Дом странных мужчин мисс Уитакер

Я дописывала историю о Леви, сидя за его столом, в его кресле, в его кабинете. Всё в нём пахло им — чистотой, глаженым хлопком, лёгким намёком на пыль и свежую бумагу. Кто бы мог подумать, что этот купаж станет моим самым любимым ароматом так быстро. Спустя час я поставила последнюю точку, откинулась, выгнулась, стиснула пальцами затёкшую шею, а потом упаковала рукописи в два конверта. В каждый — по истории. И короткая записка для моего обожаемого главного редактора М. Драйзера:

«Магнус, ты охренеешь, когда прочёшь. С кого начинать — решай сам.

Но я бы снесла бошки всем читателям историей капитана Леви. Он такой душка».

Как только я окончательно вернула крышку на банку с чернилами, в дверь постучали. Как-то слишком суетно, но всего дважды. — Войдите, — ответила я, не глядя. Дверь распахнулась, и на пороге оказалась Петра Рал. «Та самая рыжая, маленькая девочка с янтарными глазами», — сказала бы я, если бы не знала, что за душой у неё потоки слёз и реки крови погибших товарищей. — Капитан… Ой, простите, мисс. А где капитан? Я взглянула на неё, возможно, немного перегнула с оцениваем — людям всё-таки нужно давать время, чтобы они привыкли к моим закидонам. Мы были примерно одного возраста, но она казалась младше: такой робкой и мягкой. Полностью противоположной мне. — Петра, верно? — я встала из-за стола. — Меня зовут Джой. Я корреспондент из «Голоса Стен». Я подошла к ней и протянула руку. Она замялась, но потом всё же пожала. — Очень приятно. Да, я Петра. Хотела... хотела напомнить капитану, что его ждёт командор Эрвин. — Он уже давно ушёл... — её предлог мне показался даже смешным. — Поняла вас, — пробормотала она, уже поворачиваясь к выходу. Но журналистская жилка, а может и гаденькая Джой, во мне не дремали. — Петра, скажи… Давно ты влюблена в капитана? Каково это — прикрывать спину тому, кто снится по ночам и по ком дрожат коленочки? Я медленно закурила, затянулась, и на выдохе наблюдала, как расширились её зрачки. Конечно, она не привыкла к таким вопросам. И тем более — к таким женщинам. — Я… кто вам сказал? — её щёки вспыхнули багрянцем. Она даже немного разозлись. Или не немного. — У капитана нельзя курить! — Упс. Но его же здесь нет, — я впилась в неё глазами. Храбрая, храбрая Петра. — Да все говорят. Про тебя и твою... кхм... влюблённость, — я затянулась, продолжая изучать её реакцию. Но потом поняла, что не нужно. — Ладно, Петра. Я пошутила. Она выдохнула с облегчением и чуть хрипло рассмеялась. — Но помни: никому нельзя давать себя в обиду. Ты элитный солдат, в отряде самого лучшего и сильнейшего командира. Ты знаешь, как убивать титанов, а послать на хер не умеешь? — Я… я… — она сбилась. Просто очень хорошо воспитана. Не то, что... в общем, ладно. — «Я, я» — это хорошо для осла, но не для бойца. Руби с плеча. Тогда любой парень будет твоим. — Но только не капитан Леви? — спросила она неожиданно, но потом рассмеялась своим же мыслям. Я выдохнула дым поверх её головы. — Да, только не Леви, — и тоже слегка улыбнулась. Она уже было хотела уйти, но тут повернулась ко мне. — А ты всегда такая стерва или так кресло капитана влияет? — пробурчала она, наконец найдя голос. — Спасибо за совет, злая фея. Я рассмеялась, но теперь уже искренне. — Вот! Это уже другой разговор, — я протянула ей руку. — Мир? Она чуть улыбнулась и пожала ладонь. Когда Петра уходила, я крикнула ей вслед: — Скоро про тебя будет написано в газете! Она обернулась, снова покраснела и просто махнула рукой в ответ. И, кажется, внутри у неё всё-таки что-то оттаяло.

