Дом странных мужчин мисс Уитакер

Я просто шаталась по улицам Троста, как бездомная мысль в уставшей голове или же как бездомная женщина в городе, который сам устал от себя. Никакого плана у меня не было. Только сажа тревоги, осевшая в диафрагме, плотным, вязким нагаром. Магнуса я отложила на завтра — с утра выхлебаю виски из фляги Моди и покажу ему, что такое Джой Уитакер, а не эта прессованная срань по фамилии «Харт». Я уже не помню, когда в последний раз кто-то звал меня настоящей фамилией. Когда вино и ночной ветер разогнали по венам остатки дофамина, в голове сам собой всплыл Леви — не его лицо, не голос, а то внутреннее ощущение, которое возникало, когда я — хоть и недолго, но находилась рядом с ним. Эдакое микроспокойствие или уверенность, что ничего плохого не случится. Я закурила. Первую затяжку пришлось выкашлять. Лёгкие отторгали её, как предательство, которое я вот-вот должна была совершить. Воздух стал густым, почти телесным. Я не могла сказать, что скучаю по капитану Аккерману. Это было нечто другое. Не тоска или желание, скорее просто потребность в его присутствии. Ну, или мне просто так казалось... шла вторая бутылка вина, чёрт возьми. Я остановилась у стены какого-то безликого дома, прислонилась спиной к шершавой поверхности, чувствуя, как холод проникает сквозь ткань рубашки, и закрыла глаза. В этот момент город дышал вокруг меня своей ночной усталостью: где-то далеко раздавались хриплые стоны, приглушённый смех, цокот каблуков местных шалав, пьяные выкрики, сливавшиеся в вязкую, бессмысленную музыку выживания. Он жил на автопилоте, как и я. И вдруг — словно иглой в висок — пронзило возвращение в реальность. — Ты одна тут, красавица? Трое. Силуэты дрожали в полумраке, а запах дешёвого перегара накрыл меня, как флешбек. Интонации — масляные, липкие, знакомые до судорог. Они приближались. Сигарета перекочевала в левую руку. Правая — почти автоматически — нащупала пистолет за поясом под рубашкой. Я всегда носила его с собой, с первого дня на этом чёртовом острове. Как будто он был продолжением моего позвоночника. Я молча двинулась дальше, не ускоряя шаг. Дыхание сбилось. Я знала, чего они хотят. Слишком хорошо знала. …Мне тогда было тринадцать. Я только недавно вступила в армию. Только начинала осваиваться в Либерио, в Марлии. Мод Дитрих и Зик Йегер были теми, кого я впервые осмелилась назвать близкими. Мы только начали доверять друг другу, как дети, которые впервые в жизни открывают ладонь и кладут туда что-то ценное, а потом переживают, что это раздавят. В тот вечер, после тяжёлой тренировки, я возвращалась домой. В ту самую квартиру, оставленную отцом, как компенсацию за моё существование. Район — болотистый по запаху: ссанина, перегар и безысходность. Охренительный купаж «Всё в одном флаконе». Я бы запатентовала этот аромат для особо долбанутых или продавала бы его марлийской разведке как инструмент пыток. Мне оставалось пройти всего два квартала. Всего два. — Куда такая малышка идёт одна ночью? — Не твоё собачье дело, — бросила я, сжав кулаки. В тот момент мне казалось, что агрессия — самый надёжный способ не попасть в неприятность. Наивная. Я не услышала шагов сзади. Ещё двое. Они схватили меня неожиданно, с такой пугающей уверенностью, что я поняла сразу — они уже делали такое раньше. А дальше было ощущение, что всё это происходит не с тобой. Я вырывалась, как могла: упиралась локтями, царапалась, кусалась, плевалась в лица, срывала ногтями кожу с чужих запястий, и в какой-то момент вгрызлась в чью-то руку с такой силой, что почувствовала вкус крови — горячей, солёной, с привкусом ржавого металла и унижения, которое хлынуло в горло, как яд. Один их них закричал — хрипло, зло и с неожиданным страхом, будто впервые столкнулся