Семена Граната

Вечер в Балтиморе был не просто наступлением темноты, а активным поглощением света. Он вползал в окна особняка Лектера густыми, лилово-синими сумерками, которые, казалось, не освещали, а уплотняли пространство. Гостиная комната, всегда бывшая идеально срежиссированной сценой, сегодня служила штабом для самого амбициозного и опасного из всех спектаклей. Трое мужчин образовали на диване напряженный, живой треугольник. В его эпицентре, съежившись, будто пытаясь свернуться калачиком внутри собственной кожи, сидел Уилл Грэм. Его ноутбук был раскаленным алтарем, на котором он приносил в жертву свою психику, погружаясь в базы данных и фотографии насилия. Свет экрана выхватывал из полумрака бледное, испуганное лицо, делая его похожим на лик святого, терзаемого кошмарами. Справа от него, в позе римского патриция на пиру, находился Ганнибал Лектер, населяя и заполняя собой все пространство. Слева, на почтительном, но не подобострастном расстоянии, застыл в собранной, прямой позе Ин Хо., постоянно перемещаясь взглядом с экрана на Уилла, с Уилла на Ганнибала. Казалось по-истине приятным зрелищем наблюдать, за обыденной жизнью столь странных людей. — Итак, — начал Ганнибал, — Официальная версия для Джека Кроуфорда должна быть подобна яду — смертоносной, но облаченной в изящную форму. Наш «Архитектор» не мясник. Он теолог отчаяния. Фанатик, одержимы идеей очищения через демонстрацию греха. Он не убивает; он совершает жертвоприношение. Его монолит представляет храм. Вавилонская башня, которую он возводит из плоти и костей в тщетной попытке достичь прощения, которого не заслуживает ни он, ни его жертвы. Уилл медленно поднял остекленевший взгляд от экрана, не моргая. — Это… идеально, — прошептал он, ибез удивления, но глубокаой, почти физической признательностью. — Вы берете хаос… бесформенный ужас того, что я чувствую… и придаете ему структуру. Даете его безумию имя и фамилию. И это имя… оно подходит так хорошо, что становится страшно. — Форма должна не только подходить, Уилл, — парировал Ганнибал, делая небольшой, экономный глоток. — Но и вести. Как тропинка в темном лесу. Мы освещаем ее факелом нашего нарратива, и Джек, со своими собаками, побежит именно по ней. Прямо к религиозному фанатику-неудачнику с манией величия и подачей на «художника». — Что, надо признать, сужает круг подозреваемых до размеров большого стадиона, — сухо вставил Ин Хо, — Неудавшихся мессий и обиженных на Бога художников в радиусе ста миль хватит, чтобы заселить некрополь. Нам нужен не профиль. Нам нужен адрес. Неожиданно оживившись, Уилл запархал пальцами над клавиатурой. — А что, если он не один? Что если он ищет не просто признания, а… паству? Он строит храм. Храму нужны прихожане. Он может искать единомышленников. Общность. — Секты, — отчеканил Ин Хо, и его взгляд стал острым, как лезвие бритвы. — Маргинальные группы, где его бредовая теология могла бы найти отклик. Или он сам пытается такую группу создать. С этими словами он поднялся с дивана, и двумя быстрыми движениями подошел к своему кожаному портфелю, откуда извлек ноутбук — приземистый, усиленный, с матовым, поглощающим свет экраном. Возвращаясь на свое место, он был похож на хирурга, подходящего к операционному столу. — И где ты предполагаешь искать эти… сообщества? — спросил Ганнибал с притворной, легкой невинностью. — Официальные реестры религиозных организаций вряд ли пестрят упоминаниями о культах, практикующих архитектуру из человеческих останков. — Официальные реестры существуют для тех, кто играет по правилам, — не глядя на него, бросил Ин Хо. Его пальцы уже запускали программы с интерфейсами, напоминавшими экраны подводных лодок. — Мне требуется доступ к фундаменту. Уилл наблюдал за ним, с появившимся выражением неподдельного, почти детского изумления. — Подождите… Это же… Откуда такие инструменты? Эти программы… они выглядят так, будто… — Это инструменты, мистер Грэм, — холодно отсек Ин Хо, будучи прикованым к экрану. — Как скальпель для хирурга. В моей прежней жизни, до того как я посвятил себя исправлению собственных моральных деформаций, мне часто требовалась информация. Информация, которую не найти в публичных библиотеках. Иногда, чтобы добыть определенные… фармацевтические средства, дабы скрасить суровость бытия. Чаще, чтобы выиграть дело. Я защищал тех, кого общество уже признало виновными. А чтобы выиграть такое дело, нужно знать все грязные секреты обвинения. Все их скелеты в шкафу. И для этого я погружался в те слои цифрового океана, где торгуют именно этим — секретами, анонимностью, компроматом. Даркнет является бесценным ресуром для того, кто знает, где искать. Приподняв голову, он встретился с глазами Уилла и почти хитро улыбнулся, прищурившись. — Осуждаете? Уилл смущенно отвел глаза. Прямой кнтакт давался ему по-прежнему тяжело. — Нет. Нет, конечно. Я… я просто удивлен. — Он глубоко вздохнул, и в голосе прозвучала горькая нота. — У меня нет права кого-либо осуждать. Учитывая… все, что произошло. Я сижу здесь и помогаю вам скрывать труп. Кто я такой, чтобы бросать камень в того, кто покупал наркотики или воровал секреты? Ганнибал наблюдал за этим обменом репликами с легкой, одобрительной улыбкой, едва тронувшей уголки его губ. Все шло по плану. Уилл не просто принимал их методы; он ассимилировал их, находил им оправдание в собственной вине. Это была прекрасная, прочная психологическая спайка. — Прошлое каждого из нас содержит свои темные главы, Уилл, — мягко произнес он, — Важно не то, что было вчера, а то, что мы строим сегодня. А сегодня мы строим крепость, чтобы защитить одну молодую жизнь от неправого суда. Примерно через час напряженной работы, прерываемой лишь тихими, отрывистыми спорами о мотивах и методах «Архитектора», Ганнибал поднялся с дивана с той же беззвучной грацией и удалился на кухню, от куда вскоре вернулся, неся несколько блюд. Аромат выходил сложным, волнующим — томленая дичь, ягодный соус с нотками тимьяна, воздушное пюре. Еда была сервирована с безупречной элегантностью на черном дереве стола, создавая сюрреалистичный контраст с разбросанными вокруг фотографиями насилия. Именно в тот момент, когда Уилл, все еще не отрывая взгляда от экрана, сделал первый, машинальный глоток остывшего вина, на экране ноутбука Ин Хо всплыло уведомление. Тихое, но неумолимое, пришедшее из зашифрованного канала на одном из форумов, куда Ин Хо забрасывал свои сети, использовав приманку из апокалиптических цитат и разговоров об «очищении через жертву». Ин Хо замер. — Стоп. Ответ. Уилл и Ганнибал, как по команде, повернулись к нему. Воздух в комнате мгновенно переменился, стал густым, электрическим, разрезанным на части. Даже насыщенный аромат еды отступил, побежденный этим беззвучным цифровым сигналом. — Что там? — выдохнул Уилл, отодвигая свою тарелку с таким отвращением, будто она была полна червей. Ин Хо щелкнул по уведомлению и на экране появилось сообщение от пользователя «Странник_в_Пустоте».