***

Взяв два письма, я отправилась на поиски кого-то, кто мог бы передать их как можно быстрее. Нужно было, чтобы к утру они оказались в Тросте. У Магнуса. Пусть глотнёт чая откроет один из конвертов и пусть вершится журналистское правосудие! На лестнице мне попался Моблит. Тот самый парень, который, как мне казалось, влюблён в Ханджи по уши. Я помнила, как он флиртовал с ней в два дня назад после нашей пьяной ночи. Она, конечно, всё отрицала. Но я-то видела. — Прости, Моблит, да? — я остановила его на повороте. — Не подскажешь, куда вы тут складываете корреспонденцию? Мне нужно срочно отправить два письма. Он узнал меня сразу. — А, Джой. Майор Ханджи много о вас говорила. Она в восторге. — А будет ещё и благодарна тебе, если ты скажешь, как отправить в редакцию историю о ней, — я улыбнулась. Мне всегда нравилось наблюдать, как мужчины теряются при флирте, особенно если не знают, всерьёз ли он. Он показал мне почтовый ящик. Туда разведчики складывали письма домой, записки, иногда завещания. Сами понимаете. — Первые посыльные уходят около девяти вечера. К утру всё уже будет в Тросте, Стохесе и дальше. — Прекрасно, — я опустила два плотных конверта в ящик. Щёлк. Ещё щёлк. — Спасибо, Моблит. Замолвлю за тебя словечко перед Ханджи. Я подмигнула и пошла дальше. Вторая задача была сложнее: подарок для Леви. Болтнула, что будет сюрприз, а вот придумать его не удосужилась. Во дворе штаба солнце уже косилось к краю, новобранцы на тренировке месили землю и пыль. Я остановилась и закурила. И тут ответ пришёл сам. Кружка. Он отдал мне свою, а новую не успел купить. Значит, без кружки. Значит, пора это исправить. Маршрут сместился в сторону Каранеса. Я вспомнила лавку с посудой, мимо которой мы проходили вчера. В ней было что-то уютное, домашнее и без запаха казёнщины. Дорога заняла минут двадцать. Я шла быстро, с одной мыслью: только бы не купить херню какую-нибудь. У лавки меня встретила пожилая женщина: — Помочь тебе, милая? — Ищу кружку в подарок. Человек сложный, не любит изысков. Прагматичный до невозможности. Она рассмеялась: — Для ледяного принца, значит? Я хмыкнула. Она попала в точку. — Можно и так сказать. — У меня есть кое-что. Мой сын сам делал, своими руками. Осталась последняя, — она достала из-под прилавка коробочку. Внутри — кружка. Белая, матовая, с тонкой голубой полоской по краю. Аккуратная и без излишеств, с круглой ручкой, за которую Леви, разумеется, всё равно не будет держаться. Я покрутила её в руках: уже потеплела, в меру лёгкая. Как раз такая, чтобы пить ночью чай, когда не спишь. — Она… прекрасна, — вырвалось у меня. — Была партия из десяти. Осталась одна. Удача на вашей стороне, — женщина упаковала кружку обратно в коробку и протянула мне. Я расплатилась. Настроение было приподнятым и немного тревожным. Я не знала, как он отреагирует: примет ли? Скажет ли что-нибудь или просто кивнёт и оставит на полке? Если так — что ж. Деньги уплачены. Пошёл в жопу тогда. Я уже направилась обратно в штаб, но, проходя через центральную площадь Каранеса, неожиданно остановилась. Будто кто-то дернул меня за плечо. Лавочка, утопающая в зелени. И в самом центре — цветок. Магнолия. Белая, почти светящаяся. Я подошла и взяла горшочек в руки. От него пахло чем-то тёплым — ванилью и лимоном. — Магнолия, — прошептала я. — Так же, как и его Изабель. Из кустов вдруг вынырнул низенький мужичок в шляпе и с садовыми ножницами. Точно карикатурный. Я