Дом странных мужчин мисс Уитакер

Я проснулась как-то… странно. Никаких тебе сонных поворотов головы, зевков или щурящихся ресниц. Просто — БАЦ — добро пожаловать в реальность. Вот только где нахожусь я поняла не сразу. Несколько секунд я вглядывалась в чужие стены, в скатанный плед у кресла, в оставленный кем-то на подоконнике чайник. И только потом пришло осознание: кабинет Леви. В памяти всплыли тёплые воспоминания вчерашнего вечера, нашего разговора. Его голос. И тот сон, который ворвался в мою черепную коробку, разрушая всё то нежное и доверительное, что мы пытались выстроить с капитаном. Хотя о каком доверии может говорить человек, который взялся выстраивать свои отношения на лжи? Но самое страшное даже не это, а то, что я не собиралась останавливаться. Сердце стучало быстро, но глухо. Кажется, у меня была легкая паника или так выражался стыд за то бессовестное, что я делала с Леви. Кстати, капитана в кабинете не было. И от этого почему-то стало холодно. Я встала. Заправила постель с такой педантичностью, что, пожалуй, даже он не нашёл бы, к чему придраться. Наверное. Умылась, привела волосы в порядок так, насколько это было возможно без щётки и с дрожащими пальцами. И только потом вспомнила, что сменное бельё — в моей комнате. Конечно. Конечно, блядь. Нацепила рубашку, а брюки взяла в руки: не было смысла натягивать их здесь — всё равно белья нет, потом опять снимать. Лень-матушка, как говорится. Дверь моей офицерской комнаты была в конце коридора. Риск минимальный. В это время — никого. Ну, так подумала я. Потом быстро оглядела кабинет: блокнот, листы с текстом, начерканные мысли о Закариасе — всё сложила в охапку, а потом выдохнула и открыла дверь. И в тот же миг — БАМ. Столкновение, и всё, что было в моих в руках, взвилось в воздух и полетело. И вот я уже на полу, опустившись на холодный камень, собирала бумаги. — Можно же и аккуратно ходить, чёрт бы тебя побрал! — выдохнула я в злости, не поднимая головы. А когда всё же подняла, то замерла: передо мной стояла Петра. Господи, только не она, только не сейчас. Петра Рал, из его отряда, с этими глазками послушной и невинной девочки. Стоит и смотрит на меня так, будто видит место преступления. А я только что выпала из кабинета капитана Леви в одних трусах и с бумажным ворохом в руках. Всё. Конец. Проблемы неизбежны; слухи мчатся быстрее ветра. Оставалось только успеть добежать до Леви раньше, чем слух добежит до него. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, а внутри всё свернулось в ледяной узел. Леви мне голову открутит. — Прости, Джой… Я думала, что капитан там один, — Петра моргнула. В её взгляде было и недоумение, и лёгкое разочарование, и, возможно, искреннее удивление. Чёрт, она делала выводы, прямо в тот момент. А я знаю, какие именно выводы она сделает. — Его там нет, — быстро, резко и по-военному сказала я. — Я писала у него, потом пролила на себя чай и решила пробежать до комнаты. А тут ты появилась. Я смотрела на неё с самой серьёзной миной, на какую только была способна, молясь, чтобы хотя бы взгляд остался спокойным. Она рассмеялась, и этот смех был как плевок мне прямо в мою надменную и саркастичную душу. — Поэтому решила по штабу пробежаться в трусах? Странная же ты, — она хихикала, а мне хотелось врезать ей папкой листов по лбу. — Да. Твоя правда. Я, пожалуй, пойду к себе. Или ты… что-то хотела? — Ой, нет. Я шла к капитану Леви. Я кивнула, хотя мне было интересно, что же такого она вечно у него хочет спросить или сказать ему. Так и хотелось крикнуть: «Он не твой. И не мой. Он вообще, блядь, не чей». Но я сдержалась. Будет просто полным