«Ты спрашиваешь, каково это — жаждать очищения для других? Я знаю этот вкус. Он похож на медь и пепел. Я знаю тяжесть греха, который не смыть слезами. Иногда я смотрю на них… на этих ходячих мертвецов, погрязших в своем пороке… и я боюсь не за них. Я боюсь, что их скверна заразит и меня. Что Господь отвергнет и мою жертву, увидев, что я допустил до себя такую нечисть».

В гостиной воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь тихий гул ноутбуков. Уилл резко вдохнул, его глаза расширились, став огромными, как у затравленного животного. Он инстинктивно двинулся к Ин Хо, плечо почти коснулось плеча юриста, ища опоры, защиты. Отложив бокал, Ганнибал так же бесшумно подошел с другой стороны, но не сел, а опустил руку на спинку дивана за спиной Ин Хо едва касаясь оголенного участка шеи кончиками пальцев, его тень накрыла их обоих, образуя живую, напряженную арку вокруг ноутбука. — Это он, — прошептал Уилл, нечто среднее между ужасом и торжеством. — «Вкус меди и пепла»… кровь и огонь. «Ходячие мертвецы»… его жертвы, уже мертвые для него духовно. «Жертва»… «Господь отвергнет»… Это он. Абсолютно. — Не торопитесь с выводами, — предостерегающе сказал Ин Хо, но его пальцы уже летали по клавиатуре, составляя ответ. — Это может быть просто еще один сумасшедший, привлеченный темой. Нам нужно его протестировать. Задать контрольные вопросы. Вывести на откровенность. — Спроси его, что он считает идеальной жертвой, — тут же, почти не думая, выпалил Уилл, видимо профайлерский инстинкт полностью взял верх. — Не просто грешником. Материалом. Есть ли разница? Ин Хо кивнул и начал печатать ответы, выверенные, имитирующие язык человека, столь же одержимого, но, возможно, более осторожного. Диалог длился еще двадцать минут. «Странник_в_Пустоте» постепенно раскрывался. Писал о «структуре греха», о том, что некоторые души «не имеют прочного каркаса», что они «рассыпаются в руках, как труха», и потому не годятся для «Великого Вознесения». Он говорил о «боли несовершенства», о «гневе на тех, кто вынуждает его пачкать руки браком». Уилл сидел, завороженный, комментируя почти каждую фразу, как будто читал вслух священный текст. И вдруг его лицо помрачнело. Энтузиазм сменился внезапной, леденящей тревогой. — Подождите. Если ФБР найдёт тело Бойла… и если мы представим его как жертву «Архитектора»… а этот человек, этот «Странник», вдруг откажется признать свою причастность? Он ведь открыто заявляет, что не использует брак — отвергает его, уничтожает. Как мы сможем связать Бойла с ним, если «Странник» просто отмахнётся от этой «неудачной» работы? Ганнибал, до сих пор хранивший молчание, неспешно подался вперёд. Движение его было размеренным, почти ритуальным. Теперь лицо оказалось в опасной близости от Ин Хо, а губы в сантиметре от уха собеседника, И из них завтруился тихий, но пронизывающий в сознание шёпот исповедника: — А кто сказал, что мы позволим ему отказаться? — Губы изогнулись в тонкую, хищную улыбку, невидимую для других. — Если человеку достаточно долго и убедительно говорить, что он совершил некий поступок, он сам начинает в это верить. Сознание самый податливый материал. Особенно сознание, уже отравленное бредом. Уилл посмотрел на него, и в его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с мрачным восхищением. — Манипуляция. Мы можем… подтолкнуть его к тому, чтобы он сам принял Бойла как свою неудачу. Внушить ему эту мысль. Сделать так, чтобы он поверил, что это был его эксперимент, его брак, который он пытался скрыть. — Именно, — кивнул Ганнибал. — Мы не будем утверждать этого напрямую. Мы будем намекать. Подбрасывать идеи. Создавать нарратив, в котором тело Бойла идеально вписывается в его паттерн. В конце концов, он уже почти говорит об этом сам. — Как Чилтон с Гидеоном, — вдруг, с горькой горечью, вырвалось у Уилла. — Он внушил тому бедолаге, что он Чесапикский Потрошитель, и тот поверил. И продолжает верить, кажется. Ин Хо на мгновение оторвался от экрана, и его бровь поползла вверх. — Гидеон? Тот самый, кого Фредерик Чилтон выставляет как Чесапикского Потрошителя? Я читал об этом. Сомнительная слава для психиатрической лечебницы. — Да, тот самый, — с явным, нескрываемым отвращением в голосе подтвердил Ганнибал. — Доктор Чилтон… фигура, безусловно, яркая в своем неуемном стремлении к признанию. Его методы вызывают глубокие сомнения с профессиональной точки зрения. Внушить нестабильному пациенту, что он — самый разыскиваемый маньяк страны… это даже не этическая ошибка. Это преступление против человеческой психики. — Он отвратителен, — с неожиданной горячностью добавил Уилл. — Пользуется чужим безумием, чтобы подпитывать свое собственное тщеславие. Он как падальщик, кружащий над чужими трагедиями. На секунду их взгляды встретились — Ганнибала и Уилла. И в этой мгновенной, молчаливой связи было нечто новое: не просто стратегический альянс, а подлинное, обоюдное чувство — презрение к третьему, общему для них объекту. Это была странная, извращенная форма близости, но она была ощутима, как прикосновение. Ганнибал медленно выпрямился, став задумчивым, он