едва не дёрнулась — уж слишком внезапно он возник. — Мисс, могу помочь? — Да. Мне нужна она, — я кивнула на магнолию. Он добродушно улыбнулся и дернул усами. — Прекрасный выбор. Но это растение очень капризное. Ухаживать сложно. Вы справитесь? — Я не себе. Человек, которому я её подарю… будет заботиться. Даже не сомневайтесь. Он кивнул, посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом и начал перечислять правила. А у меня, разумеется, ни блокнота, ни клочка даже бумаги: — Магнолии не любят, когда их тревожат. Пересадки и обрезки — только по необходимости. — Похоже на Леви, — пробормотала я. — Что? — Ничего. Продолжайте. — Свет нужен рассеянный, а лучше даже полутень. Слишком яркое солнце сожжёт листья. Но и тень не даст цвести. Запомнили? Я кивала часто, как идиотка, и внутри уже материлась: сука, ну зачем мне всё это? Купила бы искусственную. Только где её возьмёшь на этом проклятом острове? — Полив умеренный. Без заливов. Корни у неё чувствительные. Магнолия любит влагу, но не сырость. Почва должна быть кислая, рыхлая, без извести. Должна дышать. — Кислая? Её что, попробовать надо? Он не оценил моей шутки. Даже бровью не повёл. Кажется, обиделся. — Хвойные опилки — лучший способ. Всё ясно? — Да. Думаю, да. Сколько? Я расплатилась. Он бережно упаковал цветок, и мы попрощались. Я шла обратно и думала: а вдруг правда получится хоть на один вечер сделать его жизнь чуть… легче. Вернувшись в штаб, я поднялась в кабинет Леви. Его всё ещё не было. Я поставила цветок и коробку с кружкой на край стола. Записку решила не писать: он и так поймёт. Я взяла блокнот и карандаш. Хотела пойти к Мику Закариасу и уточнить детали его истории, пару шероховатых мест, но быстро вспомнила: скорее всего, он тоже на собрании у Смита. Вариантов оставалось немного — сидеть тут, как собака на сене, или отправиться исследовать штаб Разведки в поисках историй, слухов и грязного белья. А оно, уверена, было. Даже у тех, кто носит на спине крылья. Я вышла. За спиной мягко щёлкнула дверь. Я свернула в сторону лаборатории Ханджи, но передумала и направилась в столовую. Там было теплее. Там были люди. Лестница, ещё одна, коридор. Поворот. Столовая. И вдруг — как удар в грудь. Рута. — Какого хера… — выдохнула я. Чуть волнистые русые волосы, серо-зелёные глаза. Тот же взгляд — прямой, острый, не прощающий жалости. Я застыла. Сердце сделало не то чтобы «тук» — скорее, обвалилось куда-то на хуй. Это была она. Или… кто это? Я помнила. Как в тот день сидела на крыше, заливала в себя какой-то очередной алкоголь и смотрела, как чёрный дым от костра, на котором сжигали её тело, поднимался к небу. Проклятая лихорадка. Проклятый лагерь. Проклятая беспомощность. Она сидела за столом с другой девушкой — темноволосой, с короткой стрижкой, золотыми глазами, загорелой кожей и веснушками. Обе молча смотрели на меня. Я не особо могла идти и соображать, но направилась к ним. — Привет. Меня… меня зовут Джой, — голос предательски дрожал. — Простите, не хотела пугать. Просто… ты напомнила мне одного человека. Та, что похожа на Руту, даже не моргнула. — Кого же? — Можно я присяду? — не дожидаясь ответа, я плюхнулась на скамью. — Я жила в лагере для беженцев из Шиганшины. Недалеко от Троста. Её лицо напряглось. Я продолжала: — Там была эпидемия лихорадки. Она унесла десятки. Среди них — врач. Рута. Я не знаю её фамилии. Мы не особо ими разбрасывались. Я… не из тех, кто легко заводит