фиаско, если на самом деле я себе всё это придумала. — Тогда пока? — пришлось слегка улыбнуться. Она кивнула мне в ответ, даже слегка победно. И я почти бегом направилась в сторону своей комнаты. В голове крутились мысли о том, что я — идиотка. Ну какой, сука, чай? И разве это достаточный повод стянуть с себя штаны и ходить по военному штабу без них? Добравшись до комнаты, я захлопнула дверь так, как будто за мной гнался титан. Потом натянула чистое бельё, штаны, и села на край кровати, вцепившись пальцами в колени. И вспомнила: мокрое пятно. Я подошла к умывальнику, набрала в ладони воду и плеснула на штанину, размазывая, чтобы выглядело достоверно. План был хороший, вот только это уже ничего не значило. Потому что взгляд Петры уже записал в память каждую деталь. И теперь оставалось только одно — быть на шаг впереди. Или ждать, когда Леви разорвёт нашу ниточку лишь бы только не бродили в этих стенах всякие сплетни. А с другой стороны... весь штаб видел, как мы с ним обменивались взглядами и чаем в столовой пару дней назад, пока я стояла там в одной рубашке Ханджи. Бррр. Успокойся, Джой! Я вышла из комнаты и заметила Петру. Она всё так же караулила дверь в кабинет капитана. Преданность ли это своему командиру или безумная, зависимая привязанность? Я даже не стала развивать эту мысль в голове. Мне было важно, чтобы она увидела пятно на штанине. Проходя мимо, я убедилась, что её взгляд скользнул по моему театральному пятну, и ещё раз кивнула ей. У меня не было к ней негатива. Я вообще ничего к ней не чувствовала. Ревность или что-то подобное мне никогда не было знакомо. Мыслей в моей голове всегда хватало, чтобы не тратить остатки ресурсов ещё и на это. Сегодня я уезжала обратно в Трост. А впереди оставалось два дела: встретиться с Инге Хёсс и поговорить с Миком, если, наконец, смогу его поймать. Поскольку Леви не было в кабинете, когда я проснулась, я решила, что и Закариаса сейчас искать бессмысленно. Значит, сперва Инге. Нашла я её довольно быстро — во дворе штаба, на тренировочной площадке. Увидев меня, она легко помахала рукой. — Привет, Джой! Авария? — она кивнула на мою мокрую штанину. — Да, так увлеклась описанием красавчика Мика Закариаса, что опрокинула на себя чай. — Да уж, наш командир отряда тот ещё красавчик, — Инге усмехнулась. — О, так он твой командир? Интересно. Какая же судьба — потешная паскуда, — усмехнулась я и закурила сигарету. — У тебя будет минут десять-пятнадцать поболтать со мной, или ты занята? — Да нет, пошли, — ответила она. — Мика всё равно нет: все на срочном совещании у командора Эрвина. Говорят, что пришли плохие новости из столицы. Я напряглась. — Какие же? — Запрещают проводить исследования и настаивают на сокращении вылазок за стены. А нет финансирования — нет ничего. — Эрвин уладит, уверена, — сказала я, пытаясь не показывать беспокойства. — Да, но к предстоящей вылазке у всех настроение стало таким себе. Обидно, когда ты стараешься что-то сделать для человечества, а эти штопаные уроды этого не ценят. Мне нравилась её прямота; я усмехнулась. — Инге, раз уж Мик твой командир, рассказывай: как с ним работать, чем его манера управления отличается от Леви, есть ли у него роман с кем-то из вас? — я уже полезла за блокнотом и карандашом. — Пошли в город ненадолго, чтобы здесь никто не грел уши. — Ладно, пошли, — согласилась она. — А романы — это важно? — Конечно! Любовь, кровь и деньги — всегда главные и самые читаемые темы в СМИ. Инге чуть прищурилась и заправила за ухо прядь светлых волос. — Тогда записывай. Роман у него один — с чувством долга, от которого уже тошнит. — Так и запишу, — ехидно