смотрел куда-то в пространство над головами своих компаньонов, в темноту за окнами. — Любопытная мысль, — произнес он, вновь обретя философские, размышляющие обертоны. — Люди, подобные Фредерику Чилтону… будучи лишенными подлинного таланта и неспособными добиться признания честным путем, испытывают столь яростную, неутолимую потребность в том, чтобы их заметили… чтобы их увидели. И если общество отказывается видеть в них гения, благодетеля, пророка… они иногда находят иные, более… радикальные способы заявить о себе. Способы, которые невозможно игнорировать. Способы, которые заставляют весь мир содрогнуться и обернуться в их сторону. Иногда кажется, что самые громкие голоса в хоре монстров принадлежат вовсе не прирожденным хищникам, а тем, кто отчаянно пытается доказать что-то миру… и в первую очередь самим себе. Он произнес это настолько извилисто, настолько обтекаемо, что прямое обвинение прозвучало бы грубее и менее убедительно. Это была лишь тень, намек, брошенный в плодородную почву подозрений Уилла.

***

Висевшее в воздухе после переписки с «Странником_в_Пустоте», напряжение постепеноо начало медленно рассеиваться, уступая место физическому осознанию окружающего мира. Запах еды, ранее оттесненный на второй план цифровым адреналином, вновь заявил о себе: густой, мясной, с тонкими нотами диких ягод и душистых трав. Ганнибал первым нарушил завороженную тишину, его движение было плавным, но наполненным скрытым смыслом. Он поднялся с дивана с той же кошачьей грацией, с какой опускался на него ранее, и его взгляд, скользнул по нетронутым тарелкам на столе. На сразу лице появилось выражение легкой, почти театральной досады, маска гостеприимного хозяина, чей труд был проигнорирован. — Кажется, моя скромная попытка поддержать ваши силы пала жертвой более насущных интеллектуальных потребностей, — в словах явно читалась укоризна, обращенная скорее к обстоятельствам, чем к гостям. — Осетрина, увы, не терпит пренебрежения. Ее нежная текстура требует немедленного внимания, иначе она теряет свое очарование. А соус из морошки и тимьяна… он загустел. Ганнибал протянул руку, чтобы забрать тарелку Уилла, будучи уже готовым коснуться фарфора. Это был не просто жест уборки; это был ритуал, демонстрация контроля над своим пространством и над тем, что в нем происходило. Он предлагал забрать неудачу, стереть свидетельство того, что его искусство могло быть проигнорирован. Но произошло нечто неожиданное. Прежде чем его пальцы коснулись тарелки, рука Уилла сама метнулась вперед и схватила Ганнибала за запястье. Прикосновение было не грубым, но твердым, цепким. Кожа на запястье Ганнибала была прохладной и гладкой, кожа Уилла — теплой и слегка шершавой. Электрический разряд прошел между ними, не сексуальный, а нечто более сложное: вызов, просьба, признание. Ганнибал замер, его брови почти незаметно поползли вверх. Он не пытался высвободиться, позволив Уиллу удерживать свою руку. Просто смотрел на него, и в его янтарных глазах вспыхнула искра живого, неподдельного интереса. Уилл поднял на него взгляд. Его «оленьи глазки», как их назвал Ин Хо, были широко раскрыты, но в них не было прежней робости. В них горел новый огонь решимости, смешанной с какой-то странной, почти дерзкой игрой. Он учился. Учился не просто доверять, а взаимодействовать на их, с Ганнибалом, языке. — Оставьте, — сказал Уилл тихо, и в тоже время по особенному твердо, без тени прежнего заикания или неуверенности. — Пожалуйста. Я все равно хочу попробовать. Я хочу попробовать ваше блюдо, доктор Лектер. Каким бы оно ни было. Теплым, остывшим, даже если его текстура и впрямь пострадала… Вы всегда готовите изыски. И я не хочу, чтобы даже малая часть этого… этого искусства была потрачена впустую из-за моего невнимания. Это было бы непростительно. Он говорил это, глядя Ганнибалу прямо в глаза, и в его словах была не только благодарность, но и вызов. Губы Ганнибала тронула едва заметная, но на этот раз искренняя улыбка. Кивнув, он мягко высвободил свое запястье из захвата Уилла, и его пальцы лишь на мгновение дольше, чем следовало, коснулись тыльной стороны ладони Уилла. — Как пожелаете, Уилл. Надеюсь, оно все еще сможет доставить вам некоторое удовольствие, пусть и ущербное. Из-за экрана своего ноутбука, не поднимая головы, за этим молниеносным поединком наблюдал Ин Хо. Он не проронил ни слова, но уголок его рта дернулся в почти незаметной усмешке. Он видел игру, видел, как Уилл делает первые, неуверенные шаги в их мире, и как Ганнибал, этот великий манипулятор, получает очевидное удовольствие от этого процесса. Он снова опустил взгляд на экран, продолжая свою работу, но часть его внимания теперь была прикована к этой странной паре. Трапеза возобновилась, но теперь в ней появилась новая, странная интимность. Уилл ел остывшую осетрину с сосредоточенным видом, словно это было сакральное действие. Ганнибал наблюдал за ним, попивая вино. — Итак, — произнес Уилл, откладывая вилку и обращаясь к Ин Хо, — как вы так быстро сообразили? На каких форумах, в каких темных уголках нужно было искать? Вышли на него… почти