидела рядом и вытирала мне лоб. Она что-то бормотала себе под нос — не молитву, но что-то похожее на список дел или рецепт постного пирога. — Ты не обязана, — прошептала я, губы еле шевелились. — А ты обязана выжить, — ответила она, как будто это диагноз. — Ради своей племянницы. Я повернула голову — Энни лежала рядом. Она дышала тяжело, горячо, как пёс под стрехой. Прохладные пальцы Руты снова коснулись моего лба, и я сильно сжала их, будто они удерживали меня от падения. — Я не знаю, кто ты, — сказала она тихо. — Но внутри у тебя что-то треснуло. И ты маскируешь это вином, оружием и иронией. Это не лечение, Джой. Это просто медленный суицид. Заканчивай. Я хотела ответить, но язык лежал на дне рта, как мёртвый. Меня хватило ровно на то, чтобы просто держать её за запястье и не отпускать. Больше ничего и не нужно было: ни слов, ни жалости, ни попыток понять. Только это молчание между нами. Мы сидели рядом. Две поломанные, найденные друг другом в момент, когда сломанные вещи обычно выбрасывают. Через пару дней мне стало лучше, и я ушла, даже не обернулась. Если вы помните, то я не из тех, кто спотыкается о прощания. Мне всегда было проще уйти до того, как придёт пора благодарностей и прочей херни под названием «чувства». Мне нечего было ответить на её доброту, но она и не требовала. К тому же я знала, почему Рута работает тут — из-за нас, из-за пролома в Шиганшине, из-за дырищи в стене Мария, через которую вломились титаны, как чума. И пусть ни Зик, ни Марсель не сказали мне, как именно собирались проникнуть за стены, — неважно. Мне тогда и не хотелось спрашивать. Я ведь из тех, кто не командует. Я — солдат. Выполняю приказы: чётко, ровно и на «отлично». Я никого не воспитываю, не раздаю приказы и не спасаю. А потом случилось то, о чём я буду помнить всегда и жалеть, что у меня не нашлось пары хороших слов для неё. Рута умерла через две недели. Лихорадка сожрала её, как титан — без какой-либо жалости. Мне было... больно. Но в очередной раз я убедилась: а) врачи — чокнутые; б) доброта не спасает; в) любовь не лечит; г) сопереживание — миф. Этот мир жрёт тех, кто пытается быть хорошим. Я не пришла на её сожжение. У меня была своя форма траура. Я уселась на крыше заброшенного сарая с бутылкой дешёвого вина и с найденной наконец пачкой сигарет. Оттуда открывался чудесный вид на небо, в которое поднимался чёрный дым от погребального костра. Рядом молча сел Райнер. — Как ты, Джой? Я... я переживал. Энни уже идёт на поправку… — он снова замолчал, глотнул воздух. — Мне жаль Руту. Без неё… — Да-да, малыш. Ой, то есть — командир, — я изогнула рот во что-то, отдалённо похожее на улыбку, и повернулась к нему. — Спасибо за сочувствие. Очень тронуло. Райнер положил мне руку на плечо. Я не стала рычать или отбиваться. — Мы с тобой, Райнер, разрушили не только стену Мария, — сказала я. — Мы — ты, я, Энни, Берти — ходячая брешь. Смерть рядом с нами с детства. Сколько ещё должно сдохнуть, прежде чем наступит хоть какой-то мир? Когда он придёт в равновесие? Он ничего не сказал. Только передал мне фляжку. Ту самую, от Моди. Смерть Руты стала очередной дырой в моём доспехе. Она ничего не изменила, но я стала злее. Я перестала касаться людей. Даже тех, кого прикрывала. Даже себя. После Шиганшины Райнер, Энни, Бертольд и я стали семьёй. Искажённой, уродливой, но нас связывала одна тайна. Мы — убийцы. И знали это слишком хорошо. Когда солнце село, в городе повисла липкая, вязкая, почти сальная тишина. Я вышла из лагеря и направилась в бар Троста, но не потому что хотела напиться. Скорее по инерции: вечер, нервы и вино. Всё как дома. Ну… почти.

