икар 2.0

Двадцать второй день рождения. Две двойки, два кривых лебедя, выведенных дрожащей рукой. Одна — за поведение в прошлом. Вторая — за то, как Алиса справлялась с ситуацией в настоящем. Справлялась хреново, если честно. К торжеству она совсем не была готова, даже несмотря на то, что это была домашняя вечеринка для близкого круга. Рада она была бы только в одном случае — если бы могла встретить его на своих двоих. Эта двойка была ей пока что неподвластна. Да о чём говорить, если пара рук тоже до сих пор её не слушалась? Казалось бы, прошло почти три месяца — целая вечность; особенно для тех, кто круглосуточно заперт в четырёх стенах. За это время Алиса научилась поднимать руки без помощи врача — пусть это и занимало массу времени и сил, как будто на руках повисла стокилограммовая гиря. Более того, она научилась не только их поднимать, но и сгибать в локтях — всё с той же гирей. Почувствовать себя силачом после такого бешеного успеха было глупо — дальше не происходило ничего. Кисти с пальцами были вне зоны доступа. Что толку в этом движении, если она до сих пор так и не научилась держать предметы сама? Какой, к чёрту, смысл, если сиделка Ирина до сих пор кормила её с ложечки? Да, она делала это очень терпеливо и всегда с безукоризненной улыбкой на губах — ну, ещё бы, за такие деньги, которые ей отстёгивал папа, — но иногда Алисе хотелось плюнуть в эту стерильную улыбку. Да, ей было стыдно. Да, она понимала, что Ирина ни в чём не виновата. Но она была Алисиными руками и ногами, Алисиным продолжением, тенью; и Алиса не могла не испытывать раздражения по отношению к ней. Врач Альбина убеждала её, что нужно набраться терпения. Алиса не слушала; кричала, чтобы ей дали подержать вилку, и плакала от ярости, когда вилка, вложенная ей в ладонь, выскользала из неё. Все вокруг твердили ей — папа, Лёка, друзья, — что всё будет, но не сразу. Альбина привела данные каких-то исследований, что полное самостоятельное овладение мелкой моторикой наступает, как правило, в период от полугода до года — по крайней мере, в её случае. Три месяца — это мало. Сухая статистика, и только один итог: в свой двадцать второй день рождения она не сможет даже выпить бокал шампанского. За своё корчащееся в муках здоровье. Ха-ха. Боже, как иронично. Часто ей не хотелось ехать на очередную тренировку. Часто казалось, что все эти титанические усилия ни к чему не ведут; за очередным крохотным подъёмом будет огромный, долгий спад. Психотерапевт, о наличии которого папа, конечно, тоже позаботился, говорил ей, что спад нужно воспринимать не как спад, а как возможность для следующего подъёма. В какие-то моменты у неё получалось. В какие-то дни Алиса просыпалась, щурилась от нежного солнечного света, проникающего в окна, и обещала себе не грустить. К ней приезжали Влад с Лилей и Любой или Катя с Федей, или все вместе приезжали, возили её гулять; и если получалось хоть ненадолго отключиться от мысли, что она в коляске, она даже могла наслаждаться летним теплом. А потом Алиса смотрела в огромное зеркало, к которому её подвозили, видела свои перекошенные плечи и уродливо сидящую на ней одежду — и хорошее настроение как рукой снимало. Можно было решить проблему просто: не смотреться туда. Всё равно нет смысла. Но чем хуже Алисе было от вида своего отражения, тем больше её к нему тянуло. Она боялась туда смотреться; и боялась не смотреться. Её собственное вынужденное уродство подстерегало её на краю той самой ямы, если она всё-таки из неё выбиралась, и шептало подобно Змею-искусителю — не забывай, помни. О, как она помнила! Именно с этой мыслью и начался её новый день. Платье цвета тёмной бирюзы, которое было ей куплено в Париже ещё в начале года, висело на плечиках и смеялось над ней. «Неужели ты считаешь себя хоть чуточку достойной такого шедевра? — будто вопрошали эти строгие плечики. — Восхитительный тяжёлый шёлк, творение рук лучших