подружек. Но она… она была не как все. А потом… — Она умерла. Я знаю. Рута — моя сестра, — сказала девушка, опуская глаза. Я замолчала. В груди что-то зашевелилось, знакомое: тёплое и больное одновременно. — Мне жаль, — это были не просто слова. Это было: «прости, что не спасла». — Инге. Меня зовут Инге Хёсс, — она протянула руку. — Та же фамилия была у Руты. Она старше меня на два года. Была. — А я — Ильза Лангнер, — сказала вторая. Я пожала руку и ей. — Ты ведь не из Разведкорпуса? — спросила Инге. Я покачала головой, всё ещё разглядывая её. Не могла оторваться. Они были… слишком похожи. Словно Рута вернулась. — Я тут как корреспондент. «Голос Стен». — О! Так это о тебе говорят второй день? Статью твою обсуждали. — Да, моя слава идёт впереди меня, — я достала пачку сигарет, вертя её между пальцами. — А вы что тут? Обсуждаете предстоящую вылазку? — Да, мы с Ильзой из одного кадетского отряда. Вместе пошли в разведку. Уже почти год здесь. — И как Рута отнеслась к твоему выбору? Инге усмехнулась, но совсем не весело. — Она говорила, что я погибну. А в итоге умерла она. Её благотворительность оказалась опаснее наших титанов. Вот тогда я и поняла: смерть живёт не за стенами. Она живёт в людях. В выборе. В наивности. Я смотрела на неё. На обеих. И думала, что, может быть, именно ради таких разговоров я и оказалась сегодня здесь: в столовке Разведкорпуса. Журналистика — это не про громкие заголовки. Не про то, кто с кем спал, кто где срал и кто кого на хуй послал. Это про возможность сесть за чужой стол и услышать, как кто-то пережил ту же боль, в которой ты давно тонула одна. И вдруг понимаешь — не одна. И никогда не была. Поэтому я предложила Инге прогуляться утром, перед тем как уеду обратно в Трост. Она кивнула. Видимо, ей тоже это было нужно. Мне — чтобы узнать больше о жизни Руты. Ей — чтобы узнать больше о её смерти. Все были в выигрыше. Или в проигрыше. Как посмотреть. Я вышла из столовой, оставив их с Ильзой вдвоём. Думаю, им было о чём поговорить. Их объединяло прошлое, общее оружие, общее одиночество. Меня же в тот момент больше всего интересовал воздух. Такой, который помогает мозгам возвращаться в исходную позицию. Хотелось прочистить голову, выпустить из себя остатки пережитых мыслей. И, как ни странно, мне нужно было морально подготовиться к свиданию. Мой утренний настрой давно сдуло вместе с пеплом от моей сигареты. Я не хотела тащить всё это к Леви. Не хотела быть ещё одним его грузом. В конце концов, мы не влюблённая безмозглая парочка, чтобы решать друг за друга проблемы и зализывать друг другу раны. Мы — каждый живёт своей жизнь, просто иногда они пересекаются в одной точке. Во дворе было почти пусто. Новобранцев разогнало по комнатам, остались лишь парочка голосистых друзей, ржавших в четыре голоса, да несколько влюблённых: те, кто умудрялся выкрасть кусочек тепла у этого грёбанного мира. Я остановилась и закурила. Нужно было выдохнуть всю дрянь изнутри. Хотя мысли о Руте, конечно, дрянью не были. Она — моя Моди здесь, на этом острове. Она помогала мне жить в лагере. И я до сих пор ловила себя на том, что ищу её: в толпе, в жестах, в запахах. В девушках с высоко собранными волосами и глазами, точно такими же, как у неё. Я вдыхала и выдыхала, и дым резал лёгкие изнутри, но эта боль была оправдана. Сердце медленно сбрасывало темп. Я становилась тише, и мысли в голове тоже. Спокойнее. Собраннее. Я была готова идти к Леви.