***

Бар был тускло освещён, пах пивом, потом и уставшими мужчинами — этот букет ароматов я бы назвала «вонь стабильности». Усевшись за стойку и заказав вино, я всем сердцем хотела как можно скорее его выпить. Да, оно было терпким, чужим и не имевшим ничего общего с тем, к которому я привыкла в Марлии. Но я пила, потому что это было лучше, чем чувствовать. И тут рядом со мной тихо и даже почти грациозно присел мужчина в форменной куртке с гербом — две розы. Это был солдат Гарнизона, это мне уже было известно. — Вы из Шиганшины? — спросил он мягко, почти с сочувствием. Я не ответила сразу. Сделала вид, что думаю. Потом медленно кивнула. — Понимаю. Вы, должно быть, напуганы… Я усмехнулась краем рта: — Напугана? Нет. Я давно уже воспринимаю эту жизнь не как подарок на день рождения, а как... кусок говна, — его взгляд стал настороженным, и я поняла, что перегнула. Сбросила обороты. — Хотя да. Немного. После лихорадки в лагере — всё пугает. Меня зовут Джой Уи… — я осеклась. Чёрт. — Джой Харт. Моё имя Джой Харт. Вот так, спустя год, я впервые назвала себе новое имя. Придумала его за пять секунд. В лагере фамилии никому были не нужны. Имени хватало. Я была единственной Джой среди этой обугленной серости — и это имя тут не пользовалось популярностью. — Я Густав. Гарнизон, как видишь. Обычно не пью. Но сегодня… повод есть. — Повышение? — спросила я с дежурной ленцой, но внутри уже щёлкал переключатель. Потенциальный контакт. Полезный. Он улыбнулся, и эта улыбка была слишком честной для мужчины. Или просто мне попадались одни дебилы. Я прониклась и чуть ослабила хватку на внутреннем предохранителе. — Да. Повышение. С этим вы угадали. — Тогда поздравляю, Густав. Этому миру бы не мешало отмечать что-то, кроме похорон. Он купил мне бутылку вина. Не бокал — бутылку. И мы разговорились: про Шиганшину, про титанов, про мёртвых, про реформы. Я слушала и запоминала, он улыбался и задавал мне вопросы. И я делала то же самое, но осторожно. — Ближе всех к королю — Военная полиция, — сказал он, отпивая вино из бокала. — Туда попадают десять лучших из каждого выпуска. Прямой путь к центральной власти. У меня в голове тут же встали Райнер, Энни и Бертольд — в новой форме Военной полиции. Оттуда явно найти Координату было бы проще, чем из сраного лагеря беженцев. — То есть они ближе всего к Рейсу? — ляпнула я, и в ту же секунду захотелось дать себе по губам. Он нахмурился, но всё же улыбнулся. — К Фрицу. Наш король носит фамилию Фриц. Я рассмеялась, немного театрально, так, как обычно делали леди, чтобы выйти из неловкой ситуации. Леди из меня была так себе. — Конечно, Фриц. Просто… столько имён. Уф! Иногда путаюсь. Лихорадка ведь ещё не до конца отпустила, — я добавила пару кашлевых ноток. На всякий случай. — Всё нормально, — он кивнул. — Военная полиция — это власть. Цензура, пресса, транспорт, торговля. Они бы и в дела Разведки полезли, если бы не Пиксис и этот... новый командор. Эрвин Смит. Имя врезалось в сознание. Я почти слышала, как оно записывается на внутреннюю плёнку кассеты в моей голове чётко и ясно. — Пресса? То есть газеты ещё есть? — Три. Одна — для знати, внутри Шины. Остальные две — для народа. Но и там, и там... жёсткий фильтр. Людям спокойнее, когда... — ...