Если завтра не наступит

Аренда комнаты в Хогсмиде была одной из немногих действительно удачных идей Дамблдора: здесь Гермиона могла перевести дух при перемещениях между Хогвартсом и остальным миром, не привлекая лишнего внимания однокурсников в общей гостиной Слизерина. Комната была маленькой, но вполне приличной. Гермиона сидела на кровати и нервно теребила край свитера, а мысли, как часто бывало в последнее время в моменты тишины, снова медленно сползали к Северусу. Он больше не смотрел на нее. Совсем. В классе зельеварения, в коридорах, в общей гостиной его темные глаза скользили по ней, как по пустому месту, и от этого в ее груди снова тянула холодом и сыростью дыра, которую он как-то умудрился заполнить за эти два коротких месяца. Пустота, оставленная смертью всех, кого она любила, снова зияла внутри, еще более болезненная оттого, что он напомнил ей, каково это быть целой. На зельях он демонстративно пересел к Мальсиберу, бросавшему него недовольные взгляды, а на освободившееся место рядом с ней с плотоядной ухмылкой приземлился Эйвери. Гермиона сжала ладони, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Ей нужно было сосредоточиться, и мысли о Северусе совсем не помогали. Приглушенный стук в дверь вырвал ее из тяжелых размышлений. Гермиона встряхнула головой, отгоняя тень Снейпа, и поспешила к двери, сжимая в руке волшебную палочку. На пороге, закутанная в симпатичную дорожную мантию синего цвета, стояла Марлин Маккинон. Ее каштановые волосы были скручены в элегантный пучок на затылке, а огромные голубые глаза — подведены черными тенями. На секунду Гермионе стало даже немного неловко за свой нарочито невзрачный серый свитер. — Заходи, — кивнула Гермиона, пропуская ее внутрь, и на мгновение высунулась в коридор, быстро окидывая его взглядом. Коридор был пуст, и только из бара внизу доносился приглушенный гул. Она захлопнула дверь и повернулась к своей гостье. Марлин так и стояла посреди комнаты, а ее пронзительный взгляд был прикован к Гермионе. Мантию она не стала снимать — И для чего такие меры предосторожности, Грейнджер? — спросила она сухо. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Марлин не была дурой, оттого врать ей было совсем непросто. Гермиона нахмурилась и неопределенно пожала плечами. — На всякий случай. После всего, что происходит в последнее время… — Если есть что-то, о чем вы нам не сказали, — поморщилась, как от зубной боли, Марлин. Она не отводила взгляда, пытаясь распознать на ее лице признаки неуверенности, — сейчас самый лучший момент. Розмари… она может перенести свадьбу. Если есть хоть малейшие основания полагать, что Пожиратели нанесут нам визит, то мы должны знать. К горлу подкатил ком. Перед внутренним взором вспыхнул образ старого выпуска Пророка: три Пожирателя в масках, и над особняком Маккинон вспыхивает череп, обвитый змеей. Гермиона заставила себя сделать вдох и подняла глаза, пытаясь вложить в свой взгляд всю возможную искренность. — Все нормально, Марлин. Никакой конкретной угрозы нет. Они не могли сказать им правду, только не сейчас, когда Эйвери, Треверс и Лестрейндж были почти у них в руках. Орден должен был поймать их с поличным, и сказать правду — значило сорвать всю операцию и потерять шанс нейтрализовать самых смертоносных, самых убежденных приспешников Волан-де-Морта. Марлин изучала ее лицо еще несколько томительных секунд, затем кивнула, хотя легкая тень сомнения все еще сквозила в ее глазах. — Хорошо, — она окинула Гермиону выразительным взглядом. — А ты не будешь переодеваться? Остальные тоже будут так одеты? — У меня все с собой, — позволила себе улыбнуться Гермиона и показала Марлин свою сумку на плече. — Поверь, ты нас даже не заметишь. И на этот раз Гермиона даже не соврала.