мгновенно. У ФБР ушли бы недели, чтобы просто составить карту этих ресурсов. Ин Хо не сразу ответил, только закрыл несколько ненужных окон на экране. — Секты, мистер Грэм, — начал он, наконец поднимая на него взгляд, — как и преступность, имеют свою собственную, уныло предсказуемую типологию. За годы своей юридической практики, особенно той ее части, что была связана с… маргинальными элементами, я сталкивался с десятками, если не сотнями подобных образований. Они как грибы после дождя, плодятся на почве социального отчуждения, экзистенциального страха и жажды простых ответов на сложные вопросы. В Корее они особенно процветают. Общество с жесткой структурой и высокими требованиями рождает множество тех, кто не вписался, а значит ищет альтернативную реальность, где он будет «избранным». Он сделал паузу, став отстраненным, будто видел не стены гостиной Лектера, а что-то давно забытое. — Я был вынужден глубоко погружаться в их мифологию, их риторику, их методы вербовки. Чтобы защищать своих клиентов, а иногда и… извлекать их оттуда. Это знание, как и любое другое, стало инструментом. Уилл слушал, завороженный. — Извлекать? Имеете в виду… депрограммирование? — Нечто подобное, — сухо парировал Ин Хо. — Иногда это удавалось. Иногда нет. Помню одного… человека. Умного, но дурноватого. Попал в сеть одной из таких групп. Их лидер проповедовал «очищение через жертву». Требовал полного отказа от имущества, от семьи, от прошлой жизни. А затем… жертвы собственной личности. Люди были готов на все. А он был убежден, что должен «умереть» для старого мира, чтобы возродиться в новом. Решил покончить с собой, совершить финальный акт самоотречения, чтобы… «освободить место» для кого-то другого, более, как он считал, достойного. В гостиной повисла тяжелая тишина. Даже Ганнибал перестал вращать бокал, теперь, все внимание было полностью приковано к рассказу Ин Хо. — Он… он умер? — тихо спросил Уилл. Ин Хо покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то старого и болезненного. — Нет. Я успел. Не дал ему этого сделать. Насильно вытащил его из того ада. Но он был уже сломлен. Его воля была полностью уничтожена. Он был пустой оболочкой. — Ин Хо замолчал, глядя в пространство перед собой. — Я оплатил его лечение. Лучшие специалисты, частная клиника. Чтобы дать ему шанс. И чтобы… чтобы у него не было проблем с местными правоохранительными органами. Самоубийство, даже попытка, в его перспективе… могло быть истолковано превратно. Он произнес это с такой ледяной, отстраненной искренностью, что у Уилла не осталось сомнений в правдивости слов. Это была не история для красного словца; это была старая рана, приоткрытая на мгновение. — Ты спас ему жизнь, — прошептал Уилл. — Я дал ему возможность ее заново построить, — поправил Ин Хо. — Смог ли он этим воспользоваться? Мне знать не дано. Мы не поддерживаем связь. Некоторые раны слишком глубоки, чтобы их мог залатать даже самый искусный хирург. А некоторые миры… из них нет возврата. Ты либо становишься их частью, либо уничтожаешь себя, пытаясь вырваться. Он снова уставился в экран ноутбука, возобнов свой бесшумный танец по клавиатуре. Тема была закрыта. Но в воздухе повисло невысказанное понимание. Ганнибал наблюдал за этой сценой с глубоким, безмолвным удовлетворением. Каждый новый слой, открывавшийся в его сообщниках, делал их связь прочнее. Вина Уилла, темное прошлое Ин Хо, его собственная, бездонная потребность в контроле и преобразовании, все это сплеталось в единый, прочный канат. — Возвращаясь к нашему «Страннику», — мягко вернул всех к реальности Ганнибал, — его упоминание «непрочного каркаса» и «брака» дает нам уникальную возможность. Если он уже состоит в какой-то группе, пусть даже маргинальной, или пытается ее создать, то мог попытаться вербовать последователей. Или, по крайней мере, делиться своими «откровениями». Если мы сможем найти эту группу, установить ее членов… мы получим не только неопровержимые доказательства для Джека, но и рычаг воздействия на самого «Архитектора». Мы сможем представить ему тело Бойла не как нашу версию, а как… общеизвестный в его кругах факт. Слух, который он сам, возможно, породил. Уилл кивнул, его ум снова работал на полную мощность, отбросив личные переживания. — Да. Если он ищет признания, значит, он ищет аудиторию. Пусть маленькую, пусть состоящую из таких же маргиналов, но он должен с кем-то делиться. Его монолит это ведь не только жертва Богу. Это и послание. Послание тем, кто, как он надеется, поймет его «искусство». — Тогда нам нужно активизировать поиск в этом направлении, — заключил Ин Хо, уже открывая новые вкладки, его глаза снова горели холодным огнем охотника. — Я углублюсь в сети, связанные с деструктивными культами, особенно с теми, что делают акцент на визуальной, эстетической составляющей своих «ритуалов». Искусство, скульптура, архитектура… все это теперь наши ключевые слова. Троица снова погрузилась в работу, но теперь атмосфера в комнате была иной. Между ними возникло не просто оперативное соглашение, а нечто, напоминающее странное, извращенное братство.