***

Он уже был на месте. Всё как обычно: стук, разрешение войти, щёлкнувшая дверная ручка — и он за столом. На углу — та самая коробка и магнолия, будто он их и не заметил. — Вы там обсуждали план по свержению власти? — голос мой прозвучал так, будто я не нервничала. — Я уже сбилась со счёта времени… Глаза скользнули в сторону камина. Он горел. Чайник на столике рядом едва слышно покашливал паром, и от этого в груди стало немного теплее. Меня ждали. Он ждал. — Почти, — бросил Леви и кивнул в сторону коробки. — Твоё? — Твоё, — подтвердила я. Он посмотрел на цветок так, как будто привидение увидел. — Это… — хотела было сказать я, но он меня перебил. — Магнолия. Я знаю. Глаза капитана на миг стали другими — такими грустными, что мне захотелось его обнять, но я лишь подошла и опустилась возле него на корточки. — Слушай… Я помню, как её звали. Твою подругу, — мои пальцы чуть сильнее сжались на его колене. — Эта магнолия не просто цветок. Пусть у тебя будет что-то живое. На память об Изабель, хорошо? Леви молчал, а потом посмотрел прямо мне в глаза. И в этот миг мне стало страшно. Я ощутила ответственность, как будто держала в руках его прошлое и могла раздавить его неосторожным словом или движением. Но этого не произошло... Леви взял мою руку и поднёс к губам. Его поцелуй был тёплым, почти невесомым. Он пересчитал губами пальцы на моей руке, не сводя при этом глаз с меня. Леви умел абсолютно неожиданно обнажать свою душу — так, что теряешься и не понимаешь: то ли тебе нежно, то ли страшно, то ли стыдно. Но делал это только с теми, кому по-настоящему доверяет. — Спасибо, — сказал он тихо, почти себе под нос. Затем поднялся и потянул меня за руку вверх, чтобы я встала. — Камин, чай — твой заказ выполнен. Я усмехнулась, почувствовав, как где-то внизу живота отозвалось тепло. — Чувствую себя принцессой, — я попыталась пошутить. — Кстати, второй подарок как раз для чая. Я кивнула на коробку. Он осторожно взял её в руки и открыл. Его губы вытянулись в тонкую линию. В этой почти-неулыбке было всё: смущение, благодарность и даже неловкость. Было видно, что ему в новинку получать подарки. — Ты потратила все свои деньги, заработанные пропагандой? — Нууу… скорее деньги, заработанные на твоём имени. Кружка за кружку, капитан, — я подняла бровь и усмехнулась. Он бережно достал чашку. Несколько секунд разглядывал — и пошёл к умывальнику. Вымыл. — Я знала, что ты так сделаешь, — шепнула я больше себе. — Неужели я стал предсказуемым? — он бросил это с насмешкой. — Спасибо, Джой. Не помню, чтобы мне кто-то дарил подарки. — Даже на день рождения? — Даже на день рождения. — Новый год? — Нет. — День летнего солнцестояния? — Всё, Джой, уймись, — голос его был ровным, и я всё же остановилась. Он подошёл ближе. В одной руке — кружка, в другой — снова моя ладонь. Мы сели у камина, напротив друг друга. Он налил чай. Я устроилась в кресле, подтянула ноги, и когда тёплая кружка перекочевала в мои руки, всё внутри будто на миг стало тише. Он молчал. Смотрел в пламя. — Она всегда смеялась, — сказал он наконец. — Даже когда всё шло к чёрту. Даже перед той вылазкой… последней. Она улыбалась. Как будто знала, что её не станет первой. Он говорил про Изабель. Я сжала пальцы вокруг кружки. — У меня есть сестра, — выдохнула я, и голос мой не дрожал, но внутри всё проваливалось. — Последний раз я видела её, когда мне было одиннадцать. Кажется. Её зовут Мэй. Он повернулся ко мне, но лишь на секунду. — И что с ней? — Когда отец сплавил меня в другой город, чтобы я не мешала его новой семье, она осталась с ним и с мачехой, — я отпила чай... и обожглась. — Я даже не знаю, как она сейчас выглядит. Иногда можно потерять человека насмерть. А