Семена Граната

Вода была холодной, обжигающе холодной, даже сквозь прорезиненные сапоги Уилла. Обтекала лодыжки, цепкой, ледяной хваткой напоминая о мимолетности жизни и постоянстве течения. Река, неглубокая у самого берега, была цвета моклого свинца и опавших листьев, поверхность рябила под порывами резкого, осеннего ветра. Небо нависало низко, сплошное полотно из серых, тяжелых туч, обещавших дождь. Эбигейл стояла рядом, плечом к плечу с ним на мелководье, ее тонкая фигура казалась еще хрупче на фоне этого сурового пейзажа. В ее руках — новая, купленная Уиллом удочка, выглядевшая неподъемно и неуклюже. Девочка смотрела на воду с выражением не столько сосредоточенности, сколько отстраненной покорности, будто выполняла некий неприятный, но необходимый ритуал. — Заброс — это не сила, а техника, — сказал Уилл, его голос прозвучал неестественно громко в давящей тишине, нарушаемой лишь шелестом воды и ветра в голых ветвях ив. — Плечо расслабь. Локоть веди плавно. Как будто… протягиваешь руку, чтобы дотронуться до чего-то хрупкого. Он сделал пробный бросок. Леска с тонким, поющим шепотом рассекла воздух, и блесна, сверкнув тусклым металлом, упала в воду далеко от берега, породив рябь, которая медленно поползла к ним. Движение было выверенным, почти медитативным. В нем была та самая простота и эффективность, которой ему так не хватало в общении с людьми. Эбигейл кивнула, сжав рукоять удилища. Ее же попытка была резкой, угловатой. Леска беспомощно шлепнулась в воду всего в нескольких метрах от них, запутавшись в прибрежной траве. — Ничего, — тихо сказал Уилл, подходя ближе. — С первого раза ни у кого не получается. Он встал сзади нее, и его тень накрыла собой хрупкую фигуру. Эбигейл напряглась, но не отпрянула. Его руки легли поверх ее холодных пальцев, корректируя хватку. Он чувствовал под своими ладонями тонкие, почти птичьи кости ее запястий. Запах ее шампуня, что-то цветочное и дешевое, смешивался с влажным, гнилостным духом реки. — Вот так, — прошептал он, направляя ее движение. Щетинистая щека почти касалась ее виска. — Плавно. Посылаешь не удочку. Посылаешь саму идею. Тишину. Ожидание. На этот раз бросок получился лучше. Леска ушла дальше, и блесна упала с более-менее приличным всплеском. Эбигейл выдохнула, и Уилл почувствовал, как дрожь в ее руках немного утихла. — Спасибо, — тихо сказала она. Они стояли так в молчании, наблюдая, как их поплавки покачиваются на воде. Это молчание было другим, не таким давящим, как в кабинете Ганнибала. Оно было наполнено шепотом природы и общим, невысказанным знанием. Уилл знал, что должен использовать этот момент. Эта хрупкая близость, рожденная общей тайной и мнимым отцовством, была его единственным ключом. — Эбигейл, — начал он, глядя на свою леску. — Тот человек… который напал на тебя. Он говорил о сестре. О Лизе. Плечо снова напряглось под его легким прикосновением. — Ее лицо… его не было среди тех, что нашли, — продолжил он, тщательно подбирая слова, как подбирает ключик к сложному замку. — Твой отец… он не оставлял свидетельств. Он был тщателен. Эбигейл молчала так долго, что Уилл уже решил, что она не ответит. Потом ее голос прозвучал тихо, ровно, почти бесстрастно, но в этой бесстрастности таилась бездна леденящего душу ужаса. — Он не всегда был тщателен. В начале. Пока я не начала помогать. Воздух вокруг них, казалось, застыл. Даже ветер на мгновение стих. Уилл