с сопротивлением, которого не ожидал. Я рванулась прочь, но они догнали меня почти мгновенно и, прежде чем я успела обернуться, кулак с размаху ударил в висок, и мир рассыпался. Я провалилась в липкую темноту, в которой не было даже имени. И лучше бы мне оттуда не возвращаться... Очнувшись, я не могла пошевелиться. Под спиной ощущалась неровность, но мягкая — скорее всего, картон, пропитанный грязью. На мне — ничего. Надо мной — он. Один из них. Его движения были рвано-ритмичными. Всё, что находилось у меня ниже пояса, горело так, будто кожу обливали кипятком, и вместе с кожей пылала моя детская вера в то, что тело — это что-то священное, недоступное. Я ничего не понимала. Только боль. Только она была для меня понятной и знакомой. Когда один из них заметил, что я пришла в сознание, то, не колеблясь ни секунды, сунул свой хер мне в рот. Я сжала челюсти изо всех сил, почти инстинктивно. Он завопил — визгливо, неожиданно по-детски, и в этот момент меня ударили снова. Темнота захлопнулась, как капкан, внутри которого больше не было даже меня. Во второй раз я пришла в себя уже в полной тишине. Вокруг не было ни голосов, ни чужого дыхания — только холод, вкраплённый в кости, и гулкое эхо собственного тела, которое постепенно, но неохотно возвращалось ко мне. Картон под спиной промок и затвердел от крови — она впиталась в него, как в губку, оставляя ощущение липкости и холода. На мне оставалась только кофта, небрежно накинутая, как подачка. Белья не было. Сил — тоже. Ноги дрожали мелкой судорогой, и каждый вдох сопровождался ощущением, будто лёгкие отказываются служить, словно больше не доверяют этому миру. Ровно как и я. Всё между бёдер было покрыто тёмной, засохшей коркой крови, а местами виднелась липкая, мутно-беловатая субстанция, которую я узнала мгновенно, и от этого внутри меня что-то оборвалось. Меня вырвало. Я попыталась соскрести её пальцами, будто могла стереть сам факт того, что произошло. Рядом валялась пустая бутылка, кажется, из-под пива. Горлышко было в крови. Я попыталась встать — ноги подогнулись, и я сразу осела обратно. Тело гудело, будто внутри него не было костей. Я стиснула зубы, подтянула брюки, вцепилась пальцами в стену и всё-таки побрела. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью внизу живота. Кровь стекала по внутренней стороне бёдер. Брюки прилипали к коже, а промеж ног стало тёпло и мокро. Вот настолько ткань впитала вытекающую кровь. Внизу, из-под штанин, капли падали на мостовую — одна за другой, словно отсчитывали время до того, как я снова потеряю сознание. Дом Моди будто плыл перед глазами, расплывался в тумане, но я, собрав свои детские оставшиеся силы, дошла. — О боже… — только и смогла она выдохнуть. Мод побледнела, как простыня. Рванулась ко мне, подхватила под плечи. Она еле дотащила меня до ванной, стянула окровавленные брюки и остатки одежды. Её руки дрожали. Вода в ванной заплескалась, когда она начала меня отмывать. — Кто это сделал, Джой? — её голос срывался. — Где это было? Что они с тобой сделали? Сколько их было? Я не отвечала. Только глядела в потолок: мутно, как сквозь воду. — Скажи мне, пожалуйста… — почти умоляла она. — Ты должна сказать. Я не смогу помочь, если не узнаю. Но я молчала. Кровь всё ещё шла. Сгустки были темнее, будто моё тело отторгало само себя кусками мяса. Моди плакала, утираясь тыльной стороной ладони, но всё продолжала тереть мои бёдра, живот, лобковую кость — осторожно, как будто боялась причинить ещё больше боли. Но боль уже была везде. Я отключилась. Очнулась уже на жёсткой, холодной кушетке. Свет бил в глаза, а воздух казался стерильным и отчуждённым. Я повернула голову и увидела, что рядом сидела Моди. Она держала меня за руку — так, словно боялась, что, стоит