французских мастеров… Для кого? Для косого и хромого чудовища? Квазимодо заместо Эсмеральды? Ты в своём уме?» Да уж. Шиза. Договорилась с плечиками, внушила им свои собственные мысли. Похоже, сказочные герои Буратино и Алиса поменялись местами: теперь Буратино жил в Стране чудес, а Алиса — в стране дураков. Но всё так же в Зазеркалье. Больше своего отражения она боялась только отражения в этом платье. Лёка и Ирина должны были ей помочь привести себя в порядок, пока все остальные готовят праздник. Они и начали приводить: в первую очередь помыли, что уже отняло полдня. Потом Лёка сделала ей незамысловатый макияж — от яркого Алиса сама отказалась, — и высушила волосы, не укладывая их в какую-то специальную причёску. Спасибо шевелюре, хотя бы она оставалась по-прежнему густой и блестящей, прямо как в рекламе Пантин. Ира же надела на неё платье — хоть оно и налезло с бОльшим трудом, чем при покупке. — Всё, готово! — наконец, сказали они радостными голосами. Алиса долго боялась открывать глаза. А когда открыла — тут же захотела закрыть обратно. Это было отвратительно. Острота плеч платья ещё больше выдавала перекос её собственных плечей. А ещё, конечно же, шёлковая ткань вмиг обхватила появившийся обвисший живот, который в сидячем положении был ещё более заметен. Её намертво сжатые бледные кисти смотрелись убого и беспомощно. И лицо, даже несмотря на макияж, было таким же. «Ну что, убедилась? Красота неземная?» Вот что показывало Алисе её зеркало. — Уберите, — жёстким голосом сказала она, стараясь не сорваться на крик или плач. — Уберите это от меня. Ирина тут же оттащила коляску от зеркала, зная, чем может закончиться долгое времяпровождение Алисы наедине с собственным отражением. — Снимите это с меня, — потребовала Алиса, — я не спущусь в этом. — Но, Алис, — попыталась возразить Лёка, — это же очень красивое платье. Ты сама так мечтала надеть его на праздник… — Снимите. Его. С меня. — С каждым сказанным словом волна подступающей ярости усиливалась. Алиса заговорила сквозь зубы: — Немедленно. Иначе я… прокушу себе язык. Она на самом деле могла это сделать — такое чувствовала к себе отвращение. Лёка с Ириной беспомощно переглянулись, а в комнату тем временем зашёл отец. — Что за шум? — спросил он. — Алиса, ты готова к празднику? О, — застыл он, рассматривая наряд, и одобрительно покачал он головой, — выглядишь на все сто. Три скорбных выражения лица сказали всё вместо слов. — Издеваешься, да? — зло спросила Алиса. — Ты же видишь то же самое, что и я. Папа посмотрел на неё долгим, нечитаемым взглядом; и даже если у него собирался задёргаться глаз — он этого своему меркуловскому глазу не позволил. — Ольга, Ирина, оставьте нас, пожалуйста. — Конечно, — тут же ответила Ольга, живо подталкивая сиделку к выходу. — Надеюсь, вы сумеете её переубедить, Станислав Георгиевич. — Не факт, — одними губами сказал Станислав и присел перед дочерью на корточки. — Расскажи мне, Алис. Почему тебе не нравится платье? Алиса посмотрела на отца, как на самого настоящего дурака. — Как раз-таки платье мне очень нравится. Мне не нравится моё в нём наличие. — Почему? — Господи, папа, не изображай дурака! — взвыла Алиса, чувствуя, как кровь громыхает в висках. — Тебе не идёт. Ты же видишь, и все видят, как это плохо. Только вы снова притворяетесь, что всё как обычно. Вам самим-то не тошно от этого? Она с огромной силой зажмурилась — потому что зубы с силой она уже сжимала. Это были единственные два движения, в которых Алиса могла применить силу. — Господи, как я хочу, чтобы всё исчезло. И это платье, и эта коляска, и моё тело, и я вся. Папа, ты не представляешь, что это такое — ощущение полного бессилия. Ты не представляешь, как это — ненавидеть каждый сантиметр своего тела. Этого уродливого тела! Оно же никогда не станет прежним. — Горячие слёзы потекли даже сквозь плотно закрытые глаза. — Если бы я могла, я бы его изрезала или