приподняла бровь я. — А если серьёзно? Инге вздохнула. Мы вышли за ворота штаба Разведкорпуса, и она подалась ближе ко мне; её плечи напряженно встали, будто она снова в строю, а не на прогулке с журналисткой в мятой рубашке и с пятном от «чая» на брюках. — С ним тяжело, — призналась она. — И вовсе не потому, что он орёт или наказывает; он не такой. Но рядом с ним стыдно быть слабой. Даже если ты только что похоронила напарника, у тебя сломан нос, а под ногтями кровь, — ты всё равно вытираешь лицо и идёшь, потому что он идёт первым и слышит титанов раньше, чем мы их видим. — Инстинкт? — спросила я. — Обоняние, — коротко кивнула Инге. — Мик может сказать, что у тебя на ужин было, просто стоя рядом. Представь, как весело с ним в патруле. Я прыснула от смеха, но её взгляд оставался серьёзным. — Он не вмешивается в мелочи, как Леви; у Леви — выбор или контроль над собой, у Мика — доверие. И если ты его подводишь, то больнее вовсе не наказание, больно то, что он просто больше не посмотрит на тебя как раньше. — Ты подводила? — осторожно спросила я. — Один раз, — тихо сказала она. — Он вытащил меня, а потом молча ушёл. Я замерла, карандаш остановился. Инге смотрела в никуда, тишина опустилась тяжёлая и неожиданная. — А он всегда такой серьёзный? Никогда не смеётся? — осторожно спросила я дальше. — Почему? Смеётся, — уголки её губ дрогнули. — Иногда с Ханджи, иногда с Нанабой, иногда с новобранцами, если кто-то особенно глуп. А один раз... — она запнулась. — Один раз он смеялся с моей сестрой. — С Рутой? — выдохнула я. Инге кивнула. В этот момент я поняла, что правда о Мике окажется куда более сложной, чем я себе представляла. Мы ещё немного шли молча, пока я не увидела лавчонку, где продавали вино. Быстро купив бутылку и откупорив привычно зубами, я уже думала не продолжать, но тут Инге сама спросила: — Джой, как умерла Рута? Ей было… больно? Я медленно достала сигарету. Закурила, затем сделала глоток вина. И только тогда посмотрела ей в глаза: — Мы говорим честно, или ты хочешь, чтобы я соврала? — Давай правду. Правда пахнет жжёной человеческой кожей и кислой рвотой. Вот так то. Смерть не может пахнуть, блядь, розами или пирожными. Это всегда что-то противное, блевотворное и такое, что долго ещё будет стоять перед глазами и сниться в кошмарах. Я втянула дым и выдохнула в сторону. Солнце ещё даже не было в зените, а я уже — опять и снова — вливала в себя алкоголь, потому что… чувствовала. Чувствовала то, что не смогла прожить, и оно застряло во мне, как рыбная кость между зубов: не ковыряешь — болит, ковыряешь — кровоточит и гниёт. В общем, фу. — Последнюю неделю она почти не приходила в себя. Только стонала. Иногда хватала кого-то за руку — и шептала что-то. Температура держалась под сорок. Кожа стала серой, потом — багровой. Началась сыпь: пузырящаяся, гнойная. Она чесалась до крови, пока пальцы не окрасились в чёрное. Инге не моргала. — Она знала, что умирает. И в минуты проблеска говорила: «Грипп — не повод паниковать». Потом запретила мне к ней приходить — боялась заразить. Можно сказать, что спасла мне жизнь — второй раз, — я поморщилась. — На седьмой день начались судороги. Её тошнило. Другие медики-самоубийцы вытащили её из самодельного барака на руках. Её трясло, глаза в последний час были мутные, белые. Но она всё ещё дышала. — А потом? — прошептала Инге. — А потом… — я замолчала, вспоминая. — Знаю только, что её несли в простыне. Меня не было рядом с ней. О том, как она умерла, я знаю только из рассказов таких же сумасшедших добродетелей, как и она сама. Тогда я подумала: вот и всё. Конец доброты. Конец человеческого. Инге