перестал дышать. Он знал, что подозревал, что чувствовал на уровне инстинкта, но слышать это вслух, в таком месте, из ее уст — было иным, куда более чудовищным актом. — Помогать? — собственный голос прозвучал хрипло. Она кивнула, коротко, почти не замечая его. Ее взгляд был прикован к поплавку, но Уилл понимал, что она видит не его. — Они были на меня похожи, — прошептала она, и в голосе впервые прозвучала трещина. — Все они. Волосы. Глаза. Отец… он смотрел на них, а видел меня. И ненавидел их за то, что они не я. И боялся, что однажды… однажды его рука дрогнет, и он ошибется. И возьмет меня вместо них. Уилл почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Он представлял это слишком ярко, слишком легко. Девочек с глазами Эбигейл, с ее светлыми волосами. И ее саму, юную, испуганную, наблюдающую за тем, как ее отец смотрит на них с голодом и ненавистью. — А ты? — спросил он, едва выговаривая слова. — Я заманивала их, — ответила она просто, как если бы признавалась, что не выучила уроки. — В лес. На старую охотничью тропу. Я говорила, что заблудилась, что мне нужна помощь. Они были добрыми. Они всегда были добрыми. А я… я вела их к нему. Потому что боялась. Если я перестану… он возьмет меня. Ее голос сорвался на последних словах, превратившись в сдавленный шепот, а тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Уилл инстинктивно сжал ее руки, все еще лежащие на удочке. Он уловил отвращение, поднимающееся в его горле. Но сильнее отвращения было другое — всепоглощающая, утробная жалость. Жалость к той девочке, которую загнали в угол, которой подарили самый чудовищный из всех возможных выборов. — А после? — После… я помогала прятать, — ее глаза, наконец, оторвались от воды и встретились с его. В них стояли слезы, но не раскаяния, а того самого, старого, детского страха. — Он говорил, что это наш секрет. Наша семья. Что мы должны держаться вместе. Что никто не поймет. И он был прав. Никто не понял бы. Уилл смотрел в эти глаза, и видел в них не монстра, а жертву. Жертву, которая, чтобы выжить, была вынуждена принять правила игры своего мучителя. Жертву, которая теперь доверила ему свою самую страшную тайну, потому что он сам стал частью ее нового, ужасного секрета. Они были связаны теперь не только телом на крыльце, но и кровью всех тех девушек. Он был ее сообщником по умолчанию. И, как ни чудовищно это было, это знание приносило странное, извращенное облегчение. Он не один нес этот груз. Они несли его вместе. — Я не люблю рыбалку, — вдруг сказала Эбигейл, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я люблю охоту. Отец учил меня. Там… там все честно. Ты либо хищник, либо добыча. Никаких приманок. Никаких секретов. Только инстинкт. Ты либо быстрее, либо умнее. Либо живешь, либо нет. Уилл кивнул. Это не удивило его. В ее словах была та же жестокая, первобытная логика, что управляла ее отцом и, как он начинал подозревать, всем миром, если снять с него тонкий слой цивилизации. Он сам ощущал это каждый раз, когда входил в сознание убийцы. Охотник и добыча. Он хотел что-то сказать. Возможно, попытаться вытащить ее из этой пучины, предложить хоть какую-то соломинку спасения. Но слова застряли в горле. Что он мог предложить? Тюремную камеру? Психиатрическую клинику? Пожизненное чувство вины? Он сам был теперь в той же ловушке. Именно в этот момент, словно сама судьба решила вставить свое слово, в кармане