****

Мимо, слегка зацепив ее подносом с закусками, пыхтя и потея, пронесся Карадок Дирборн. Его внушительный рост и габариты делали его совсем неловким для официанта, и Гермиона отпрыгнула назад, быстро запахивая край мантии-невидимки и нервно оглядываясь по сторонам. К счастью, гости были слишком заняты и многие были уже пьяны, чтобы заметить неладное. Праздник близился к своей кульминации, Жених, Джеймс Салливан, нервно переминался у арки. Розмари вот-вот должна была выйти, и молодой архитектор, немного неуклюжий, но светившийся счастьем, явно волновался. С первого взгляда на его добрую улыбку Гермиона поняла, почему красавица Розмари выбрала именно его. Бенджамин Фенвик тенью замаячил у его плеча, и Джеймс с подозрением покосился на слишком навязчивого нового друга, но все же неловко улыбнулся в ответ на какое-то замечание Фенвика. Гермиона с грустью подумала, как же легко любое недоразумение объяснить культурными различиями: Джеймс Салливан, наверняка, объяснил себе навязчивость Фенвика тем, что тот волшебник, а те — все немного не от мира сего. Солнце, слишком яркое, слишком ласковое для ноября, заливало сад усадьбы Маккинон золотистым светом, свадебная церемония обещала быть замечательной, но для Гермионы каждый смешок, каждый радостный возглас отзывался в груди тревогой. Она сжала и разжала пальцы, чувствуя, как от нервного напряжения сводит руки. У входа в оранжерею, притворяясь праздным наблюдателем, стоял Аластор Грюм. Он лениво опирался на трость, но глаза его беспрестанно скользили по толпе. Гермиона собиралась подойти ближе, когда рядом с ней материализовался Фрэнк Лонгботтом с бокалом шампанского в руках. Он изображал изысканного гостя куда убедительнее Фенвика и Грюма. Фрэнк был гораздо моложе, чем Гермиона его помнила. Бывают люди, на которых будто лежит вуаль обреченности. Гермиона видела ее в глазах Северуса, читала на лице Ремуса, когда тот уходил в свои мысли. В открытых, ясных глазах Фрэнка не было ни намека на то, какие страдания ему придется пережить. — Все так вкусно, а кусок в горло не лезет, — еле слышно пробормотал он с кислым выражением на лице, будто сам себе. Гермиона немного помолчала, пытаясь понять, к кому он обращается, но не найдя никого рядом, осторожно отозвалась шепотом: — Попроси завернуть с собой, когда все закончится. Фрэнк просиял, слегка оборачиваясь туда, откуда он слышал голос: — Так и знал, что ты здесь! Дирборн тебя зацепил? — Ерунда, — поморщилась Гермиона. Она надеялась, что лишняя нога мелькнувшая в воздухе, никого не удивит, но Фрэнк был наблюдательным. — Карадок так хорошо вошел в роль официанта, — хмыкнул Фрэнк, — будто ему действительно за это платят. Гермиона подавила улыбку. Фрэнку не следовало разговаривать с ней, Грюм ясно дал понять, что единственная осечка с ее стороны будет означать ее выдворение обратно в школу, и никакое заступничество Дамблдора не поможет. — Хорошо, что хоть кто-то подходит к операции серьезно. — Кажется, начинается, — одними губами пробормотал Фрэнк, сжав бокал с такой силой, что Гермиона на секунду подумала, что тот может разбиться. И действительно — по аллее шла Розмари, сияя счастьем, и Джеймс непроизвольно подался навстречу. У Гермионы сжалось сердце. Она украдкой взглянула на часы: без пяти восемь. Его взгляд метнулся к началу аллеи, откуда Розмари Маккинон в струящемся белом платье, будто подсвеченная изнутри, шла к человеку, которого выбрала не смотря ни на что и который с обожанием смотрел на нее в ответ. Сердце Гермионы сжалось, и она украдкой взглянула на часы. Без пяти восемь. Все члены Ордена, рассредоточенные по территории, словно невидимым щитом, снова и снова бросали тревожные взгляды на выход из старой, полуразрушенной оранжереи, откуда с минуты на минуту должны были появиться Пожиратели. Венчание началось со слов клятв, но для Гермионы торжественные обещания любить и быть опорой, заботиться и защищать повисли в воздухе как страшное предзнаменование. Она почти не дышала, впиваясь взглядом ко входу в оранжерею. Восемь часов. Ничего. Прошла