отвернулась, поджала губы. Я затушила сигарету. — Сожгли её через час. Она уже не была похожа на Руту. Запах стоял… — я запнулась, — такой, что... Инге вскочила, и её стошнило прямо в мусорное ведро у стены. Она дрожала. Я молча вырвала страницу из блокнота и подала ей, как салфетку. — Прости, — прошептала она. — Я… я просто не знала. — Теперь знаешь, — сказала я и снова закурила. — Инге, твоей сестре я этого никогда не скажу, но ты должна знать: я не пришла на её сожжение. Хотела запомнить её живой. Она раздавала всем улыбки, как конфеты. Поэтому я не пришла. А просто... просто напилась на крыше одного из домов Троста — вином или виски, уже не помню. И только смотрела, как чёрный дым поднимается в небо. Инге кинулась ко мне. Я немного опешила от этой неожиданности, но поняла: ей это было нужно. Мне — тоже. — Она бы сказала: «Нечего на меня смотреть! Сиди там, но главное не разбейся, когда пьяная будешь спускаться», — Инге уже не плакала, но в голосе её всё ещё звучала дрожь. — Спасибо, детка! Уже вторая с фамилией Хёсс спасает моё сердце, — я сделала паузу. — Глядишь, и снова поверю в людей. Инге отлипла от меня. Я протянула ей бутылку. Она отпила и слегка поморщилась. — Закариас меня убьёт за то, что я тебя спаиваю, — теперь уже я сделала глоток. — Расскажешь мне, что за эпизод был у них с Миком? — я снова вооружилась своим главным оружием — блокнотом и карандашом. На всякий случай. — Когда я выбрала Разведкорпус и попала в отряд к Мику, Рута приехала к нам в штаб и требовала немедленно вернуть меня домой. Она колотила в ворота, требовала позвать главного, — Инге рассказывала с улыбкой, в которой было миллион литров сожалений и светлой грусти. Я приготовилась. — Мик вышел к ней. Она бросилась на него с кулаками: дубасила его в грудь, кричала: «Отпустите Инге немедленно! Она не будет погибать за стенами!» А он взял её за руки, посмотрел в глаза и предложил поговорить в кабинете, — повторила Инге. — А потом... потом они пропали там на полтора часа. Я подняла брови. — В смысле — пропали? — Ну, как сказать... — Инге закусила губу. — Я сидела под лестницей и ждала. У нас тогда был наряд по конюшне, и я была уверена, что меня отстегают плетью, если я не явлюсь вовремя. Но я сидела. Потому что слышала, как она смеётся. — В кабинете? — Угу. Я на секунду опустила глаза в блокнот, но не писала. Просто слушала. Рука не поднималась. — А когда они вышли, — продолжила Инге, — У неё на шее был след. Я не знаю… от ладони или от губ. Она не подала виду. Только сунула мне в руку свой браслет и сказала: «Если соберёшься умирать, то сначала вспомни, что я говорила тебе всю жизнь: не отступать, не ломаться, не ныть». Я чуть заметно кивнула. — Мик тогда только глянул на неё и сказал, что лошадь сёдлана. А потом отвернулся, будто ничего не было. Но с того дня он всегда носил в кармане маленький белый платок. С инициалами R. H. — Ты уверена? Инге пожала плечами: — Я знаю, что Рута сама его сшила. Вот и всё. Тишина снова упала между нами. — То есть он до сих пор у него? — Скорее всего да. Я не спрашивала. Да и не уверена, что он знает, что её больше нет… Наверное, считает, что она держит оборону против болезней, спасает людей. В какой-то степени — так же, как и он сам. — Инге, если ты когда-нибудь решишь рассказать об этом официально — я напишу. Так, чтобы Рута заулыбалась оттуда, где она есть. Инге кивнула. — А если не решу — просто дай мне ещё вина. И затянуться. Я пододвинула к ней бутылку и зажгла спичку. Огонь тронул её сигарету. А потом, впервые за всё время, моя новая подруга выдохнула, но уже свободно. Мы посидели с Инге ещё