его промокших штанов зазвонил телефон. Резкий, настойчивый, технологичный звук, грубо ворвавшийся в приглушенную симфонию природы. Уилл вздрогнул. Эбигейл отпрянула, словно от удара током. Ее глаза снова стали дикими, настороженными. Он, с трудом высвободив руки, достал телефон. На экране горело имя: ДЖЕК КРОУФОРД. Ледяная волна прокатилась по его телу. Он посмотрел на Эбигейл, увидел в ее взгляде тот же немой вопрос, тот же животный страх. Они нашли его. Они нашли тело. Он сглотнул и поднес телефон к уху. — Джек. Голос Кроуфорда в трубке был таким же твердым и обезличенным, как скальпель. Не было приветствий, никаких предисловий. — Уилл. Где ты? — На реке. С Эбигейл, — ответил Уилл, и собственный голос вдруг показался ему чужим. — Прервись. Мне нужно, чтобы ты приехал. Сейчас же. — Что случилось? На другом конце провода повисла тяжелая пауза. Уилл слышал ровное, напряженное дыхание Джека. — Мы нашли несколько тел. На побережье, в устье реки Патапско. Недалеко от старого пирса. Уилл закрыл глаза. Это было не то. Не их тело. Но от этого не стало легче. Это было что-то новое. Что-то еще более чудовищное. — Несколько? — переспросил он, чувствуя, как желудок сжимается в тугой, болезненный ком. — Двенадцать. — Голос Джека был лишен всяких эмоций, кроме холодной, сконцентрированной ярости. — И это… Уилл, тебе нужно это увидеть самому. По телефону о таком не говорят. Уилл посмотрел на свою удочку, на неподвижный поплавок. На Эбигейл, которая смотрела на него, затаив дыхание, ее глаза были огромными от страха и вопроса. — Я… понял, — прошептал Уилл. — выезжаю. Он опустил телефон. Ветер снова завыл, и первые, тяжелые капли дождя упали на воду, на его лицо, на бледные щеки Эбигейл. — Что случилось? — тихо спросила она. Уилл посмотрел на нее. На девочку, которая заманивала девушек в лес. На сообщницу, которая доверила ему свою тайну. На хрупкое создание, которое он поклялся защитить, даже ценой своей души. — Работа, — коротко сказал он, наматывая леску. Внутри него все кричало. От ужаса перед тем, что он только что узнал. От страха перед тем, что ему предстояло увидеть. От осознания, что он теперь навсегда прикован к этому ребенку-убийце цепями общей вины и лжи. Он повернулся и пошел к берегу, к своей машине, к новым мертвецам. Эбигейл молча последовала за ним, ее шаги были беззвучными на мокрой траве. Они оставили позади реку, удочки, притворство нормальной жизни. Впереди была только тьма, и они несли ее с собой, внутри. Но сначала нужно было отвезти Эбигейл домой.

***

Машина Уилла, промокшая и забрызганная грязью, резко остановилась на обочине, загражденной лентой с надписью «НЕ ВХОДИТЬ. ЗОНА ОГРАНИЧЕННОГО ДОСТУПА». За ней клубился туман, поднимающийся с холодных вод залива Патапско, смешиваясь с ледяной моросью, превращавшейся в колючую изморозь на лицах собравшихся. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахом соленой воды, гниющей древесины и чем-то еще — металлическим, сладковатым и безошибочно узнаваемым для любого, кто хоть раз нюхал смерть в больших количествах. Джек Кроуфорд стоял, как скала, под натиском стихии. Его лицо было маской из гранита, но в запавших глазах пылал холодный, безжалостный огонь. Увидев Уилла, он не кивнул, не поздоровался. Лишь отдернул ленту и жестом приказал следовать за собой. — Грэм. Иди сюда. Посмотри на это, — его голос был низким, хриплым от напряжения и, возможно, от