***

Уилл Грэм стоял у одного из этих окон, с прижатыми к холодному стеклу ладонями. И был одет в свою собственную одежду: поношенные джинсы и фланелевую рубашку, которые накануне вечером бесшумно доставил Ин Хо. Ткань пахла домом, пылью и успокаивающим ароматом собак. Это был запах его старой жизни, и он впитывал его, как тонущий глоток воздуха. Ганнибал Лектер вошел в комнату беззвучно, словно тень, отбрасываемая самим домом. Он был в своем привычном темном халате, и в руках держал небольшой серебряный поднос с двумя чашками дымящегося черного кофе. Взгляд скользнул по фигуре Уилла, отмечая каждую деталь, более уверенную осанку, менее запавшие глаза, но также и то, как пальцы Уилла все еще судорожно сжимались в кулаки, выдавая внутреннее напряжение. — Вы выглядите значительно живее, Уилл, — произнес Ганнибал. — Я позволил себе приготовить эспрессо. «Гватемала Антигуа», с нотами шоколада и пряного табака. Полагаю, ваш организм уже достаточно окреп, чтобы оценить его. — Затем поставил поднос на полированную поверхность стола. Уилл медленно оторвался от окна. Он не смотрел на кофе. Взгляд был прикован к Ганнибалу, и в его глазах читалась сложная смесь благодарности и решимости, продиктованной внутренним дискомфортом. — Спасибо, Ганнибал. Вы… вы были невероятно щедры. Но я… мне нужно попросить у вас ключи. От моей машины. — Он произнес это быстро, с желанием выбросить из себя что-то тяжелое и неудобное. — Я помню, вы говорили, что отогнали ее в ваш гараж. Чтобы она не привлекала лишнего внимания к вашему дому. Ганнибал, который как раз собирался налить кофе, замер и рука с серебряным кофейником остановилась в воздухе. Он не поворачивался, но вся его спина, выразила мгновенное, леденящее напряжение. — Ключи? — Ганнибал поставил кофейник на поднос с отточенной, почти болезненной аккуратностью. Когда он наконец повернулся, лицо уже стало безупречной маской учтивого интереса, однако в глубине янтарных глаз бушевала настоящая вспышка гнева, острое лезвие разочарования и холодная, цепкая паутина расчетливости. — Вы собираетесь куда-то ехать? В вашем состоянии, Уилл, это не просто нежелательно. Это безрассудно. Ваша нейрофизиология все еще нестабильна. Один приступ головокружения за рулем, одна замедленная реакция… последствия могут быть фатальны. Не только для вас. Уилл сглотнул, но не отвел взгляда, прекрасно чувствуя на себе тяжесть этого взгляда, как физическое давление. — Я знаю о рисках. Но я не могу вечно сидеть здесь, в этой… этой золотой клетке, Ганнибал. — Он сделал жест, охватывающий всю роскошную, безупречную комнату. — Мне нужно увидеть Эбигейл. Убедиться своими глазами, что с ней все в порядке, что давление со стороны ФБР, прессы… что она справляется. И… — он опустил глаза, и голос стал тише, — …я думаю, мне пора домой. Мне уже значительно лучше. А жить здесь, почти неделю напролет, в доме своего лечащего психиатра… это… это начинает казаться мне неправильным. Это стирает все границы. А мне… — его голос дрогнул, — …мне эти границы необходимы, чтобы не сойти с ума окончательно. Ганнибал сделал медленный, бесшумный шаг вперед. Он не вторгался в личное пространство Уилла, но его присутствие вдруг заполнило собой всю комнату, становясь осязаемым и подавляющим. — Было ли вам здесь плохо, Уилл? — спросил он, упав до интимного, почти исповедального шепота. — Посещали ли вас те самые тени, что преследовали вас в вашем доме? Те самые голоса, что шептали вам на ухо о «монолитах» и «архитекторах»? Снились ли вам кошмары, в которых вы снова и снова переживаете ту ночь у дома Хоббсов? Уилл закрыл глаза на мгновение, пытаясь отогнать нахлынувшие воспоминания. Когда он открыл их, в них читалась усталая, но твердая ясность. — Нет. Нет, Ганнибал. Кошмаров не было. Честное слово. И тени… они отступили. Здесь. — Он снова оглядел комнату, но на этот раз взгляд был не обвиняющим, а почти изумленным. — Я чувствовал себя… в безопасности. Впервые за долгое время. Это парадоксально, не правда ли? — Он попытался улыбнуться, но получилась лишь кривая, болезненная гримаса. — Но дом есть дом. И мои собаки… я скучаю по ним до физической боли. Я знаю, что Алана за ними ухаживает, но это не то. Они… они часть меня. И без них я чувствую себя неполноценным. Ганнибал слушал, не двигаясь. Раздражение от того, что его контроль дал трещину. Удовлетворение от того, что Уилл нашел убежище именно под его крышей. И холодная, безжалостная решимость превратить эту угрозу в новую возможность. Все играла внутри мыслей. — Я понимаю вашу привязанность, Уилл, — наконец произнес он, тон смягчился, стал глубоким, почти отеческим. — Привязанность к месту, к существам, которые зависят от нас… это одна из немногих подлинных опор в этом хаотичном мире. И я бесконечно уважаю ваше стремление восстановить свои личные границы. Для человека с вашей… чувствительностью, это жизненная необходимость. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Уилла, как медленный яд. — Однако, я, как ваш врач, несущий за вас ответственность, не могу позволить вам сесть за руль в вашем все еще ослабленном состоянии. Это было бы предательством моей клятвы. Позвольте мне предложить вам компромисс. Я помогу вам собрать вещи. И мы поедем к Эбигейл, а затем и к вам домой… на вашей машине. Но за рулем буду я. Уилл открыл было рот, чтобы возразить, но Ганнибал мягко поднял руку, и этот жест был полон такой безусловной, неоспоримой власти, что все возражения застряли у Уилла в горле. — Это не подлежит обсуждению, Уилл. Безопасность прежде всего. Ваша безопасность. Либо мы едем вместе, либо вы остаетесь здесь до тех пор, пока я лично не буду уверен в полном восстановлении всех ваших когнитивных и физических функций. Выбор за вами. Уилл почувствовал, как с его плеч спадает тяжесть. Это был не просто ультиматум; это была забота, облеченная в железные латы. И в данный момент ему была нужна именно такая забота. Он кивнул, чувствуя странное облегчение. — Хорошо. Спасибо, Ганнибал.