немного. Болтали ни о чём и обо всём. Вино в бутылке закончилось, а в теле разливалось приятное тепло, так сильно знакомое мне — лёгкое опьянение. Когда мы, наконец, вернулись в штаб, тренировочная площадка гудела: тут тебе и лязг металла, ор, стоны, а у кого-то заело УПМ. Воздух дрожал от напряжения. Вернулись старшие офицеры — этим всё сказано. Инге ткнула меня локтем в бок: — Спаси нас от него, — хихикнула она, но я знала, что она всё равно безмерно уважает Закариаса. Я подняла глаза и увидела его. Мик Закариас. Невероятно высокий, неподвижный, настолько слился с окружающей его обстановкой, что сам стал частью пейзажа. Он смотрел на бойцов даже как-то по-отечески, хотя наверняка уже знал, кто из них вырастет и кто сломается первым. Я оставила Инге и подошла к нему. — Командир Мик Закариас. Я — Джой. Ханджи уже нас представляла, — сделала я акцент на «уже», будто повторение придаёт вес встрече. Он лениво скользнул по мне взглядом. — Помню. А у вас всегда на завтрак красное сухое, или сегодня вы «нарядились» специально для меня? Я специально рассмеялась так звонко, как только могла. Это было абсолютно по-женски, с той самой ноткой, которая правильно действует на мужчин. — Да. А если вы нальёте ещё у себя в кабинете, обещаю вам незабываемую беседу. И славу на все две оставшиеся стены. Мик Закариас — второй по силе воин Разведкорпуса. — Лучше бы первый, — хмыкнул он. — Если бы не этот коротышка… Он оглянулся, и я инстинктивно тоже. Леви не было. Странно. Стало чуть легче... или, наоборот, чуть тревожнее внутри. Потом Мик кивнул и пошёл первым. Я бросила взгляд на Инге, которая исполнила что-то вроде победного танца, вызвав у меня улыбку, и пошла за ним. В его кабинете пахло хвоей и металлом, а воздух был плотным. Каменные стены, распахнутое окно. На подоконнике — бутылка и два стакана. На стене — карта. На столе — пустота. Он налил мне половину бокала, а себе — ещё меньше. Красное, терпкое, с осадком. Такое же, каким угощала Ханджи. И какое бы никогда не налил Леви. — За тех, кого мы больше не встретим, — сказала я. — За тех, кого мы не забыли, — ответил он. Мы выпили. Я медленно, не отрывая взгляда от его лица, поставила бокал, а потом закинула ногу на ногу в кресле перед его столом. — Я говорила с Нанабой. Она сказала, что вы храните вещи мёртвых. Что вы не делаете лишнего. Что у вас нюх лучше, чем у любой собаки. Что вы помните каждого. И что вас боятся за то, что рубите правду с плеча. Он едва усмехнулся, но не пошевелился. Даже глаза не сузились. Только чуть сильнее сжал пальцами ножку бокала. — Нанаба не врёт. Подтверждаю всё, что она сказала — можете писать в своей газетёнке. — С Инге Хёсс я тоже говорила. Про Руту. А вот теперь он напрягся. — Она сказала, что вы сидели с ней в кабинете полтора часа. Что после этого Рута больше не пыталась вытащить сестру. Только отдала ей свой браслет. А вы стали носить платок. Белый. С инициалами. — Вы пришли за историей? Покопаться в чужом грязном белье? — его голос стал жёстче. — Да. А ещё за правдой. Я хочу услышать от вас. Была ли она вам близка? Он отвёл взгляд. Между нами повисло неловкое и долгое молчание, но потом он его тихо нарушил: — Она однажды сказала: «Ты не человек. Ты — как пёс. Но, может, это даже лучше. Потому что ты не предашь». Потом дотронулась до лица, — он коснулся своей щеки так, словно трогал воспоминание. — И добавила: у меня глаза — как у тех, кто никак не может найти спокойствие. Дом. Мик отпил и поставил бокал на стол. Я записывала, стараясь делать это максимально тихо, даже так, чтобы карандаш не слишком громко царапал бумагу. Мне было известно: в такие