ей отпустить, я просто… исчезну. Что я могу не очнуться или что могу умереть. Её пальцы были синими от напряжения, а под ногтями — засохшая кровь. Моя. Но Моди было похрен, она даже не моргала. Надо мной склонилась врачиха: сухая, уставшая, с туго затянутыми волосами и усталыми глазами. Но, несмотря на внешнюю холодность, в её лице была странная, отстранённая доброта. Она зашивала меня под местной анестезией. Её руки были быстрыми и точными. Только изредка она охала, в очередной раз глядя в гинекологическое зеркало. Потом — почти шепотом, будто случайно, сказала: — Детей, скорее всего, не будет. Травмы тяжёлые. Эти… ублюдки разорвали тебя всю. Мне было тринадцать, и я просто кивнула. Так, как будто она сказала: «Погода испортится». Моди вскрикнула тихо, сдавленно, будто воздух в ней закончился. Женщина добавила, не глядя: — Это не положено, но я принесу отвар на травах. Он вызовет месячные. На всякий случай. Меня перевели в палату и оставили на сутки. Дольше — не положено. Моди осталась со мной. Она всё ещё держала меня за руку, как будто боялась, что я снова куда-то провалюсь, исчезну в тишине. — Прости, — сказала она почти шёпотом, — я всё рассказала Зику. Просто я... я не знала, что делать. Он был единственным, кто… кто мог чем-то помочь. Я не отреагировала. Просто лежала, глядя в потолок. — Я бегала по всему городу, — продолжала она, будто оправдываясь. — Искала его, звала на помощь. Он… он пообещал, что придёт. Сказал, что навестит тебя. Сказал, что разберётся. Моди замолчала, только стиснула мою ладонь. Её пальцы дрожали. — Я боялась, что ты… не очнёшься. Что ты уйдёшь, — призналась она, уже совсем тихо. — Потому что если бы ты умерла — я бы... я бы с ума сошла, Джой. У меня же ближе тебя никого нет. Я всё ещё молчала, тем не менее её голос стал частью боли, вызывающей чувства нежности и бессилия. Той, что не лечит, но хотя бы остаётся рядом, разделяя с тобой самые паршивые и страшные моменты жизни. Ночь была вязкой, как будто всё происходило где-то на глубине, под водой. Один раз я проснулась — даже не с криком, а в панике с диким, леденящим воем, вырвавшимся прямо из лёгких и глотки. На этот ужас прибежала медсестра, поставила укол успокоительного. Мод спала рядом со мной, на краю койки, неловко скрючившись. Несколько раз за ночь она просыпалась, трогала моё лицо, щупала пульс, вытирала мне лоб. И снова засыпала, уткнувшись в моё плечо. Следующее утро выдалось серым. Воздух в палате стоял глухой, немного застенчивый. Тело ощущалось как чужое: кожа будто не моя, бёдра ломило, внутри — звенящая пустота. Я не сразу поняла, что проснулась. Вокруг было слишком тихо, даже в ушах звенело. И вдруг — Зик. Он тихо вошёл и сел напротив. Спокойно, как будто всегда был рядом и никуда не уходил. Он взял мою руку. Его пальцы были тёплыми, уверенными. И я открыла глаза. — Мы их наказали, — сказал он тихо. Голос у него был низкий, почти бархатный, но в нём что-то дрожало. Он поцеловал мои пальцы — по одному, будто считал. — Всех. Того, которого ты укусила. Того, кто тебя бил. Того… кто засунул тебе… — Зик, не надо. Он понимающе кивнул. Только крепче сжал мою ладонь — так, будто пытался передать мне какую-то свою силу. — Ты их больше не увидишь. Никогда. — Ты их убил? — Сопротивление, — произнёс он медленно, но без особой интонации. — Мы разобрались. Я не ответила. Только смотрела на него. Я старалась вложить в этот взгляд благодарность и то странное чувство, которое не умещается в детском словарном запасе. То чувство никто из нас тогда бы не смог назвать, но именно оно начинало формировать ту привязанность, которая потом связала меня и Зика на долгие восемь лет. Как шов — изнутри. Тогда Зик Йегер дал мне понять, что я больше никогда не буду одна.