когда им дают веру, — пробормотала я. Всплыли слова Зика, как заклинание на удачу: «Пока они верят — они готовы умирать». — Именно, — он посмотрел на меня чуть внимательнее. — Умно подмечено. — Я раньше писала. Ну, до всего этого. Тексты, интервью, даже пропаганду, если честно. Сейчас осталась без дела. Но руки, как видишь, целы. Он задумался. Взгляд его стал чуть более цепким, как будто пересчитывал шансы. — А ты бы хотела работать с прессой? — Я хочу жить не в лихорадочном лагере и есть не обглоданный сухарь раз в день, а если для этого надо снова писать — ну что ж. Он медленно кивнул, как будто взвешивал мои слова и шансы. — Я ничего не обещаю. Но… могу поговорить с комендантом Пиксисом. Связи такого уровня — это непросто. Дашь мне немного времени? Я прекрасно понимала, что за такую «просьбу» платить придётся не только временем, но и телом. Ладно, в глубине души ко мне уже даже пришло смирение. Поэтому я благодарно и живо ему улыбнулась. — Конечно. Ты уже помог, считай. Он почти незаметно коснулся моей руки. И в этом жесте не было пошлости, какую ждёшь от любого другого мужчины, которого встречаешь вечером в баре. Мы просто пили и говорили. Я врала ему. Он мне, кажется, нет. Время неумолимо текло даже на этом острове — бар закрывался, и нас попросили выйти. На улице было пусто, немного прохладно. Липкий вечер и дым от печей залезали ко мне под кофту. Стало зябко. До ушей доносились остатки чужих разговоров, оставленные в подворотнях. — Ты далеко живёшь? — спросил он. — Я беженка. Мой дом — это скамейка у фонтана. Если коротко. Он усмехнулся. — Пойдём ко мне... Не домой — не пойми неправильно. В штаб. Просто ты выглядишь так, будто тебе нужна крыша над головой. И ты замёрзла? Я дам тебе куртку. Я посмотрела на него, но не как женщина на мужчину. Скорее как агент на контакт, как пёс на миску. И всё же… Где-то внутри что-то дёрнулось, потому что я уже знала, чувствовала: это начало чего-то важного. И цена у этой игры — всегда выше, чем ты готова заплатить. Штаб Гарнизона находился тут же, в Тросте — массивное, угрюмое здание, вросшее во внутреннюю стену. Казармы, склады, командный пункт — всё в одном. Я сразу подумала: будь я стратегом после падения Шиганшины, начала бы отсюда. Такие места обычно и становятся костяком: тут собираются те, кто знает, как выживать. Выбора у меня не было. Ночевать, конечно, было где, но не сильно туда хотелось возвращаться после сегодняшнего. Денег — как у большинства беженцев — ровно ноль, а торчать на улице среди таких же потерянных, но куда более голодных до чужого — не хотелось. Дети, может, и могут за себя постоять. Я — тоже. Но не сегодня. Поэтому я кивнула. Густав шёл рядом, рассказывал деревенские шутки и байки про сослуживцев. Что-то про пьяного капрала и дохлую курицу. Я кивала, смеялась, делала вид, что развлекаюсь, но внутри меня что-то подрагивало, но не от страха, а от того, насколько легко можно снова стать уязвимой. Даже с пушкой под рубашкой. Мы зашли на территорию штаба почти беспрепятственно. Он кивнул кому-то у ворот, отдал мне куртку. Я натянула её на плечи, в ней было ощущение, будто у меня теперь есть хоть какая-то форма или прикрытие. — Постараемся не шуметь, ладно? — сказал он, когда подошли к двери в казарму. Я просто кивнула. Внутри пахло пылью, табаком и чем-то хлорным. Тяжёлый, липкий воздух. Коридоры — тёмные, как глотка зверя. Тишина стояла почти священная. Густав остановился у двери с табличкой. — Женская душевая. Иди. Я оставлю полотенце и вещи на ручке, — он заметил, что я застыла. — Спокойно. Никого не будет. Обещаю. Он исчез, а я шагнула внутрь. Внутри было пусто. Я окинула помещение взглядом, провела пальцами по ближайшей стене и уловила трещины в плитке. Потом включила воду, которая сразу решила не оставлять мне шанса и потекла ледяными струями, но, пока я раздевалась, всё-таки дала тепла. Я смывала с себя