минута, потом другая. Тишину рядом с ней разорвал нервный смешок Фрэнка, и ледяная игла страха вонзилась ей под ребра. Что-то пошло не так. В ушах у Гермионы зазвенело. Она видела, как Грюм украдкой взглянул на часы, а Дирборн настороженно замер, опустив поднос на ближайший к себе стол, явно готовый в любой момент атаковать незваных гостей. Но вместо предполагаемой атаки садовые лампы плавно потускнели, осветив лишь небольшой круг, на который Розмари и Джеймс вышли танцевать свой первый танец. Фенвик тут же пробился в первый ряд зрителей, но на его лице застыла такая же растерянность, как у всех членов Ордена. Проигнорировав приказ лишь наблюдать, Гермиона рванулась к оранжерее, ее сердце колотилось где-то в горле. Когда она пробегала мимо Грюма, тот явно почувствовал движение рядом с собой, и ухватил ее за рукав, резко дернув на себя. — Это я, — прошептала Гермиона в его искаженное гневом лицо. — В следующий раз я просто приложу тебя оглушающим, — раздраженно зыркая по сторонам, прошипел он. — Что-то не так, — выдохнула Гермиона, нетерпеливо подергав рукой в попытке высвободиться. — Нам нужно проверить оранжерею. Ей нужно было найти подтверждение, что она не сошла с ума, найти хоть что-то, что оправдает их операцию. Грюм с видимым сомнением еле заметно кивнул, и рука его медленно разжалась. Гермиона ворвалась в оранжерею с потоком холодного воздуха, мгновенно ощущая в воздухе сладковатый, металлический запах, который она не перепутала бы ни с чем. Тошнота подкатила к горлу. Медленно она прошла вдоль длинной надстройки с торчащими сухими побегами и застыла, заметив торчащий носок ботинка. Сделав на слабеющих ногах еще несколько шагов, она увидела тела четверых официантов, брошенных на земле и почувствовала, как желудок завязывается узлом, а ее скудный обед готовится покинуть ее. У одного их них была разбита голова, кровь успела запечься на виске, но Гермиона смотрела не на него. Среди лежащих на земле официантов она безошибочно узнала Карадока Дирборна. — Они уже здесь, — за ее спиной тихо произнес Грюм, будто озвучивая ее собственные мысли. Грюм рванул из оранжереи первым. Гермиона с секундной заминкой бросилась за ним, к аллее, где Розмари в ослепительном белом свете софита сияла, глядя на жениха, но уже знала, что не успеет. Оглушительный взрыв разорвал воздух, вырвавшись из центра толпы. Гермиону отшвырнуло взрывной волной, и она с размаху ударилась поясницей о перекладину в оранжерее. В глазах заискрило, из горла вырвался сдавленный вскрик, а сквозь оглушительный звон в ушах пробивались первые, пронзительные крики гостей. Гермиона почувствовала шевеление рядом с собой и с трудом разлепила глаза. Грюм, все еще пошатываясь, первым пришел в себя. — Ограничить периметр! — проревел он, и его трость-палочка швырнула в воздух ослепительную вспышку, осветив последствия взрыва: перевернутые столы и стулья, порванный тент, разбитые фонари и посуда. Над погромом Гермиона увидела фигуры в черных мантиях и белых масках, словно сама смерть пришла на праздник. Сердце Гермионы упало. Их было не трое, четверо, и они, должно быть, по какой-то ужасной, нелепой случайности уже обезвредили Дирборна. Ослепляющие вспышки заклинаний резали воздух, столы с яствами взрывались, разбрасывая осколки хрусталя и куски еды. Гости с криками бросились врассыпную, а мир перед Гермионой все еще плыл и качался. Она попыталась подняться, но острая боль в пояснице пронзила ее, заставляя снова опуститься на колени, из глаз брызнули слезы. Она должна была сделать хоть что-то! Не задумываясь, Гермиона сконцентрировалась на самом счастливом своем воспоминании, пытаясь вырвать из памяти хоть что-то, что не потеряло еще свой цвет, и слабый серебристый луч, обернувшись выдрой, вырвался из ее палочки и помчался прочь, к Дамблдору. Воспоминание о летних каникулах в Норе с каждым разом все слабее и слабее отзывалось на призыв, и когда-то ей придется найти воспоминание сравнимое по силе. Один из Пожирателей с размаху швырнул в ее сторону тёмно-багровый сгусток чистой