***

Эти три дебила улюлюкали так, будто были в цирке. Плевались похабностями, в голос смеялись. Ржали так громко и мерзко, с уверенностью тех, кого слишком долго никто не бил. Но это поправимо. «Ну давайте, суки. Только дайте мне повод». Во мне бурлила злость. Тяжёлая и ядовитая, как свинец в венах. Сколько таких кусков дерьма, как эти, поломали девочек? Сколько раз они ржали, пока ломали чужие души, рвали мышцы, впивались в кожу, будто она им что-то должна? Я свернула в узкий, тёмный переулок. Грязь, какие-то мокрые мешки, тухлый запах мочи и чего-то гнилого. Ни души. Идеально. Даже если кричать — не спасут. — Эй, кисуля, ну не убегай же! — крикнул один. Голос у него был с хрипотцой отпетого пьяницы. В нём уже не было смеха. Только предвкушение, но не желания — власти. Они шли за мной. Как псы на запах крови. Тяжёлые шаги. Сперва — двое. Потом подтянулся третий. Они замкнули круг. Дышали уже в спину. «Чуть ближе. Ещё чуть-чуть. Давайте». Я резко развернулась и достала ствол, чего они явно не ожидали. Всадила дуло в лицо тому, кто был в центре. Его кожа — в сантиметре от стали. Его дыхание — на моей руке. В глазах — не страх, а отторжение. Он как будто не верил, будто ещё думал, что это часть игры. Этот мудак охренел так резко, что даже слова застряли у него в глотке. Глаза округлились, губы дрожали, но рот не слушался. — Ну давай, повтори, — прошептала я. — Что я там хочу? — Раз… развлечься?.. Сука, что это? Убери эту хрень от моей головы! Ты из Центрального отдела Кенни Аккермана? Я прищурилась. Это что сейчас было? Имя срезало воздух, будто нож. В груди резко похолодело от неожиданности, не от страха. — Что ты сказал? Он сглотнул. Запах его пота был резким, кислым, в нём слышалась паника. Придурок, казалось, впервые понял, что может умереть от рук женщины. И что эта женщина не будет плакать потом. И уж чего с ней точно не будет, так это мук совести за содеянное. — Ты… у тебя манера такая… как у тех. Из тех, кто людей по ночам режет. Из Центрального. Ты из его отряда? Из Кенниных шлюх? Я чуть наклонила голову. Ствол всё ещё у его лба. Он даже не понял, что уже проговорился. «Ещё один Аккерман. Только плохиш. Надо будет спросить у капитана… о родне». Потом повернулась к остальным. Один уже сделал шаг назад. Второй дрожал. — Кто из вас первым хотел меня трахнуть? Они молчали. Лицо второго вытянулось. Третий уже почти повернулся, чтобы бежать. — Правильный выбор, — бросила я и спустила курок. Щёлк. Пусто. Но он обоссался. Я видела — мокрое пятно на штанах, тёплое, сразу расползлось по паху. Он зашатался, а затем присел и завыл. — В следующий раз будет не холостой, — сказала я. — И не в лоб. Я опустила дуло ему в промежность. Точно в пах. Прямо туда, где у него ещё минуту назад было возбуждение. — Скажи ещё что-нибудь — и я прострелю тебе яйца. Посмотрим, кто из нас будет «развлекаться». Он сглотнул. Лицо побелело, а в глазах застыл испуг. Тот самый настоящий, первобытный. Двое других замерли. — П-пойдём, брат, она конченная… — пролепетал один. — О, ещё какая. И я этим горжусь, — скалилась я, как зверь. Улыбка была липкой от злости. — А теперь деньги. Всё, что есть. На землю. Быстро. Пока у меня ещё хорошее настроение, а патрон я достала только один. Остальные на месте. — Ты что, совсем долбанулась, сука?.. — начал второй и пошёл на меня. Ошибка. Удар — в скулу, со смачным хрустом. Я почувствовала, как что-то поддалось под костяшками. Второй — ногой, под дых. Он