минуты самое главное — не спугнуть. — Мы познакомились с Рутой в лагере для беженцев, — выдохнула я. — Она спасла мне жизнь. Рута умела спасать других, но не смогла спасти себя. Мик снова сделал глоток. — Так вот откуда ваш интерес. Мир тесен. Когда она пришла вырывать сестру из моих «медвежьих хищных лапищ», — Мик тепло усмехнулся, а я поняла, точнее узнала в этой фразе ту бойкую Руту. — Я сперва подумал, что она сумасшедшая. Как вы. Я вскинула брови и еле сдержала смех. — Потом понял: она такая, потому что любит. Не хочет смерти сестры. И я убедил её доверить мне то, что было у неё самым дорогим. Как видите, обещания я не нарушил. Во всяком случае пока что... — Так вы её… любили? — Я запомнил запах её кожи, — сказал он. — Конечно, Инге не знала, что мы встречались. Не в штабе и не в лагере. Я часто приезжал в Трост — официально к Пиксису, а неофициально… мы знали места, где нас никто не найдёт. Я спросила, можно ли закурить. Он кивнул. — А потом она перестала приходить. В Гарнизоне рассказали о вспышке лихорадки в восточном лагере. И я всё понял. Мне нечего было ему сказать. Точнее как? Я могла бы выдать целый репортаж с места тех событий, облечь всё в метафоры, вывести жирный заголовок. Но всё это казалось дешевле даже той бумаги, на которой выходили в газете мои заметки. Я спросила лишь одно: — Вы были там? Когда её сжигали? Он не сразу ответил. Я чувствовала, что ему неприятно, возможно, даже больно. Но такая уж у меня профессия... Мик повернулся к окну. Снаружи щёлкнули тросы УПМ, кто-то выругался, старший офицер крикнул в ответ. — Нет. Узнал слишком поздно, — сказал Закариас. Сука. Внутри у меня всё сжалось. Но я решила признаться: — В тот день я сидела на крыше. Вливала в себя хер знает какую выпивку и смотрела, как чёрный дым поднимается в небо от её костра. Мик открыл верхний ящик и положил передо мной платок. Белый. С инициалами R. H. Мы встретились взглядами — и всё стало ясно. Ответ я получила. — Ладно, теперь мой вопрос, — сказал он. — Валяйте. Мы уже почти родственники, — я откинулась в кресле и сделала глоток. Он рассмеялся, но взгляд стал подозрительно прямым. — Вы правда с ним спите? — С кем? — С Леви. Я рассмеялась, но не смогла за этим скрыть своей правды. Слишком уже эти четыре буквы в имени собственном трогали меня за живое. — Вам Ханджи сказала? — У неё мало что задерживается, — он усмехнулся. — А если да? — я приподняла бровь. — Вас это тревожит? Он чуть склонил голову. — Нет. Просто… тогда я вас лучше понимаю. — В каком смысле? — Вы тоже забыли, где ваш дом. Вино обожгло горло, и горькая волна буквально вскружила мне голову. Кабинет стал тесным и очень тихим. Я поёрзала в кресле, прикрыла глаза и сказала: — Спасибо, старший офицер Закариас. И спасибо Руте, что даже с того света она помогает таким, как мы, искать дорогу домой. Он не ответил. Только налил нам ещё. Но вино уже не пахло алкоголем. Оно пахло прошлым. И, как ни странно, наше с ним прошлое пересекалось. Мне тут же стало понятно, что у командира Закариаса тоже есть сердце. Каждый из них троих — Леви, Ханджи, Мик — хранил свою боль. Каждый отказался от чего-то своего ради того, чтобы спасать остальных. Эти трое действительно готовы отдать свои сердца ради того, чтобы у таких, как Рута, был шанс на мечту. Я знала, что напишу о них. Знала, что после этих материалов ни один напыщенный хер в столице не посмеет ущемлять Разведкорпус. Народ этого просто не позволит. Меня осенило: вот как можно посеять в сердцах протест — не голимой пропагандой, а сочувствием. Просто показать людям, что их любимцев из Разведкорпуса обижают. А дальше толпа сама