магии, предполагая, что кто-то должно быть прячется под обломками оранжереи, и палочка вылетела из ее слабых рук. — Щиты! — её собственный вскрик слился с рёвом Грюма, который, как демон, вырос прямо перед ней, загораживая и защищая, даже толком не будучи уверенным, что защищает именно ее. Гермиона видела, как хаос вокруг все нарастал. Лонгботтом, выкрикивая заклинания, пытался ограничить периметр, но мечущиеся в панике гости мешали ему. Бенджамин Фенвик ринулся к Джеймсу и Розмари, стараясь заслонить их собой. В них тут же полетели вспышки красного и зеленого света, Фенвик отбивался, но Пожирателей было больше. Гермиона тщетно шарила вокруг в поисках палочки, но, кажется, она отлетела слишком далеко. Преодолев острую боль в пояснице, она снова попыталась подняться, и ей все же это удалось. Мантия-невидимка была порвана до середины бедра, по ноге сочилась теплая липкая кровь. Должно быть, напоролась на гвоздь или кусок арматуры, когда встретилась со стеной оранжереи, но сейчас не время было думать об этом. — Протего! — щит Фенвика содрогнулся под очередным ударом, и проклятие Пожирателя ударило его в грудь, отбрасывая его в сторону от Розмари и Джеймса. Розмари, будто предчувствуя, что последует за этим, рванулась вперед, загораживая своего мужа и подставляясь под удар. — Круцио! Гермиона сделала пару неуверенных шагов, хватаясь за стену позади, и услышала пронзительный и душераздирающий крик Марлин. Розмари взметнулась в воздух, ее хрупкая фигура выгнулась дугой и хрипы вырывались из ее горла. Свадебное платье и волосы колыхались в воздухе, создавая впечатление, что она тонет. Джеймс с ужасом смотрел на нее, будто парализованный, и Гермиона не могла его винить. — Нет! — Марлин бросилась к сестре, отшвырнув в нападавшего какое-то режущее заклинание. Заклинание, предназначенное мучителю Розмари, рикошетом ударило по маске второго Пожирателя, сорвав ее. На мгновение все увидели его искаженное гримасой лицо, и Гермиона моментально узнала его. Треверс. Значит второй, наверняка, Эйвери? Пожиратели мгновенно прервали пытку Розмари, Треверс застыл, с ненавистью глядя на Марлин, а затем гордо приподнял подбородок и сжал челюсти так, что на щеках заиграли желваки. Ему больше нечего было терять, — с ужасом поняла Гермиона, но не успела ничего сделать. Даже особенно не целясь, Треверс швырнул в Марлин ответное проклятие. Луч пронзил грудь Марлин, и та отлетела назад, как подкошенная, и что-то внутри Гермионы оборвалось. Нет. Нет, нет, смерти не должно было быть! Но знакомый ярко-зеленый свет ослепил ее, не оставляя даже шанса. Она видела «Аваду» столько раз, и каждый раз ей хотелось ошибиться, но она всегда знала, как знала и сейчас, что Марлин мертва. Фенвик, вернув себе самообладание и, все еще загораживая щитом Джеймса Салливана, подтащил Розмари, еще не оправившуюся после Круциатуса к стене. Пожиратель в маске наклонился над телом Марлин, и что холодное, стальное заклокотало в ней. — Вердиллиус! — Гермиона без палочки попыталась бросить проклятие в спину Пожирателя, даже не задумываясь о своем обещании не вмешиваться. Слишком многое изменилось за этот вечер. Но он, будто обладая шестым чувством, резко обернулся и попытался отразить атаку, но не увидев соперника, поймал удар по касательной и резко попятился, хватаясь за плечо. Без палочки, заклинание сработало едва ли в треть своей силы, но сейчас тот казался оглушенным и растерянным не меньше Гермионы. Гермиона рванулась вперед и упала на колени рядом с Марлин. Ее огромные голубые глаза все еще были широко распахнуты, подводка слегка растеклась под левым глазом. Рядом с Гермионой, едва не задев ее плечо, упал на колени отец Марлин и Розмари, седеющий волшебник, на лице которого застыло непонимание и ужас, и Гермиона почувствовала, как тошнота возвращается. Это ее вина. И тут она услышала крик, который еще долго не сможет забыть — сдавленный, звериный рёв невыносимой боли. Гермиона резко вскинула голову и увидела, как рухнул на колени Грюм, схватившись за лицо, а из-под его пальцев хлынула