согнулся, как дохлая жаба, зажал живот, захрипел, выплюнул слюну вперемешку с соплями. Я чувствовала, как в теле просыпается мышечная память. Моё тело ещё помнило, как уничтожать таких вот придурков собственными активами. — Ещё вопросы? — я подняла пистолет, навела на оставшихся. Ладонь не дрожала. Взгляд — как игла. Те сразу засуетились. Шарили по карманам, трясли сумки, вынимали какие-то бумажки и мелочь дрожащими пальцами. Один уронил кошелёк, едва не расплакался. — На землю, — процедила я. — Всё. Быстрее. Они подчинялись. Как школьники, которых застукали за дрочкой. Только это была дрочка на насилие. И я сломала им всю эрекцию. — Всё? — я оглядела кучу. Монеты, даже браслет с чьим-то именем. — Отлично. Медленно выдохнула. Навела ствол по очереди — на каждого. Заставила прочувствовать, что значит быть беззащитными. — А теперь слушайте сюда, говна куски. Если ещё хоть раз вам взбредёт в бошку сунуть свои грязные отростки в беззащитную девочку — вспомните меня. Представьте, как я вырезаю вам яйца, заворачиваю в лепёшку и заставляю сожрать. Поняли? Они молчали. Только ловили воздух ртами, как рыбы без мозгов. — Мы… мы… — Мы, мы… мямли херовы. Съебались отсюда! Они сорвались с места так быстро, что один потерял башмак и не вернулся за ним. И правильно сделал, потому что я бы стреляла. Прямо в жопу. В правую положопицу. Чётко. Чтобы запомнил — каждой, сука, мышцей. Я собрала чужие деньги. Мне не было жалко. Я уже знала, кому они нужнее. Вино в бутылке было почти горячим, я сделала пару глотков. Горло обожгло. Отлично. Пусть горит — я не сахар, не растаю. Мой путь лежал до приюта в старой части Троста. Там пахло сиротами: затаённой болью, мочой, хлебом, которого не хватает, и детскими руками, вцепившимися в жизнь так, будто у них её кто-то украл. Было уже совсем поздно. Ночь пахла пылью, горячим камнем и чужими снами. Но я всё равно постучала. Дверь открыл старичок — сторож. В сандалях, с облупленной кружкой в руке и мутным взглядом, в котором, несмотря на возраст, ещё теплилось что-то человеческое. Он прищурился, присмотрелся. — Чего вам, барышня? — Добрый вечер, — кивнула я. Голос был ровным, почти чужим мне. — Передайте это воспитателям. Скажите, что Радость заходила. Подарки принесла. Он вытянул руки, и я всыпала туда всё: скомканные деньги, мелочь, пару жетонов, даже серебряную брошь и браслет, что выронил один из тех безмозглых самцов — в тот момент, когда штаны стали тяжелее совести. Старик моргнул. На лице его проступила странная смесь: удивление, неловкость и осторожная тревога. — Мисс, это… — Только не вздумай украсть или пропить, — произнесла я тихо, но так, что в груди у него точно что-то дёрнулось. — Я приду. И отправлю тебя в ад. Понял? Он сглотнул, а затем медленно кивнул. И я поняла — он поверил. Увидела в зрачках, как проскользнуло: не спорить. Деньги до детей дойдут. На этот раз — по-настоящему, а не как в тех случаях, когда «сверху» выделяют, а до малышей доходит пара грошиков и выцветший ковер в общий зал. Теперь хватит: на хлеб, на лекарства, на пару обуви, которая не режет пятку. На кусочек детства без страха. Я развернулась и ушла в ночь. На этот раз — спокойно. Без этого подленького чувства, будто за каждым углом может вынырнуть чужая рука. Шла, как та, что не боится темноты. Потому что сама — темнее ночи. Моди бы гордилась. Гордилась бы тем, что я смогла дать отпор. Что я смогла врезать в лицо своему самому древнему страху — и остаться стоять.