иногда — вот так: знать, что он жив, но вы уже вряд ли встретитесь. Он выдохнул, а потом произнёс, не глядя на меня, но так, чтобы я всё почувствовала: — Живые, которых мы потеряли, хуже мёртвых. У меня тоже есть такой. Кенни. Я напряглась. Те ублюдки из Троста, которым я целилась в яйца и грозилась сжечь к чертям, тогда сказали: «Ты же из отряда Кенни Аккермана». Я не стала задавать Леви вопросов. Просто ждала. Это имя — и без пояснений говорило всё. Они с ним явно связаны. Кровно. Болезненно. — Он нашёл меня, когда я был ребёнком. С ножом в руке. Голодного. Грязного. Взял под опеку, — голос Леви даже не дрогнул. — Кенни не был мне отцом. Он вообще мне никто. Он не умел любить, но он научил меня драться и выживать. А потом просто ушёл. Леви говорил это так спокойно, словно давно уже перестал чувствовать хоть что-то к своему прошлому. Да вот только это было не так. Я поняла. Этот человек — Кенни — не просто научил Леви выживать. Он слепил его. Превратил в машину. Обучил не защищаться, а убивать. А потом, когда Леви стал тем, кем его вылепили, — бросил. И будущий капитан Разведкорпуса остался один. Уже не ребёнок. Но ещё не взрослый. Просто хорошо обученный брошенный мальчик. — И кем же он тебе приходится? Кенни, имею в виду, — уточнила я осторожно. — Я не знаю… Просто нашёл меня. И вырастил, — он сделал паузу. — Вот это. Кенни — хрен титана, а не человек. Но без него меня бы не было. Его голос был ровным и упрямым, но я чувствовала: под этим слоем всё ещё дышит обида. Пальцы мои скользнули по тыльной стороне его руки. Мы замолчали. В камине щёлкнула щепка, вспыхнула и снова притихла. Где-то в коридоре кто-то громко чихнул, и это внезапно вернуло меня в реальность. Жизнь продолжалась. Всё как и всегда. — Мы с тобой похожи, как и говорила Ханджи, — тихо проговорила я, а он усмехнулся. — Очкастая всегда бьёт в десятку. Но я не даю ей расслабляться. Я хмыкнула. Удивительно, но именно Ханджи оказалась катализатором всего. Словно знала, где подложить спичку, чтобы вспыхнула привязанность. — Да, Ханджи нас связала. А ещё — мёртвые. Те, которых мы носим внутри. И живые тоже. Только ты превращаешь их в броню от этого сраного внешнего мира. А я — в вино, чтобы забыться. Чтобы этот мир перестал существовать. Он поднял на меня взгляд. — Но сегодня ты без вина. — А ты без привычной брони капитана-засранца, — я снова вела его туда, куда мне было нужно. — Не хочется? — Нет. — Вот и мне не хочется, — я знала, понимала: друг с другом нам уже не нужны привычные меры обороны. Почему так быстро? А не насрать ли? Он молчал, словно каждое слово проходило через фильтр. — Джой, всё, что я любил, — умерло, — сказал он наконец. — Поэтому я не возьму тебя в это заведомо хуёвое путешествие в один конец. Челюсть скрипнула. Я осознала, как сильно сжала зубы. Он боится. Боится, что я умру. И правильно делает. Я медленно выдохнула и сделала глоток. — Я не умру. Только если после тебя, — выдохнула я. — Да брось, я не собираюсь быть твоей женой и печь пирожки на завтрак. Фу. Ты ещё скажи, что я буду звать тебя «зайчик» и гладить по затылку. Он впервые за всё это время улыбнулся. Словно на секунду в нём что-то засияло. — У меня есть свои сложности, — я продолжала. — Прекрасно понимаю, что мы оба не про «вместе». Но не смей говорить, что ты нихрена не чувствуешь. Леви не ответил, а точнее не сразу. Просто смотрел в пламя, изучая, как оно танцует, будто внутри огня можно было забыться. Я постучала пальцами по кружке — уже пустой. Он встал, молча забрал её, снова налил и протянул мне, а затем внимательно посмотрел в глаза. — Я же тебе уже сказал вчера. Впервые за столько лет… Капитан не договорил, но я и так поняла. Его лёд начал