нескрываемого отвращения. Они прошли по скользкой, илистой тропе, петляющей между чахлыми соснами и валунами, поросшими мхом. Впереди, на небольшом песчаном пятачке, освещенном прожекторами, копошились фигуры в защитных костюмах. Но Уилл почти не видел их. Его взгляд, как и взгляд каждого, кто оказывался здесь впервые, был прикован к центру этой жуткой мизансцены. К монолиту. Тот возвышался над самым урезом воды, где волны лениво лизали песок, словно пытаясь смыть кощунство. Это была не груда тел. Это была конструкция. Точная, выверенная, почти архитектурная. Двенадцать тел, мужчин и женщин, все сплетены вместе в единую, ужасающую колонну. Их конечности неестественно вывернуты и переплетены, создав иллюзию устойчивости. Позвоночники, казалось, служили арматурой, ребра — контрфорсами. Бледная, уже восковая кожа, местами порванная, обнажала мышцы и кости, сливаясь в единый, жуткий рельеф. Они были лишены одежды, и вода, стекающая по ним, придавала их плоти мертвенный, перламутровый блеск под лучами прожекторов. Но самое чудовищное было не в этом. Тела были… инкрустированы. В глазницы, в открытые рты, в разрезы на груди и животах были вставлены морские раковины причудливых форм и размеров, куски водорослей, мелкие камешки, обточенные водой. Это не было хаотичным нагромождением. Это был замысел. Художественный замысел. Монолит не просто стоял. Скорее произрастал из земли и воды, словно некий древний, кошмарный идол, принесенный приливом из самых темных глубин. Уилл замер на месте. Его дыхание перехватило. Он не чувствовал ни холода, ни дождя. Перед ним был не просто серийный убийца. Перед ним был ваятель. Скульптор, чьим материалом была плоть, а натурой — сама смерть. — Двенадцать, — прорычал Джек, стоя рядом с ним. Его кулаки сейчас сжаты, и он смотрел на монолит с таким напряжением, будто пытался силой воли заставить его рассыпаться. — Нашли три часа назад. Рыбаки. Думали, какая-то инсталляция, пока не подошли ближе. Ни одной нитки на них. Ни клочка ткани. Вымыты. Вычищены. Как свиные туши на бойне. А потом… собраны. В это. Уилл медленно подошел ближе, игнорируя предостерегающий взгляд одного из техников. Его разум уже отключался от внешнего мира, от давящего присутствия Джека, от шепота агентов. Он видел только структуру. Логику безумия. — Он не просто убивал их, — тихо проговорил Уилл, больше сам для себя. — Он их… собирал. — Для чего? — голос Джека был подобен удару кинжала. — Для чего это, Грэм? Каков чертов мотив? Трофеи? Послание? Ритуал? Уилл закрыл глаза на секунду, отгораживаясь от давящего зрелища. Он заставлял себя дышать глубже, втягивать тот самый сладковато-гнилостный воздух. Он представлял себя здесь, ночью. В полной тишине, нарушаемой лишь шепотом волн и криками ночных птиц. С двенадцатью телами. С инструментами. С временем. — Это не трофеи, — сказал Уилл, открывая глаза. Взгляд проскользил по изгибам монолита, выискивая закономерность. — Трофей — это нечто, что ты выставляешь напоказ, чтобы доказать свое превосходство. Это… частное. Это для него самого. Он сделал шаг вперед, указывая рукой на основание конструкции. — Смотри. Он начал с самых крупных, самых сильных тел. Мужчины. Основание. Фундамент. Он понимал структурную целостность. Он знал, что это должно выстоять. Потом… более легкие. Женщины. Подвижные. Он использовал их гибкость, чтобы создать… динамику. Ощущение движения. Будто эта