алая струя. — Фулиментус! — сноп огненных молний обрушился на Треверса и Эйвери, заставляя их отступить от Фенвика, который отчаянно удерживал над ними щит и обезумевшую от горя Розмари. Гермиона резко обернулась, и с облегчением увидела, что Дамблдор уже здесь. Его палочка описала в воздухе сложную дугу, оттесняя Треверса. Лестрейндж на секунду застыл перед поверженным Грюмом, оценивая ситуацию. Видимо, приняв решение, что встреча с Дамблдором несет слишком много рисков, тот резко развернулся на каблуках и с хлопком аппарировал. Теперь все будет хорошо, — попыталась успокоить себя Гермиона. — Роджер, щит! Немедленно! — прокричал Дамблдор, не давая Пожирателю, вероятно Эйвери, аппарировать. — Импедиментум! Подними барьер! Эйвери, теснимый Дамблдором, отступал к лесу, отстреливаясь от заклинаний. Но Роджер Маккинон застыл перед телом своей младшей дочери, не в силах осознать происходящее. У Розмари все же получилось вывернуться из железной хватки Фенвика и преодолев с десяток метров, она рухнула на пол рядом с отцом. Ее лицо исказилось нечеловеческой болью, когда она увидела сестру. — Роджер, если ты не поднимешь барьер, то они уйдут! — попытался поторопить его Дамблдор, отражая сразу несколько боевых заклинаний. — Папа, — хрипло выдохнула Розмари, перехватывая дрожащие руки отца. — Папа, барьер! Маккинон наконец смог отвести глаза от безжизненного лица Марлин, и смотрел теперь только на Розмари, будто не узнавая. Гермиона заметила на земле рядом с телом Марлин ее палочку и осторожно накрыла ее своей мантией. — Папа, — умоляюще сжала руки отца Розмари, а по ее лицу покатились градом слезы. — Нужно… Нужно поднять барьер. — Импедиментум! Роджер Маккинон взметнул дрожащую палочку вверх, и над территорией усадьбы, вспыхнув, наконец задрожал полупрозрачный защитный купол. Она подняла голову, и увидела, как повисший в небе над особняком зловещий череп, обвитый змеей, будто покрывается прозрачной пленкой. Она даже не заметила, когда кто-то из Пожирателей запустил ее в воздух. Затылком Гермиона почувствовала опасность, и выбросив руку вперед, наверняка, подпалив свою мантию, прохрипела: — Протего! Заклинание Треверса лишь осыпало их искрами, и Треверс, нахмурившись, отступил на полшага. — Ты! — хриплый крик Розмари был полон ненависти. Она поднялась на ноги и подняла палочку на Треверса. — Авада… Авада Кедавра! Зеленый свет вырвался из ее палочки, но был слабым, неуверенным, он даже не долетел до цели. Треверс рассмеялся и шагнул ей навстречу, вырывая из ее рук палочку. — Дрянная девчонка, — прошипел он, притягивая ее к себе за горло. — Еще шаг, — выкрикнул он, нацеливая кончик палочки под подбородок бледной Розмари. — Еще шаг и я прикончу ее.

****

Пока Дамблдор и Лонгботтом бросились за Треверсом и Розмари. Гермиона, не раздумывая, рванулась следом за Фенвиком, который решил преследовать явно менее опытного Пожирателя, который к тому же был ранен. Чаща поглотила их, ветки цеплялись за ее мантию, оставляя зацепки, а их Пожиратель бежал, прижимая руку к плечу, но отстреливался метко. Фенвик преследовал его, паля ослепляющими заклинаниями. Пожиратель ловко уворачивался, почти не замедляя бега. А потом ответное заклинание ударило Фенвика в грудь. Фенвик рухнул, как подкошенный, и Пожиратель замер, судорожно сжимая палочку в руках. Он был все еще в маске, тяжело дыша, и прислушиваясь. — Ступефай, — почти одновременно с ним выпалила Гермиона, но все же он бы чуть быстрее. — Экспеллиармус! — палочка Марлин вылетела у Гермионы из рук, а следующее заклинание сорвало с нее мантию. — Фините Инкантатем! Она осталась стоять безоружная, грудь тяжело вздымалась от бега и ненависти. Он стоял в нескольких шагах, его маска скрывала лицо, но через прорези на неё смотрели широко раскрытые глаза, полные того же гнева, что и у неё. Палочка в его руках отчетливо дрожала, когда он поднял и направив её на неё. И Гермиона вдруг почувствовала облегчение: она умрет в этом проклятом времени, не изменив ровным счетом ничего. Потому что изменить ничего