***

Час спустя потрепанный седан Уилла, который действительно стоял в безупречно чистом, пахнущем маслом и полиролем гараже Лектера, будучи аккуратно укрытый брезентом, выехал на улицы Балтимора. Уилл сидел на пассажирском сиденье, глядя в окно. Проплывающие мимо дома, люди, машины, все это казалось ему одновременно знакомым и чужим, как декорации из забытого сна. Воздух в салоне был густым коктейлем из запахов старого автомобиля, бергамота от Ганнибала и едва уловимого, но стойкого аромата собачьей шерсти, въевшегося в сиденья, — единственного физического свидетельства его прежней жизни. Они подъехали к дому Эбигейл Хоббс. Неприметный, почти унылый дом, хранивший в своих стенах немые крики и брызги крови. И именно в тот момент, когда Ганнибал заглушил двигатель, а Уилл уже потянулся к ручке двери, входная дверь дома распахнулась. На пороге, залитая утренним солнцем, стояла Фрэдди Лоундз. Она была живым воплощением назойливой энергии в своем ярком, дорогом плаще, с блокнотом в одной руке и диктофоном в другой. За ее спиной, в глубине темного коридора, виднелась бледная, застывшая фигура Эбигейл. Фрэдди, улыбаясь своей ослепительной, хищной улыбкой, что-то оживленно говорила, жестикулируя. Увидев подъезжающую машину, а затем и выходящего из нее Уилла Грэма, ее улыбка стала еще шире, приобретя оттенок триумфа охотника, нашедшего самую ценную дичь. — Агент Грэм! Ну конечно же! — ее голос, громкий и пронзительный, как визг тормозов, разрезал утренний покой. — Какое неожиданное и поистине восхитительное совпадение! Или это судьба так заботится о моем новом материале? И прежде чем кто-либо успел среагировать, ее рефлексы профессиональной стервятницы сработали на опережение. Она мгновенно навела на Уилла свой массивный фотоаппарат с длиннофокусным объективом. Раздалась серия быстрых, сухих, безжалостных щелчков затвора. Щелк-щелк-щелк-щелк. Вспышки ослепили Уилла. Он замер на месте, с лицом, искоженным гримасой шока, боли и глубочайшего, животного унижения. И инстинктивно вскинул обе руки, чтобы прикрыть лицо, и отшатнулся назад, к машине, спиной нащупывая холодный металл, хотелось в него вжаться, исчезнуть. Дверь со стороны водителя распахнулась с такой силой, что стекло задрожало. Ганнибал вышел. Он не побежал, но лицо, обычно бесстрастное, сейчас было маской холодной, безмолвной ярости. Он не стал вставать перед Уиллом, потому что Фрэдди уже успела сделать свою серию кадров. Вместо этого он подошел к Уиллу сбоку и чуть впереди, его тело стало живым, непреодолимым барьером между Уиллом и объективом. Одной рукой он мягко, но с невероятной силой оттеснил Уилла под локоть за свою спину, прижав его к машине и защищая своим телом. Другой рукой он совершил резкий, отсекающий жест в сторону Фрэдди, словкосясь перерубить невидимую нить, связывающую ее с ее жертвой. — Довольно, мисс Лоундз, — тон был негромким, но прозвучал с такой леденящей, абсолютной властью, что Фрэдди на мгновение застыла, будто пораженная электрическим током. — Немедленно прекратите это варварство. Вы нарушаете частную жизнь человека, находящегося под моей медицинской опекой и переживающего тяжелейший посттравматический стресс. Ваши действия граничат с жестокостью. Фрэдди медленно опустила камеру, но ее улыбка не исчезла; она лишь стала более острой, более язвительной. Она перевела взгляд с Уилла, спрятанного за широкой спиной Ганнибала, на самого Ганнибала, и в ее глазах вспыхнул азарт — она учуяла запах более крупной добычи. И навела камеру на Лектера, но сделать снимок не решалась. — Доктор Лектер! Какая честь. Значит, слухи не врут? Вы не только лечащий врач, но и… личный водитель агента Грэма? Или ваши отношения носят более… интимный характер? — Она сделала игривую паузу, наслаждаясь моментом. — Где же он пропадал все эти дни, доктор? В какой закрытой, элитной клинике для особо важных персон приводил в порядок свои пошатнувшиеся нервы? Неужели в знаменитой «Балтиморской лечебнице святой Марии»? Или, быть может, в каком-то более эксклюзивном заведении, куда не пускают таких назойливых журналисток, как я? Общественность хочет знать, кто заботится о ее героях, когда они падают с небес на грешную землю. Она сделала шаг в сторону, пытаясь заглянуть за спину Ганнибала, поймать еще один взгляд Уилла. Но Ганнибал в точности скопировал ее движение, его тело оставалось