штука не стоит, а… поднимается. Растет. Джек слушал, не двигаясь. Его лицо ничего не выражало, но глаза впивались в Уилла, вытягивая из него каждую крупицу интуиции. — Он архитектор, — продолжил Уилл, и его голос стал глухим, отдаленным. Он уже не просто смотрел на монолит. Он погружался в него. — Он не уничтожает. Он создает нечто новое из старого, отжившего. Он видит потенциал. Видит форму там, где мы видим только хаос и смерть. Для него они… кирпичи. Глина. — Он садист? Получает удовольствие от самого акта? — настаивал Джек. Уилл покачал головой, глаза зацепились за раковину, вмурованную в глазницу молодой женщины на самом верху конструкции. — Нет. Это не про боль. Скорее… трансценденцию. Он возвышает их. Превращает из тленного в нечто вечное. В памятник. В монумент. Посмотри на эти раковины, водоросли. Он не оскверняет их. Он… украшает. В его сознании это — акт милосердия. Актрисной, извращенной красоты. Он дает им новую жизнь. Новую форму. Более совершенную, чем та, что у них была. Уилл замолчал, вместе с холодной дрожью, пробежавшей по спине. Слишком глубоко зашел. И уже не просто анализировал. А резонировал. Потому как начал принимать и видеть тихое, холодное удовлетворение от идеально подогнанного сустава, от прочности конструкции, от ее мрачного, неоспоримого величия. — Он один, — вдруг сказал Уилл, обводя взглядом пустынный берег. — Ему не нужна аудитория. Ему не нужно, чтобы это нашли. Во всяком случае, не сразу. Он сделал это для себя. Это его личный храм. Его святилище, сложенное из тех, кого он счел достойными такой метаморфозы. — Критерий? — коротко бросил Джек. — Почему эти двенадцать? Уилл снова посмотрел на тела, пытаясь найти общее. Возраст? Разный. Пол? Разный. Раса? Разная. — Не внешность, — прошептал он. — Не демография. Состояние. Физическая форма. выбирал тех, кто подходил ему по… материалу. Сильные кости. Хороший мышечный тонус. Здоровые суставы. Смотрел на них, как скульптор смотрит на блоки мрамора. Видел их потенциал. Их прочность. Их… полезность. Джек тяжело вздохнул. Дождь усилился, превращаясь в сплошную стену воды, которая смывала грязь с монолита, делая его еще более жутким и сияющим. — Значит, мы ищем человека с познаниями в анатомии, хирургии, архитектуре или скульптуре. С доступом к большому количеству жертв. Со своим, частным местом, где он мог спокойно работать. Долгое время. Уилл кивнул, все еще не в силах оторвать взгляд от конструкции. Внутри него что-то щелкнуло. Окончательная, леденящая душу мысль. — И он не закончил, — тихо сказал Уилл. Джек резко повернулся к нему. — Что? — Это только начало, — Уилл посмотрел на Джека, и в его глазах читалась не человеческая усталость, а глубокое, бездонное понимание чужого безумия. — Двенадцать — это не предел. Это пробный камень. Первая глава. Он почувствовал вкус творения. Он почувствовал силу. Он будет строить снова. Больше. Выше. Сложнее. Он нашел свое призвание. И он уже ищет новые… материалы. Он отвернулся и медленно пошел назад, к своей машине, оставляя Джека одного с монолитом, дождем и тяжестью неизбежного будущего. Уилл Грэм чувствовал себя опустошенным и переполненным одновременно. В его разуме уже звучал тихий, настойчивый голос архитектора. И он знал, что этот голос будет преследовать его до тех пор, пока он не найдет того, кто его послал. Или пока архитектор не решит, что пришло время добавить в свою коллекцию и его.