сожгла. Ты представить себе не можешь — что такое слёзы ярости и понимание, что тебе некуда эту ярость деть. Я не могу порезать себя или сжечь, и от этого мне становится ещё хуже. Воображаемое кресло-качалка её эмоций раскачалось до такой степени, что остановить его теперь было крайне сложно. Чем больше Алиса говорила, тем хуже ей становилось. Чем хуже ей становилось, тем больше плохого хотелось сказать. Это был замкнутый круг. Казалось, если она скажет много плохого про себя, то сможет, наконец, испариться. Или с небес, наконец-то, спустится кто-то неведомый, пожалеет её в её неведомых муках, возымеет совесть и подарит, наконец, чудесное избавление от них. На её сомкнутые руки легла тёплая и большая отеческая ладонь. — Алис, — послышался глухой голос, нетипичный для Меркулова-всемогущего, — я тоже знаю, что такое слёзы ярости. Я тебя только об одном прошу — не направляй эту ярость на себя. — Да как я могу не направлять её на себя?! Если я вижу то, что вижу? — Посмотри на себя моими глазами. Что бы ни было — ты моя любимая и единственная дочь. Алис, взгляни на меня. Его тон не был приказным, как обычно, и Алиса взглянула в холодно-серые глаза, в которых, кажется, тронулся лёд. В этих глазах тоже блестели слёзы — хоть их количество против Алисиных было как капля против бурного океана. — Какая бы ты ни была. Даже однорукая или одноногая, или вообще без рук и ног — я буду любить тебя любую. Для меня ты всегда будешь самой красивой, в любом наряде. С любым телом. Потому что ты, Алиса Меркулова, моя дочь, и ни при каких обстоятельствах я бы не хотел другую дочь. Даже если она будет самой успешной моделью и спортсменкой. Я люблю тебя не за это. И другие тоже. — А за что? — еле слышно отозвалась Алиса, продолжая глотать солёные капли. — За то, что ты — это ты. — Отец потянулся выше и положил ладонь на Алисину макушку, слегка теребя волосы у пробора. — За каждую твою улыбку и слезу. За то, что ты жива, в конце концов. Понимаешь? Поток слёз стал совсем неукротимым. Казалось, они текли из глубины души, проходя через осипшую, растревоженную гортань. Она никогда не сомневалась в том, что папа её любит, и что она для него — номер один. Но как же редко он говорил об этом, и, тем более, говорил так! Его слёзы Алиса вообще видела впервые в жизни. — И ты тоже должна про это помнить. Твоё тело искалеченное, но живое. Медленно, но верно оно начинает тебе подчиняться. И тебе нужно его не ненавидеть, а благодарить. За то, что оно старается изо всех сил. — Пап, — всхлипнула Алиса, — я так себя виню. Я сама во всём виновата. Я испортила себе жизнь своими руками. И не только себе, но и всем вам. Станислав протянул большой палец к мокрой щеке дочери и аккуратно поймал очередную, готовую вот-вот сорваться вниз, слезу. — Нет, — сказал он, качая головой. — Это неправда. — Затем усмехнулся как-то криво и слишком для себя обычного болезненно. — В конце концов, я не был рядом с тобой в самый страшный момент. Не уберёг своего единственного ребёнка. Алиса не поверила своим ушам. — Пап, ты чего? Ты и не должен был там быть. — Но я мог бы. Так что, — уголок его тонких губ неестественно дёрнулся, — слёзы ярости и бессилия мне знакомы не понаслышке. — Пап… Папочка, — тон Алисы стал жалобно-детским, — ты что, из-за меня плакал? Из-за того, какая я у тебя дура? Пап, зачем? Я бы сама справилась, тебе не надо! Теперь Станислав, с такой же аккуратностью, утёр свою скупую слезу — с таким видом, будто это не его. — Ты никогда и ни в чём не будешь виноват передо мной, пап. — Алиса постаралась улыбнуться. — Это я не оправдала твоих ожиданий. Вспомнился фильм «Приключения Электроника», который они когда-то давно любили смотреть вдвоём. — Я ваша ошибка, профессор, — повторила слова Электроника Алиса. — Ты моя удача, — улыбнулся в ответ отец, — и, возможно, самая большая в жизни. — И ты — моя, — отошла она от сценария. — Папа, ты даже представить