непреодолимой стеной. Это был странный, почти сюрреалистичный танец — она, верткая и наглая, пыталась обойти, он, непоколебимый и грозный, блокировал каждый ее маневр, оставаясь при этом безупречно вежливым и собранным. — Местоположение и состояние здоровья агента Грэма не являются и никогда не станут предметом публичного обсуждения, мисс Лоундз. Ваши дешевые инсинуации и попытки создать сенсацию на костях человеческого страдания не только безвкусны, но и потенциально разрушительны для психики человека, пережившего то, что не пожелал бы пережить и ваш самый отъявленный враг. Я настоятельно рекомендую вам удалиться. Сию же минуту. — О, я удалюсь, доктор, не сомневайтесь, — Фрэдди сладко улыбнулась, снова поднимая камеру, но на этот раз направляя ее на сам дом, на Эбигейл, все еще стоявшую на крыльце, как призрак. — Я уже получила сегодня все, за чем приехала. Письменное разрешение от мисс Хоббс на использование ее истории в моей новой книге. Прямо из первых, так сказать, рук. История девочки-сироты, дочери печально известного Миннеаполисского монстра, и ее… благодетеля. — Она бросила многозначительный, ядовитый взгляд в сторону Уилла, тщетно пытавшегося спрятаться. — «Псих-профайлер ФБР берет под опеку дочь убийцы». Звучит, не правда ли? Это говорит о многом. О прощении? Об искуплении? Или о чем-то более… мрачном и пикантном? О связи, рожденной в кровавой бане? Общая травма сближает, как ничто другое, я слышала. С этими словами она, наконец, повернулась и, покачивая бедрами, направилась к своей ярко-красной спортивной машине, оставляя за собой шлейф дорогих духов и невысказанных, но оттого не менее грозных угроз. Ее смех еще долго витал в воздухе, отравляя его. Когда машина скрылась из виду, Ганнибал медленно развернулся. Уилл все еще стоял, прислонившись к машине, все его лицо было пепельно-серым, а руки дрожали так, что он с трудом удерживал их прижатыми к груди. Он смотрел не на Ганнибала, а поверх его плеча, на Эбигейл, которая медленно сходила с крыльца. Ее лицо было бледным, но поразительно спокойным. — Эбигейл… — начал Уилл, — Что… что это было? Ты… ты действительно дала ей разрешение? На книгу? О… о тебе? Обо всем этом? Эбигейл остановилась в нескольких шагах от них. Ее движения были плавными, почти отрешенными, но в глазах, когда она переводила взгляд с Уилла на Ганнибала, читалась сложная, многослойная гамма чувств — остаточный страх, холодная расчетливость и зарождающаяся, странная уверенность в себе. — Она приезжала уже три раза, — тихо, но четко произнесла девушка. — Все эти три дня. Привозила бумаги, контракты. Говорила о книге. О моей «уникальной истории». О том, как важно «дать голос» таким, как я, «жертвам обстоятельств». Сначала я отказывалась. Я запирала дверь и не отвечала. Но потом… потом я подумала. — Она сделала паузу, и ее взгляд стал острее. — Она все равно напишет. С моим разрешением или без. А если с моим… у меня будет хоть какой-то… контроль. Пусть и иллюзорный. Я смогу… направлять. Влиять. Сделать так, чтобы это была не просто очередная желтая грязь, выброшенная на помойку для любопытствующих. Она посмотрела прямо на них, и в ее глазах вспыхнул странный, холодный огонек. Огонек понимания, до которого не должна была додуматься юная девушка, пережившая такое. — И я сказала ей кое-что. Я сказала, что если она хочет мою историю, то пусть будет готова помочь и с другими. Со статьями. Например… про «Архитектора». — Она произнесла это слово без колебаний, как равная. — Потому что у… у моих «отцов»… — ее взгляд скользнул по Уиллу и Ганнибалу, и в нем не было подобострастия, а лишь признание странного, извращенного родства, — …есть догадки. Инсайт. Которого нет у ФБР. И который может быть… очень, очень ценен для того, кто знает, как его правильно подать. Ганнибал и Уилл замерли, глядя на нее. Первоначальный шок, недовольство и тревога постепенно начали уступать место нарастающему, леденящему душу изумлению. Они оба, каждый по-своему, поняли. Эбигейл не стала пассивной жертвой атаки Фрэдди Лоундз. Она не просто оборонялась. Она… контратаковала. Она увидела в Фрэдди не только угрозу, но и мощный, пусть и опасный, инструмент. И она, шестнадцатилетняя девушка, только что пережившая двойную трагедию, решила этим инструментом воспользоваться. И сама, без их подсказки, начала манипулировать опытнейшей манипуляторшей.