трескаться. Совсем чуть-чуть. Он ещё сомневался, ещё боялся. Но это был не лёд смерти, на которую он обрёк свою душу, — это было нечто живое. Как подснежник, который хрен пойми как пробивается сквозь каменную кладку, но всё равно лезет наверх. Я взяла кружку, не отводя взгляда. Пламя отражалось на его лице, делая его почти скульптурным и красивым до боли. Мне хотелось облизать его всего. Ну, во всяком случае всё, что ниже пояса. Хотя ладно, всё, что выше, тоже. — Не так я представляла себе наше свидание, — усмехнулась я. — Хочешь поговорить о чём-то другом? — Да. Я хотела, чтобы ты хотя бы один вечер почувствовал себя спокойно. Он протянул ко мне руку. Сначала я не поняла. Потом — поняла. Он вспомнил нашу первую встречу на балконе. — Капитан Леви, возьмите мою руку, — нарочито напыщенно, почти театрально произнесла я. — Почувствуйте радость. Почувствуйте спокойствие. Он взял, провёл большим пальцем по моей ладони — так, будто знал, как давно я этого касания ждала. — Чувствуешь? — я вложила в этот вопрос всё. Всё светлое, что ещё не умерло во мне. — Да. Ты сделала мой вечер лучшим за долгое время. — За сколько? Он посмотрел на меня. Словно это был не взгляд, а признание. — За всю жизнь. — Капитан, мне кажется, или ты сейчас соврал? — Может, чуть-чуть, — он едва усмехнулся. Мы ещё немного говорили. Негромко, без смысла и цели — словно просто не хотели отпускать этот вечер. Он рассказывал, как в детстве мечтал о библиотеке, где никто не шумит, а я — как крала хлеб и сигареты, пряталась с ними на чердаке и верила, что там, под самой крышей, у мухающего голубя, лучше, чем в доме. Мы пили чай. Леви иногда усмехался, а я делала вид, что это не заставляет моё сердце улететь к тому самому голубю. Потом я задремала в кресле. Моя спина ещё чувствовала тепло камина, руки остывали на подлокотниках. Где-то в груди что-то гулко отпускало. Леви встал, аккуратно снял плед с кровати и мягко, почти невесомо, укрыл меня. Я почувствовала, как край ткани лёг мне на плечи, как он на секунду задержался, а потом ушёл в свою естественную среду обитания — к столу. Бумаги, перья, чай. Всё снова стало по распорядку. Всё — кроме моего сна. Внутри меня снова вспыхнул он. — Ты уже предала меня, — голос Зика вырезался в воздух. — Думаешь, что можешь любить? Нет, Джой. Ты умеешь втираться в доверие, а потом топтать его так, что ничего не остаётся. Он приблизился. Глаза — ледяные, а улыбка — мёртвая. Это даже не тот Зик, которого я знала. Это кошмар с его лицом. Или просто моё сознание превратилось в это. — Ты считала это своей силой. А это — проклятие. Ты гниёшь изнутри. И сделаешь с Леви то же самое. Это вопрос времени. Ты размажешь его доверие, растопчешь всё, во что он поверил. Ты уже ему врешь. И знаешь, что самое сладкое? Он склонился к самому уху: — Я приду и убью его у тебя на глазах. А потом заберу тебя домой. Где тебе и место. Гнить дальше. — Не-е-е-т, — простонала я во сне. — Не смей… — Он даже не поймёт, откуда пришёл Звероподобный. А потом я вырву тебя из этого мира. — НЕТ! — крик разорвал горло. — Зик, нет! Не смей! Только не трогай его! Моё тело выгнулось в кресле, руки задрожали. Капитан подскочил, его чай обдал запястье, но он даже не вздрогнул — уже был рядом. Леви схватил меня за плечи. Пальцы прошли по моей голове, к виску, к шее. — Не трогай! Нет! Не надо! — я всё ещё была там. В аду. И не могла выбраться. Орала. Извивалась. — ЗИК! Не трогай его! — Джой, — голос Леви был сдержанным, но тревожным. — Джой, это сон. Я рядом. Но я всё ещё не верила. Он держал меня, не давая провалиться назад — туда, где монстр из моего подсознания всё ещё дышал в затылок. — Никто сюда не придёт, — сказал он наконец. — Я не дам. Я