***

Следующие два дня спутались в единый, безотрадный кошмар, растянутый во времени, как будто кто-то выключил солнце и заменил его мерцающим светом люминесцентных ламп. Воздух стал для Уилла постоянной смесью формалина, старой бумаги и пота. Они с Джеком двигались как автоматы, подстегиваемые яростью Кроуфорда и призраком монолита, который стоял за их веками, едва они закрывали глаза. Морг был их первым и главным кругом ада. Двенадцать столов, двенадцать молчаливых жертв, которые при жизни не знали друг друга, а теперь были связаны в единую агонию посмертного исследования. Уилл, в синем полиэтиленовом фартуке и перчатках, стоял над телом мужчины, бывшего основой конструкции. Техники-патологоанатомы работали с методичной, почти садистской тщательностью, извлекая из складок кожи, из-под ногтей, из полостей микроскопические улики — песчинки, волокна, частицы неизвестного происхождения. — Никаких следов насильственной смерти в привычном понимании, — голос ведущего патолога был плоским, как столешница. — Удушение. Всех. Чисто, профессионально. Ни борьбы, ни повреждений. Сначала обездвижил, потом умертвил. Как скот. Уилл смотрел на лицо мужчины, на его застывшие, пустые глазницы, из которых были вынуты раковины. Он не видел человека. Он видел элемент. Деталь пазла. Разум, против его воли, уже выстраивал логику: чтобы так обращаться с телом, нужно было знать его досконально. Анатомию. Биомеханику. — Нам нужны все пропавшие без вести за последний год, — сказал Джек, стоя в дверях прохода. — Соответствующего физического сложения. Спортсмены, строители, танцоры. Все, у кого развитая мускулатура и здоровый костяк. Это привело их во второй круг — городской архив и серверы ФБР. Комната, заваленная папками и мерцающая экранами компьютеров. Уилл пролистывал сотни лиц — улыбающихся, серьезных, наивных. Искал не личности, искал биоматериал. Голова раскалывалась от постоянного напряжения, от необходимости смотреть на людей как на объекты. Иногда ему казалось, что где-то глубоко внутри, выбирается то истинное, холодное удовлетворение Архитектора, подбирающего подходящий «кирпич». Приходилось отгонять эти мысли, закуривая очередную сигарету в служебном помещении. Хотя он и не курил, мозг требовал передышку. Они обошли десятки библиотек и книжных магазинов, просматривая каталоги по архитектуре, скульптуре, инженерии. Уилл проводил пальцами по изображениям готических соборов, пирамид Майя, абстрактных инсталляций, пытаясь поймать стиль, почерк. Джек давил на сотрудников, иногда так гремел в тишине читальных залов, что заставлял библиотекарей съеживаться. Они искали тень человека, который видел мир как конструктор. Третий круг — больницы и частные клиники. Хирурги, ортопеды, патологоанатомы. Люди, которые знали тело изнутри. Уилл молча слушал их профессиональные рассуждения, видя в их глазах лишь научный интерес или отстраненность. Ни один из них не вызывал в нем того леденящего резонанса, того ощущения бездны, которое он испытывал, глядя на монолит. Все эти дни Ганнибала не было. Его кабинет был темным и запертым. На звонки он не отвечал. Единственным напоминанием о нем была короткая, деловая смс, полученная Уиллом в первую ночь: «Уехал по срочному делу, связанному с Ин Хо. Вернусь в ближайшие дни. Доверьтесь процессу. Г.Л.» Эбигейл звонила каждый вечер, когда Уилл, вымотанный до предела, возвращался домой к воющим собакам. Их разговоры были тихими, немного неуклюжими. Она рассказывала о своих сеансах с Аланой Блум, о том, что пытается читать, о кошмарах, в которых монолит был сложен из тел девушек, которых заманила она. Уилл, рассеянно бросая корм в миски, слушал ее тихий голос, и это приносило ему странное, болезненное утешение. Они были двумя островками в одном бушующем море, связанные страшной тайной. — Алана говорит, что мне нужно учиться прощать себя, — как-то раз сказала Эбигейл, и ее голос дрогнул. — А что ты ей отвечаешь? — спросил Уилл, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. — Что не знаю, с чего начать. Что я даже не знаю, где заканчиваюсь я и где начинается вина моего отца. Уилл закрыл глаза. Он понимал ее слишком хорошо. На четвертый день беспокойство начало перевешивать