***

Я шаталась по городу всю ночь — вино, угроза изнасилования, самосуд, добрые дела, слёзы Энни, чёртовы облака в форме пони. Всё это спрессовалось в голове до состояния плотной каши, из которой невозможно было вытащить ни одной чистой мысли. Всё — серо-буро-красное, как та самая вода после убийства моей девственности. Когда солнце лениво полезло из-за крыш, я просто опустилась на ступеньки у редакции. Они были тёплые, а воздух — вязкий. Мои волосы — спутанные и пахли дымом, улицей, железом. Ноги гудели, как будто я пробежала через всю столицу на каблуках. Руки — пыльные, костяшки разбиты, пахли табаком и каким-то старым металлом, будто я рылась в ржавом прошлом. Этой ночью я не спала ни минуты, да и не собиралась. Сон — для тех, кому не нужно спасать свою задницу. И вот он. Магнус Драйзер. Самодовольный, седой хрен. Появился, как всегда, вовремя. Как будто солнце не имеет права взойти раньше него. — Доброе утро, Джой, — сказал он, застыв в дверях и скользнув по мне взглядом, который сочетал иронию и усталую симпатию. — Смотрю, оно у тебя уже в тонусе. — О да, долбанный ты хер. Сейчас напихаю тебе за воротник, — буркнула я, даже не поднимаясь. — Сбавь обороты, соплячка, — ухмыльнулся он, проходя мимо. Его плащ едва не задел моё лицо. — Ко мне в кабинет. Живо. Налью тебе нормальный виски. Не ту дрянь, которую ты сосёшь из бутылки на улицах. Выкинь её. Сейчас же. Я посмотрела на бутылку — полупустую, с вмятой этикеткой, тёплую, как кровь. И оставила её у лестницы. Он подал мне руку. И я, спустя пару секунд пассивной агрессии, всё же схватилась. В кабинете Магнуса я ввалилась в кресло, как в собственный похмельный гроб. Руки безвольно повисли, пальцы подрагивали, между рёбер дрожала усталость. Я была вся на изломе. И ему это нравилось. Он всё делал медленно. Сука, специально. Просто наказывал меня за то, что я устроила ему на ступеньках. Он аккуратно снял перчатки — кожаные, тёмные, пахнущие дорогими сигарами. Затем подправил манжеты — будто сейчас начнёт читать завещание. И только потом достал бутылку тёмного виски с таким выражением лица, будто собирался совершить обряд. Два стакана. Тихий звон стекла. Щедрая порция. Всё это походило на причастие для двух уставших грешников. Я потянулась за своим. Первый глоток — как пощёчина изнутри. Горло дернулось. Живот стало тепло тянуть. Это было приятно. Даже почти живо. Затем я закурила, а в кабинете повисла тишина, но не пустая — плотная. Мне пришлось её нарушить: — Ты знал. Я не спрашивала. Я вырезала эти два слова, как ножом по тонкой коже. С пальцев у меня ещё не сошла пыль лагеря. Магнус не сразу ответил. Он чиркнул спичками, поднёс пламя к своей сигарете, и только потом медленно посмотрел на меня. — Да, знал, — произнёс он. — Почему, Магнус? — голос мой звучал тише, чем хотелось, но в нём звенела сталь. — Почему ты хотел, чтобы я узнала про несчастных беженцев вот так? Он опустил взгляд в стакан, покрутил виски, будто в нём была вся его проклятая философия. — Хочешь знать, почему мы держим язык за зубами? — произнёс он негромко. — Потому что, пока ты жив — ты можешь говорить. Пусть не всё и не сразу. Но если тебя убьют — хер что ты сделаешь. Никому уже не поможешь. Он продолжал: — Вот почему Пиксис пьёт с командующим Военной полиции, а Эрвин жмёт во дворце всем руки. Вот почему я хожу на приёмы, и тоже протягиваю руку тем, кого втайне мечтаю повесить за яйца. Я не перебивала. — Это не предательство, Джой. Это подкоп под стену Шина, если хочешь. Но если всё пойдёт правильно — этот режим рухнет изнутри. У нас