проснулась, но не сразу поняла, что кошмар отступил. — Это был сон, — выдавила я. — Кто он, Джой? Кто такой Зик? Я замерла. Пауза повисла, будто в комнате стало тесно. В ушах стоял его голос Зика, его пальцы на моём затылке и фраза, сказанная перед отъездом, ещё в нашей квартире: «Ты умеешь втираться в доверие, а потом топтать его так, что ничего не остаётся». Я сглотнула. И всё же сказала: — Зик — часть моей прошлой жизни. До того как я попала сюда… Из Шиганшины. Я говорила осторожно, полностью понимая, что вру и буду врать Леви дальше. — Мы были связаны... отношениями. Он знал меня с детства, говорил, что любит. А я хваталась за него, как за надежду. Он не давал мне свалиться в алкоголизм окончательно. Я специально встретилась со взглядом Леви, чтобы моих глазах было всё: страх, боль, вина. Всё, кроме лжи. — Зик... Он сильный. Он умеет управлять людьми. Это как Эрвин, только более мощная и злая энергетика, которая не подумает о моральном выборе. Я не сказала, откуда он. Не сказала, с какой стороны стены мы с ним начали путь. Но в голосе была правда. Вся, которую я могла себе позволить. Зик был прав: я втёрлась в доверие к Леви и продолжаю его использовать. Капитан молчал, но продолжал держать мою руку. Он выполнял то, что обещал мне вчера: быть рядом. Сука! Ну за что мне это, а? Он поверил мне… А я?! Гадкая, плохая Джой! Как же больно было только от одной этой мысли... — И я боюсь, что он вернётся, — добавила я. — Что он придёт за мной, за тобой… Пальцы Леви на моей ладони оставались тёплыми, не двинулись ни на миллиметр, а глаза его смотрели куда-то глубоко в меня. Где-то в душе я молилась, чтобы он увидел там правду и... ох, лучше бы он меня убил прямо там, на этом кресле. — Я не буду спрашивать, что именно он с тобой сделал, — произнёс он наконец. — Но можешь не бояться. А затем замолчал. Я почувствовала, как его большой палец чуть заметно провёл по костяшкам моей руки. — Сильнейший воин человечества защитит бедную гражданку? — Да, уже тогда, в кабинете Эрвина, я знал, что придётся тебя спасать. Правда, не думал, что от бывшего… парня. Мы оба рассмеялись, и напряжение ушло. Мысленно я выдохнула. Ложь удалась... А потом Леви не стал ничего меня больше спрашивать, он просто встал, подошёл к кровати и начал медленно расправлять одеяло. И это оказалось самым ясным приглашением из всех возможных. Я поднялась с кресла, а он подошёл ко мне. Его руки потянулись к моей рубашке, потом — расстегнули пуговицы. Это был не акт желания и не призыв снова заняться сексом, а кое-что другое. Но я позволила. Просто доверяла ему. И как финал — он снял с меня одежду, оставя только бельё. Потом сам снял куртку, сапоги и ремни УПМ. Оставил на себе штаны и рубашку — привычка быть в боевой готовности даже ночью. Даже рядом со мной. Мы легли: я — на бок, Леви — тоже. Лицом к лицу. Я медленно провела пальцами по его щеке. Почувствовала под кожей напряжённую сталь. Затем — по уху, по краю, где тонкая кожа. И он позволил мне все эти действия, как будто капитана Леви подменили. Ни тебе возмущений, ни ругани. Он даже не моргнул! Так я поняла, что теперь мне можно чуть больше. В ответ он коснулся меня от подбородка до скулы, но так осторожно, как держал часами ранее ту самую кружку, которую я ему подарила. — Спи, — тихо сказал он, но с ноткой приказного тона. — Слушаюсь, капитан. Попробуй и ты тоже. Пока рядом радость, — промямлила я сладко, уже сквозь сон. И закрыла глаза. Впервые за долгое время мне было спокойно. Я и не помню, чтобы трезвой так сильно хотелось уснуть. Леви же просто поцеловал меня в лоб. Думаю, он тоже попробует уснуть по-человечески, а не как он привык. А пока могу сказать, что свидание прошло очень даже хорошо.