усталость. Исчезновение Ганнибала, пусть и объявленное, казалось зловещим на фоне происходящего. Что, если его поездка как-то связана с Архитектором? Что, если он наткнулся на что-то? Иррациональный, но навязчивый страх закрался в душу Уилла. Он стоял в своей гостиной, слушая и наблюдая за тем, как собаки чавкают у его ног, потом сжал телефон. Наконец, он набрал номер. Ганнибал ответил не сразу. После четвертого гудка связь наконец установилась. И первый звук, который услышал Уилл, заставил его замереть. — Уилл… — голос Ганнибала вышел таким же бархатным, однако в нем появились новые, непривычные обертоны. Легкая хрипотца, замедленность, едва уловимая пауза между словами. — Я тронут. Искренне тронут. От прилива неожиданной неловкости из-за сказанного Ганнибалом, Уилл инстинктивно поморщился. — Я… просто хотел узнать, все ли в порядке. Вы не выходили на связь. — Вы беспокоились обо мне, — произнес Ганнибал, прозвучав с теплой, почти ласковой ноткой, которая смутила Уилла сильнее любого упрека. — После всего, что вы несли на своих плечах эти дни… вы нашли в себе ресурс проявить заботу. Это многое говорит о вас, Уилл. О той сущности, что скрывается под слоями усталости и страха. По шее Уилла мгновенно прошлась волна неконтролируемо жара, залив собой часть скул и уши. Он прочистил горло, дабы вернуть разговору деловое русло. — Вам удалось найти того адвоката? Ин Хо? На другом конце провода повисла короткая пауза, и Уиллу показалось, что он слышит тихий, довольный выдох. — Позвольте мне кое-что вам показать, — сказал Ганнибал, и его голос внезапно стал четче, собраннее, хотя пьяная глубина никуда не делась. — Переведите звонок на видео. Недоумевая, Уилл выполнил просьбу. Экран его телефона замигал, а затем на нем проступило изображение. Качество было хорошим, но свет — приглушенным. Ганнибал сидел в темной, уютной нише какого-то дорогого ресторана. Стол был из темного дерева, на нем стояли бокалы с остатками красного вина и тарелки с десертом. Его лицо было обращено к камере, глаза блестели в полумраке, как у крупного кота. Но самое интересное было не он. Рядом, по правую руку, сидел другой мужчина. Кореец. С идеально подстриженными седеющими волосами, в безупречном, но скромном темном костюме. Его поза была напряженной, плечи слегка ссутулены, словно под невидимым грузом. — Уилл Грэм, позвольте представить вам Ли Бен Хона, — голос Ганнибала был тихим, интимным, словно он делился величайшей тайной. — Когда-то известного под именем Хван Ин Хо. Моего старого друга. Мужчина не оборачивался. Он сидел недвижимо, но Уилл видел, как напряглись его пальцы, сжавшие край стола. — Мы как раз обсуждали старые времена, — продолжил Ганнибал, его взгляд скользнул с Уилла на его спутника и обратно. — И кое-что новое. Я поделился с Ин Хо одной нашей… общей дилеммой. Потребностью в защите. В стратегическом мышлении, способном предвидеть ходы такой грубой, неотесанной силы, как правосудие. Ганнибал сделал глоток вина, с той невообразимой расслабленностью, которой Уилл никогда раньше не видел. — Я объяснил ему, что мы строим крепость, Уилл. И для такой работы нужен не просто каменщик. Нужен зодчий. Человек, который видит не просто камни, а структуру. Слабые точки. Давление. Ин Хо всегда обладал даром видеть суть вещей. И… изящно ее обходить. Наконец, Ли Бен Хон медленно повернул голову. Даже после стольких пробитых лет, лицо корейца оставалось красивым, правда все же было иссечено морщинами, в которых читались годы бегства, стыда и страха. Но глаза… глаза по прежнему смотрели живыми и острыми черными огоньками. В них горел сложный коктейль из боли, унижения и пробуждающегося, жадного интереса. Он молча кивнул Уиллу, и в этом кивке было что-то от капитуляции и что-то от вызова. — Он все еще обдумывает мое предложение, — сказал Ганнибал, и в его голосе вновь зазвучала та пьяная, довольная нотка. — Но я уверен, что перспектива снова оказаться в игре, пусть и в тени, действует на него как самый изысканный нектар. Не так ли, Ин Хо? Ганнибал перевел взгляд на корейца, и между ними пробежала молчаливая, напряженная искра понимания. — Надеюсь завтра, я уже буду в Балтиморе. — Одни? — Все зависит от ответа моего дорогого друга.