***

Через пару часов дверь дома Эбигейл закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая их от девушки и оставляя на пороге лишь гулкую тишину, нарушаемую отдаленным гулом машин. Уилл стоял, повернувшись спиной к дому, его плечи были напряжены до каменной твердости, а пальцы, все еще сжатые в кулаки, глубоко зарылись в карманы поношенной куртки. Он дышал неровно, короткими, прерывистыми вздохами, словно желал вытолкнуть из легких остатки отравленного воздуха, принесенного Фрэдди Лоундз. Каждый щелчок ее затвора, каждое язвительное слово все еще отдавались в ушах оглушительным эхом, смешиваясь с воспоминаниями о других вспышках — вспышках фотокамер на местах преступлений, вспышках боли и ужаса. Ганнибал наблюдал за ним с расстояния в несколько шагов. Собственная ярость уже улеглась, превратившись в расчетливую оценку состояния его… пациента? Сообщника? Протеже? Он видел мелкую дрожь в широких костях плеч Уилла, замечал, как тот избегает смотреть куда-либо, кроме асфальта под ногами. Он не стал говорить. Слова сейчас были бы слишком грубы, слишком примитивны для той хрупкой материи, которой была психика Уилла Грэма в данный момент. Вместо этого он закрыл расстояние между ними двумя бесшумными шагами. Движение было настолько плавным и предсказуемым, что не вызвало у Уилла инстинктивного отшатывания, лишь легкое, почти незаметное напряжение в спине. Тогда Ганнибал поднял руки и пальцы в тонких, но плотных кожаных перчатках, пахнувших дорогой выделкой и бергамотом, мягко, но неотвратимо коснулись висков Уилла. Прикосновение было прохладным, почти клиническим, но в нем не имелось ничего врачебного. Это было прикосновение собственника, утверждающего свои права. Он не схватил, не сжал. Просто взял, аккуратно, как берут дорогую, хрупкую вазу, чтобы рассмотреть ее под другим углом. Уилл вздрогнул всем телом, как от удара током, и глаза, полные дикого, затравленного ужаса, метнулись вверх, где встретились с взглядом Ганнибала. Он попытался отстраниться, слабый, почти рефлекторный рывок головой, но ладони Ганнибала были непоколебимы. Они удерживали его с силой, которая была не грубой, а абсолютной, как сила гравитации. И в этой невозможности вырваться была странная, парадоксальная безопасность. Как будто эти руки были единственным, что удерживало его от того, чтобы разлететься на тысячу осколков. — Уилл, — произнес Ганнибал, низким, густым голосом. Он наклонился чуть ближе, пока лицо не оказалось в сантиметрах от лица Уилла. — Посмотри на меня. Уилл сглотнул, все горло сжалось. Пытался отвести взгляд, но не мог. Глаза Ганнибала держали его с той же гипнотической силой, что и его руки. — Ты хочешь поехать домой? Сейчас? После этого? — Ганнибал не повышал голос, но каждое слово было отчеканено из стали. — хочешь остаться там один? Прямо сейчас? Уилл замер. Ранее частое и поверхностное дыхание вдруг замедлилось. Дрожь в плечах не утихла, но стала менее хаотичной. А в глазах, все еще полных боли, читалась борьба. Жажда убежища, знакомого запаха своих собак, своей кровати и леденящий страх перед той пустотой и уязвимостью, которые ждали его в этом убежище. Он попытался снова отвернуться, слабый, почти детский жест отрицания, но ладони Ганнибала мягко, но настойчиво вернули его лицо в исходное положение. И в этой полной власти, в этой невозможности спрятаться, Уилл почувствовал нечто неожиданное… облегчение. Он перестал сопротивляться. Его шея расслабилась, и он позволил своей голове покоиться в этих сильных, уверенных руках. Это было капитуляцией, но капитуляцией, приносящей странное успокоение. Видя это, Ганнибал совершил нечто совершенно неожиданное. Он еще больше наклонился вперед. Поскольку его руки были в перчатках и не могли передать тонкие изменения температуры кожи, он мягко, почти беззвучно, прикоснулся губами ко лбу Уилла. Это был не поцелуй в привычном, чувственном смысле. Это был жест диагностический, интимный, властный и в то же время бесконечно заботливый. Жест врача, друга, покровителя — все в одном. Уилл застыл. Волна горячего стыда и смущения залила его лицо, шею, уши. Он покраснел так, как не краснел, кажется, никогда в жизни. Бледная и тонкая кожа в гновение приобрела алый, пунцовый оттенок, выдавая бурю замешательства, стыда и… чего-то еще, какого-то темного, запретного семени признательности, что начало прорастать в глубине его израненной психики. Ганнибал отстранился, оставаясь серьезным и сосредоточенным. — Примерно тридцать семь и пять, — произнес он тихо, как бы констатируя медицинский факт. — Легкий субфебрилитет на фоне психоэмоционального стресса. — после снова посмотрел Уиллу прямо в глаза, и его взгляд стал еще более пронзительным, еще более неумолимым. — Я спрашиваю тебя снова, Уилл. И я хочу честного ответа. Ты хочешь остаться один? Да или нет? Уилл закрыл глаза. Он больше не мог выдерживать этот взгляд. Внутри него все кричало «нет». Одиночество сейчас казалось ему самой страшной пыткой. Одиночество означало остаться наедине с призраками, с щелчками затворов, с собственным страхом и незащищенностью. Одиночество означало снова погрузиться в тот кошмар, из которого его только что вытащили. Он медленно, с огромным усилием, покачал головой. Отрицая. Отрицая свое первоначальное желание, отрицая свою гордость, отрицая саму возможность быть одному в этот момент. — Нет, — прошептал он, почти беззвучно. — Я не хочу. Ганнибал медленно кивнул, как будто это был единственно возможный, единственно правильный ответ. Ладони наконец отпустили лицо Уилла, но их тепло, вернее, память об их прохладе и силе, все еще оставалась на его коже, как клеймо. — Хорошо, — сказал Ганнибал просто. — Тогда я остаюсь с тобой. На ночь. Мы поедем к тебе. Мы проверим твоих собак. Мы убедимся, что с ними все в порядке. А потом я останусь. Чтобы ты не был один. Он не спрашивал разрешения. Он констатировал факт. Это было решением, принятым за него, и Уилл, к своему собственному изумлению, почувствовал лишь глубочайшее, всепоглощающее облегчение. Кто-то другой взял на себя бремя принятия решений. Кто-то сильный, кто-то, кто знал, что делать. Кто-то, кто видел его слабость и не отшатнулся от нее, а напротив, использовал, чтобы еще прочнее привязать его к себе. Ганнибл развернулся и направился к водительской двери. Уилл остался стоять на месте, все еще прислонившись к машине, его лицо горело, а внутри бушевал ураган противоречивых эмоций. Стыд боролся с благодарностью, страх с чувством безопасности, унижение с признательностью. Он был сломлен, унижен, но при этом… защищен. Захвачен в плен, но плен этот казался ему единственным безопасным местом в этом внезапно враждебном мире. Медленно обойдя машину, Уилл сел на пассажирское сиденье. Дверь закрылась с глухим стуком, отсекая внешний мир. В салоне пахло кожей, бергамотом и теперь — его собственным потом и страхом. Ганнибал завел двигатель, и машина тронулась с места, увозя их прочь от дома Эбигейл, прочь от щелчков затворов Фрэдди, в направлении старой, знакомой жизни Уилла, в которую теперь вторглась новая, неоспоримая и пугающая сила.