невозможно, бесполезно было и пытаться. Но удара не последовало. Вместо этого Пожиратель резко развернулся на каблуке, и Гермиона отстраненно поняла, что он собирается аппарировать. — Нет, — выпалила она и бросилась к нему, цепляясь за его руку. Не может он уйти, не может! Пожиратель попытался отшвырнуть её, но она держалась мёртвой хваткой, её ногти впились в ткань его мантии. В этой короткой, яростной борьбе что-то щёлкнуло и соскользнуло с его запястья, упав в траву к ее ногами. Он с силой вырвался, и воздух вокруг с громким хлопком воронкой сомкнулся за ним, и он исчез, подняв за собой вихрь сухих листьев и пожухлой травы. Гермиона опустилась на колени, тяжело дыша. Её руки тряслись, а в ушах стоял оглушительный звон. Они проиграли. Пожирателям не только удалось уйти, но и… Слабый всхлип вырвался из ее горла, когда она вспомнила пустые глаза Марлин. «Если есть что-то, о чем вы нам не сказали…» Гермиона стерла горячие дорожки слез рукавом и потянулась к тому, что упало в траву. Ледяная волна прокатилась по всему телу, сдавив горло: даже в скупом свете луны, пробивавшемся сквозь листву, она мгновенно узнала тонкое серебристое плетение браслета, всё ещё хранившее чужое тепло. В ее руках был тот самый браслет, что она создала в начале года для скрытия метки Северуса на карте Мародеров.

****

Холодный камень обжёг его ладони, когда он, спотыкаясь, вывалился из Исчезательного шкафа. Каждый вздох отдавался огненной болью в груди. В ушах стоял непрекращающийся гул — смесь взрывов, криков и того сдавленного, хриплого рева, что вырвался из горла Грюма, когда его Сектумсемпра на две половины рассекла его лицо. Они хотели просто напугать. Хотели просто показать Розмари, как она ошиблась, указать всем магглолюбам на их место, но они не хотели никого убивать… Или нет? Северус быстро стащил с себя черную мантию и сжал ее в руках. Он явно был ранен: липкая и тёплая кровь сочилась сквозь ткань рубашки, но боли он не чувствовал. Люциус… Люциус аппарировал первым, едва успев запустить Темную метку, бросив их, как расходный материал, и Северусу следовало аппарировать за ним, как только понял, что на свадьбе члены Ордена, но он, как последний кретин, остался. Он не мог пойти в гостиную Слизерина, мысль о других людях вызывала рвотный спазм. После всего, что случилось, как он сможет делать вид, что ничего не произошло? В гостиной непременно будут Эйвери, Мальсибер, Блэк… И еще там будет она. Гермиона была там, сражалась на стороне Ордена. Мысли копошились в голове, как флоббер-черви. Не вернуться в Хогвартс он тоже не мог. Исчезновение в ночь нападения было бы равносильно признанию. Слепой инстинкт понёс его вниз, по тёмным коридорам в единственное место, где он еще мог чувствовать себя в безопасности. Заброшенный туалет встретил его гробовой тишиной. Он щёлкнул замком и прислонился к двери, пытаясь перевести дух. Голова кружилась, должно быть, он потерял много крови. Потом механическим движением он швырнул свою маску и мантию в раковину и не с первого раза поджёг их коротким всполохом пламени с палочки. Погоня в лесу отняла у него слишком много сил. Он смотрел, как ткань чернеет и коробится, чувствуя, как горит что-то внутри него самого. Чертов Треверс! Зачем он начал палить Авадой? Вслед за мантией он скинул рубашку. В мутном зеркале на него смотрело тощее, бледное существо с впалой грудью и ртом, искажённым гримасой. Лицо расцарапано от веток, а на груди — красная, уже воспалённая рана, из которой по-прежнему, не переставая, сочилась алая жижа. Урод. Убийца. Он с трудом опустил глаза и упёрся руками в раковину, его тело сотрясла дрожь. И тут его взгляд упал на запястье, на бледную полоску кожи, которая всегда была прикрыта рукавом Браслета не было. Холод пробежал по спине. Всё кончено. Он в ловушке. Сейчас дверь распахнётся, и за ней будет Дамблдор, Грюм, всё… Глупая сентиментальная привычка приведёт их прямо к нему. Может быть, у него есть еще немного времени, чтобы исцелить рану и вернуться в «Горбин и Бэркес»? Он сгрёб склянки, его пальцы заскользили