день, страх и импровизацию на грани провала. Потом нашла мыло: намылила волосы, руки, уши, живот так, как будто хотела вычистить себя до костей. Вода стекала по лопаткам, уже тёплая. Когда я вышла — на ручке действительно висело полотенце и чистая одежда. С мужского плеча, но чистая. Я быстро натянула её. Пистолет — на место, под рубашку. И как только я окончательно собралась и вышла в коридор, практически сразу возле двери столкнулась с Густавом. Он смотрел на меня с лёгкой, но честной улыбкой. — В таком виде ты даже симпатичнее. Пошли, покажу свои хоромы. Он говорил просто. Я старалась соответствовать: улыбалась и шутила, прятала свой настоящий голос под рёбрами. Мы поднялись на второй этаж и остановились у маленькой двери. За ней — комната: кровать, стол, табурет, вешалка, умывальник и окно. Всё. Никакого уюта. Только функция. Впрочем, для солдатской жизни большего и не нужно. Это просто я привыкла жить не в казарме, а в собственной квартире. Уж простите мне эту блажь. — Ого, да ты почти командор, — пробормотала я. — Апартаменты «люкс», не иначе. Он засмеялся. — Смешная ты. Даже не знаю, что значит «апартаменты» и «люкс». Образованная, полагаю? — Ну... можно и так сказать, — я отвела взгляд, а про себя думала только одно: «Главное — не переиграть, Джой» — Кровать твоя. Я лягу или на полу, или устроюсь на табуретке. Я резко посмотрела на него, но не потому что испугалась, а потому что охренела. Неужели — просто так? Неужели — без подоплёки? — Это мило… Мы ведь едва знакомы. — Всё нормально. Я же поклялся — посвятить сердце спасению человечества. Он вскинул кулак к груди. Жест — прямой, резкий, но он заставил меня впасть в ступор. — Это у вас — военных — так принято? — я старалась запомнить. — Военная присяга. Гарнизон, Разведка, Полиция — все так делают. Я повторила его движение. Немного неумело, театрально, но с усилием. — Посвятим свои сердца, — сказала я и чуть не расхохоталась. — Из тебя бы вышел толковый солдат. — Не-а. У меня физподготовка на уровне дохлой кошки. Моя главная активность — зажечь сигарету. Конечно, я врала, но идти в солдаты мне не хотелось. Снова приказы, кровь, дисциплина. Нет уж, спасибо. Газета — вот что вызывало интерес. Возможность влезть в систему, а не снова стать винтиком в ней. — Если захочешь — научу пользоваться УПМ. УПМ. Устройство пространственного маневрирования. За год я слышала о нём достаточно, чтобы понимать: протестировать вражеское оружие — неплохой подарок для шпиона. — Серьёзно? Было бы круто, — ответила я, стараясь скрыть вспышку интереса. — Тогда решено. И не переживай. Я привёл тебя сюда не ради того, чтобы заняться сексом, а просто потому, что могу помочь. Я впервые за день почувствовала, что дышать не больно. Что горло не сдирает воздух изнутри. На душе разливалось непривычное тепло. — А тебе ничего не будет? За то, что пустил беженку? — Во-первых, ты — не просто беженка. Во-вторых, я на хорошем счету у Пиксиса. Он поймёт. В конце концов, сегодня он сделал меня своим адъютантом. А это — уже что-то. Я кивнула, но была удивлена, что, оказывается, дружу с не просто солдатом. — Тогда ладно. Спокойной ночи, Густав. — Спокойной, Джой Харт. Он погасил свет, который источала из себя лампада на столе. Я легла и впервые за долгое время позволила себе ослабнуть. Мне не хотелось ни о чём думать или напрягаться. Я не чувствовала боли, только приятную ломоту в теле и усталость. Да, завтра начнётся новая игра, а сегодня... Сегодня я просто уснула. Пахнущая мылом, под крышей и на нормальной кровати. И, чёрт возьми, я была благодарна.