всё сделает. И если мне снова придётся быть спичкой — я готова. Похуй. Просто теперь я знаю, за кого впрягаюсь. И вуаля. Молодец, Джой. Я вышла из кабинета Мика Закариаса с неоднозначным чувством. Во-первых, у меня ещё не уложился в голове сам факт: моя знакомая Рута, оказывается, была в отношениях с офицером Разведки. Я уже говорила, что этот остров полон сюрпризов. Так и получилось. Во-вторых, в душе зрели странные чувства к Мику. Он оказался не таким уж и засранцем. Его сердце тоже покрыто коркой, которая разрослась на открытой ране. Я шла к своей комнате: нужно было собрать вещи, попрощаться с Ханджи и отдать ключи Эрвину. И ещё — хоть что-то сказать капитану… Сердце неприятно щемило. Я знала, что мы скоро увидимся — меня так или иначе снова пригонят сюда писать репортаж о вылазке через неделю. И вот, немного погодя, вещи были собраны. Я застелила постель, привела комнату в порядок и отправилась сначала к Ханджи. Она быстро впустила меня, и мы обнялись. — Я буду скучать, Радость, — прошептала она куда-то в шею. — И ты туда же? — Да, Леви стал таким мягким. Сегодня на совещании даже почти не обзывался, — она улыбалась. — И это я всего лишь два дня провела рядом с ним. Представь, что будет, если мы проведём вместе всю жизнь? — я разжала объятия. — Ханджи, можно я оставлю ключ у тебя? Передашь Эрвину? Не хочу его отвлекать. — Без проблем. До встречи через неделю! Я улыбнулась и покинула её комнату. Теперь — Леви. И вот снова знакомая дверь. Пальцы замерли на ручке. Я постучала, но в ответ мне была только тишина. Ещё раз — снова она. Что ж, отчаянные времена требуют отчаянных мер. Я толкнула дверь, и она поддалась. Леви, видимо, кабинет не запирает. Всё было на своих местах. Запах чая и белого мускуса — мой любимый запах чистоты — летал по комнате. Но Леви здесь не было. Я посмотрела на магнолию на подоконнике и вспомнила, что не рассказала ему, как за ней ухаживать. Оставив вещи у двери, я подошла к столу, провела пальцами по краю, кончиками дотронулась до перьевой ручки, до кипы бумаг. Во мне снова заиграла нежность. Мне было приятно знать, что он просто есть. Живёт здесь, дышит, работает в этом кабинете. Я достала блокнот и карандаш — от греха, чтобы не трогать лишний раз его вещи — и написала записку:

«Капитан Леви, Жаль расставаться, но мне пора возвращаться в Трост. Грустно, что я тебя не застала.

Магнолию нужно поливать раз в три дня, без фанатизма; вода должна быть отстоянной. Не ставь её на сквозняк, под прямой свет и не тревожь — она этого не любит. Впрочем, как и ты.

Кстати, меня распрашивал ваш старший офицер Закариас. Прямо с порога. Вино, намёки на нас с тобой. Не волнуйся — я выдержала.

И если Петра будет что-то спрашивать — всё отрицай.

До скорой встречи. Ухожу с твоим запахом на ладонях. Береги магнолию, кружку и себя. Хотя третье — вряд ли послушаешь.

Дж.

P.S. Да, мне тоже неприятно, что «Леви» и «расставание» стоят в одном предложении».

Я ещё раз перечитала письмо. Получилось вроде бы сдержанно, как я и хотела. Не хотела я только одного — уходить. Но Гром, конь Густава, давно уже ждал. И явно тоже хотел поскорее вернуться в гарнизонные конюшни. Дверь кабинета Леви тихо щёлкнула за моей спиной. Я спустилась в конюшню, поблагодарила разведчиков за помощь, закрепила сумку и проверила стремя. На всякий случай. Вдруг конь опять понесётся и я с него свалюсь. Ворота штаба Разведкорпуса мне открыли. Я забралась на Грома и уже готова была трогаться, но нутро вынудило бросить последний взгляд на окно капитана. Там горел свет. Я знала, что он читает моё письмо. Прямо сейчас читает. А значит — думает обо мне.