по стеклу, но на их полках не было ничего, что могло бы остановить кровь или смыть с него это липкое ощущение вины. Дверь открылась, и он уже знал, что увидит там Гермиону. Её свитер был в грязи и разорван, волосы выбивались из низкого хвоста, но не это заставило его сердце упасть в пропасть. В ее глазах он прочитал что-то очень похожее на ненависть. Его рука сама потянулась к палочке. Он навёл её на неё, и его собственная дрожь передалась тонкому прутику дерева. Они стояли так несколько секунд, измеряя друг друга взглядами сквозь напряжённую тишину. Он видел её бледное лицо, сжатые губы. И понял, что это бессмысленно. Он уже пробовал в лесу, и не смог. Всё кончено. Его рука дрогнула и опустилась. Он отвернулся, отбрасывая палочку прочь. Она покатилась по каменному полу с сухим стуком. Он видел смерть, видел ужас на лице Марлин. Что же они натворил? Ноги подкосились, и он рухнул на колени, а его плечи затряслись от беззвучных, унизительных рыданий, которые он больше не мог сдерживать. — Никто… не должен был… — он задыхался, слова рвались наружу хриплым, надорванным шёпотом. — Их просто… просто хотели напугать… Напугать! Он не слышал её шагов, но вдруг почувствовал тепло. Её руки обняли его со спины, и её щека прижалась к его лопатке. — Тише, — её голос приглушённо прозвучал у него за спиной. — Всё закончилось, Северус. Все… Его истерика, достигнув пика, начала затухать, сменяясь истощающей, всепоглощающей пустотой. Она отпустила его, и он медленно повернулся к ней лицом. Её глаза были красными, веки припухшими, но на щеках не было слёз. Глаза были сухими. Она молча вернула ему палочку и, не встречаясь с ним взглядом, принялась за работу. Сначала заклинание, которое очистило и сшило плоть на его груди, заставив его вздрогнуть от боли, потом она наложила мазь — ту самую, что уже использовала когда-то раньше. Теперь казалось, что это было в прошлой жизни. — Знаешь, куда отправился Треверс? — тихо спросила Гермиона так, будто они говорили о расписании дополнительных. Северус медленно покачал головой. Даже если бы он знал, разумно ли говорить об это Грейнджер? Если Треверса поймают, какой шанс, что он не выдаст всех, с кем заявился на эту проклятую свадьбу? Северус осекся, пересекаясь с напряженным взглядом Грейнджер. Разве что... — Розмари… с ним? — дрогнувшим голосом спросил он. Больше всего в этот момент он боялся услышать, что она мертва, и облегчение, которое нахлынуло на него, когда Грейнджер покачала головой, было первым радостным чувством за весь день. — Нет, — добавила она, — но ее сильно расщепило при аппарации, когда Треверс сбежал. Она сейчас в Мунго. — Марлин?.. — тихо спросил он, и голос его сорвался. Он и без ее подтверждения уже знал ответ, он видел ее мертвые пустые глаза. — А Марлин мертва, — тихо подтвердила Гермиона, глядя куда-то мимо него. — Если вы так пеклись о чистоте крови… то сегодня её в мире стало ещё меньше. — Мы этого не хотели, — вырвалось у него, голос сорвался на ожесточённый шёпот. — Никто не должен был умирать! Их просто хотели напугать! Она зажмурилась, будто его слова причинили ей физическую боль. — Северус, зачем все это? Он ждал упрёков, крика, даже проклятий, но не этого тихого разочарования. — Зачем? — он фыркнул, и в его голосе было столько горькой желчи, что ему самому захотелось отшатнуться. Он не понимал, почему она до сих пор сидит с ним, почему залечивает его раны и почему до сих пор не вызвала Авроров, чтобы те до конца жизни упекли в Азкабан. — Грейнджер, наш мир погибает, ты разве не видишь? Магглы все больше проникают в наш мир, а чистой крови становится все меньше! — И тебе какая разница? — криво улыбнулась Гермиона. — Что с того? Он выпрямил плечи и потянулся за рубашкой, смятой на полу. Его рука тщетно пыталась найти рукав, и чем больше он старался, тем сильнее ощущал себя обнаженным и нелепым перед ней. — Кровь волшебников — это не просто кровь, Грейнджер, — его голос понизился до хриплого шёпота. — Это наследие. Это история, сила, чистота. Это то, что отделяет нас от них — от