есть ты и такие, как ты. Я долго молчала. Потом встала и прошла к окну, оперлась о подоконник. Руки дрожали, но это была не слабость. Это было… внутреннее землетрясение. — А если мы не доживём до «нужного дня»? Он медленно затушил сигарету, встал и подошёл ближе. — Тогда, по крайней мере, мы останемся честными перед собой. — Прекрасно, — прошептала я. — Значит, меня опять кто-то использует «во имя». — Не «использует». Доверяет. Потому что ты одна из немногих, кто не испугается называть вещи своими именами. Даже если эти имена — мерзкие и отвратительны тебе самой. Я сжала кулаки. Магнус вызывал у меня смешанные чувства. Я снова посмотрела на него, но уже не как на редактора и не как на старого ублюдка, а как на солдата или даже соратника. — Ладно, — выдохнула я. — Напишу. Всё, что скажешь. Но если ты хоть раз меня подставишь… я не просто сожгу твою редакцию. Я напишу статью, после которой тебя будут срать воробьи на каждом углу. Он медленно кивнул и вдруг — усмехнулся. — Вот это и есть настоящая Джой Харт. — Моя настоящая фамилия Уитакер. Не спрашивай, но хоть кто-то же должен знать… Он усмехнулся. — Спасибо, что доверилась. Уитакер тебе идёт намного больше. — Если ты кому-то скажешь, то за яйца тебя подвешу я. Я снова плюхнулась в кресло, а Магнус сел за стол. Мы оба подняли бокалы с виски выказывая уважение друг к другу. Но меня мучало ещё кое-что: — Магнус, — сказала я, выдыхая дым. — Можно вопрос? — Можно даже два, — он лениво смотрел на огонь спички, которую зажёг, чтобы снова прикурить. — Что ты знаешь об Аккерманах? Он посмотрел на меня искоса и неспешно затянулся. — О ком именно? — О Кенни. О Леви. Они — кто друг другу? Они… действительно одной крови, или это просто совпадение? Он сделал глоток, провёл пальцем по ободку стакана. — Леви — его племянник. По матери. Та умерла в одном борделе в Подземном городе, Кенни вытащил мальчишку с улицы. И воспитывал так, как умел, — Магнус шумно выдохнул. — Но в личное Леви не лезь. У него хватит ножей, чтобы прирезать любого, кто полезет в его прошлое. Будешь делать с ним материал, помни об этом. — Я не из любопытства. Один из ублюдков на днях, с кем я подралась, упомянул имя Кенни, когда увидел, как я держу пистолет. Испугался. Назвал меня его шлюхой. Магнус прищурился. — По некоторым, так скажем, данным Кенни Аккерман возглавляет специальное отделение Военной полиции. Я усмехнулась, но внутри стало холоднее. Молча отпила ещё. Он посмотрел на мои руки, на свежие ссадины, на засохшую кровь у ногтей. — Джой… с кем ты подралась и откуда у тебя, чёрт возьми, пистолет? Я затушила сигарету и, не меняя интонации, сказала: — Нашла под подушкой. Он хмыкнул, даже почти с нежностью. — Будем считать, что я тебе поверил. Потом мы оба усмехнулись. Я отпила ещё виски и встала с кресла. Голова болела, но в груди стало чуть-чуть легче. А затем я протянула ему руку: — Как там говорят эти вояки? «Посвятим свои сердца»? — Да, именно так. Я вскинула кулак к груди. Он ответил тем же. Теперь мы друг друга поняли окончательно. И я уже хотела уходить, но он сказал мне вслед: — Тебе пора обратно в Разведкопус. Не забудь. Леви Аккерман будет ждать. Сердце ухнуло. — Завтра к вечеру поеду. Можно хотя бы я буду писать о чём-то ещё, кроме как о разведчиках? — Да, но хронику я пока поведу за тебя. Потом расскажу, что сделаем. Тебе понравится. Я улыбнулась ему и отправилась домой: отсыпаться, расстраивать детей скорой очередной разлукой и собираться в то место, где живёт мужчина, который заставлял моё сердце биться чаще. Ну, и не только сердце.