скотов, которые способны лишь гадить в своём собственном муравейнике. Он выдохнул. Гермиона как будто уменьшилась, сжалась, уйдя в себя. Её плечи опустились, взгляд, устремлённый в пол, будто затуманился воспоминаниями. — И чем же волшебники лучше? — после недолгой паузы Гермиона медленно подняла на него глаза, и в них плескалась лишь бесконечная, всепоглощающая печаль. — Кто дал вам право заявляться на чужую свадьбу и… запугивать гостей? Кто дал вам право решать, за кого Розмари может или не может выходить замуж? Ей никогда не понять, — с горькой усмешкой подумал Северус, глядя на её бледное, озадаченное лицо. Она, выросшая в тепле и чистоте, среди себе подобных, среди волшебников. Она не видела, как магглы бьют своих детей ремнями, как отцы швыряют в матерей бутылками, и как унижение становится единственной постоянной в жизни. Она не жила в мире, где волшебство — единственное, что даёт смысл жить. — Тот, кто дал нам силу стереть с лица земли этих… этих животных, которые лезут в наш мир, плодят ублюдков, плюют на всё, чего не могут понять! Глупые, жадные, убивающие волшебство вокруг. Его пыл внезапно угас, словно его окатили ледяной водой. Он видел, Гермиона отвергает его убеждения, она. Он отвернулся, снова уходя в себя, в знакомую скорлупу. — Забудь, — пробормотал он. — Ты всё равно не поймёшь. Она покачала головой: — Нет, я понимаю, Северус. — Ни черта ты не понимаешь, — криво улыбнулся Северус. — Магглы для тебя абстрактные милые зверушки, которых нужно защищать. Ты даже не представляешь, какими они могут быть. — О, нет, я понимаю, — тихо повторила она так тихо, что он едва расслышал. Потом она сделала глубокий вдох, выпрямилась и посмотрела на него прямо. — Мой отец — зубной врач, — произнесла она чётко, не оставляя возможности, что он мог ослышаться. — А мама — стоматолог-ортодонт. Они живут в Хэмпстеде. И я… — она на мгновение замолчала, давая ему осознать, — я магглорождённая, Северус. Грязнокровка. Он остолбенел. Это же не могло быть правдой! Он смотрел на неё — на её умные, ясные глаза, на её волосы, которые он втайне считал самыми красивыми, на её руки, только что исцелившие его раны руками, владеющими магией так же естественно, как дыханием. И… грязнокровка? — Но… — напряженно начал Северус, и его голос сорвался. — Как же Дагворт-Грейнджер, и… ты же сказала Малфою.? — Не всегда люди горят правду, — равнодушно пожала плечами Гермиона. — Но… — он отчаянно пытался найти ошибку. — Это не правда. Она, наконец, подняла на него глаза, и в них он увидел искорки гнева, которые она быстро подавила. — Думай, что хочешь. Но если ты примешь Тёмную Метку, — продолжила она, и её еле заметно дрогнул. Она быстро взяла себя в руки. — Это будет значить, что ты презираешь и меня, что считаешь меня грязнокровкой, недостойной жить. Он смотрел на неё — на умнейшую волшебницу, которую он когда-либо встречал, на девушку, которая так сильно ему нравилась, — и вдруг почувствовал, что слово «грязнокровка» никогда еще не звучало так мерзко. Она достала что-то из кармана и протянула ему. Браслет, который она сорвала с его руки, лежал на её ладони. Он не решился его взять. Она положила его на пол перед Северусом, словно ставя между ними точку, и со вздохом поднялась с колен. — Почему? — его голос прозвучал хрипло и беспомощно. Он смотрел ей в спину. — Почему ты не рассказала им обо мне? Она остановилась у двери, не оборачиваясь, и обняла себя за плечи, будто ей стало холодно. — Сегодня у тебя было два шанса убить меня. Почему ты этого не сделал? В голове пронеслись обрывки воспоминаний, которые он никогда не смог бы облечь в слова: прядь волос, выбившаяся из небрежного пучка, то, как она закусывала губу, сосредоточенно склонившись над котлом, призрачное ощущение ее пальцев, убирающих волосы с его лица. Ни о чем подобном он никогда не смог бы рассказать ей или объяснить себе, и вместо этого он сдавленно отозвался: — Я не знаю. Прежде чем покинуть их убежище, она обернулась, и в голосе ее впервые так отчетливо прорвалась боль: — Я тоже не знаю, Северус.