себе не можешь, как сильно я тебя люблю. Без тебя бы я не справилась. И я сейчас не про деньги и врачей. Если бы не ты, великий Станислав Меркулов, у меня бы никогда не было ощущения дома и поддержки. С тобой я всегда под большим и надёжным крылом, пап. Ты для меня всё. Больше, чем всё. Всё плюс всё. Честно. Вторую скупую слезу Станислав стирать не стал. Он осторожно обнял дочь со спины и поцеловал её в макушку. И, хотя Алиса не могла полноценно обнять его в ответ, она устремила все свои мысли и всю свою нежность в одну точку, чтобы папа тоже мог их почувствовать. Хоть она и была идиоткой, эгоисткой, истеричкой и далее по списку; но ни за что на свете она бы не хотела, чтобы кто-то из близких ей людей испытывал такую же боль, как она. — Пойдём, — сказал папа, выпустив её из объятий, — все уже собрались. Ждут только тебя. — Но платье… — Ты собираешься отказаться от платья, которое планировала надеть ещё год назад? Эй, ты точно Алиса Меркулова? — Я планировала при других обстоятельствах… — Обстоятельства — не приговор. Будь сама приговором обстоятельствам. Обещаю, уже через полчаса ты не вспомнишь о своих переживаниях… Что ж, Алиса искренне понадеялась на это. — Только Лёку позови сначала. Ликвидировать, — пояснила она, — последствия бури… …Когда они спустились на первый этаж, и двери лифта открылись, её оглушил радостный гвалт многочисленной толпы. — С днём рождения! С днём рождения! Тут же Алису окружили самые близкие и любимые люди. Влад взял её за руку, и впервые его взгляд как будто прояснился — казалось, он был по-настоящему счастлив, не испытывая никаких страхов или сомнений. Это была такая разительная перемена, что Алиса сначала не поверила своим глазам. — Ты такая красивая, — шепнул он ей, оставляя поцелуй на влажной щеке. Внутри затрепетала робкая, несмелая радость: неужели всё на самом деле становится хорошо?.. Впрочем, остальные не планировали отставать: все гости жаждали её обнять и сказать пару привестственных слов. Лиля, Любаша, Катя, Фёдор… И ещё несколько гостей. Первый — двоюродный брат Влада — Кирилл, с которым они были похожи, как родные. Он был темноволос, темноглаз, безумно обаятелен, но, в отличие от брата, прекрасно умел жонглировать приятными для женщин словами. Иногда он даже шутил, что Алисе нужно было выбирать не Влада, а его самого — на что Алиса отвечала, что такое зверское обаяние ей не по зубам. К тому же, видеться часто у них не было возможности: Кирилл жил на Бали и в России бывал лишь наездами, по особым поводам. — Привет, красотка, — чмокнул он её в противоположную от Влада щёку. — Господи, Кирилл, привет! — широко улыбнулась Алиса, искренне радуясь встрече. — А я до последнего не знала, прилетишь ты или нет. — Как я мог не приехать? Просто я решил, что это будет сюрпризом. — Сюрприз удался. — Ты супер красотка. — По его взгляду было видно, что это не надуманный комплимент, чтобы сказать хоть что-то из вежливости или сочувствия. — Платье на десятку с плюсом. — Спасибо. Платье из Франции, — похвалилась Алиса. — И ты увезла оттуда не только платье, но и прихватила с собой красоту всех французских женщин? Алиса, ну так нельзя. Пожалей французских мужчин, оставь же им хоть что-нибудь! Алиса громко расхохоталась. — Ну ты… плэйбой! На Бали уже всех соблазнил такими комплиментами? — Кирилл, ты сильно-то не наглей, — шутливо пожурил его Влад, — это всё-таки моя девушка. — И в мыслях не было, — тут же заверил его Кирилл. — Я просто не могу не отметить ослепительность именинницы… Следующим новым гостем была девушка Феди. — Алиса, это Маша, — представил её Коротков. — Я давно хотел вас познакомить. Вот, праздник — это хороший повод. — Привет, — несмело улыбнулась Мария. — Я очень рада знакомству. Классно выглядишь. — Привет, Маша. Спасибо, — поблагодарила её Алиса. — Я тоже рада. Жаль, что ты не приезжала раньше. Федя много про тебя рассказывал. Честно? Жаль ей не было. Алиса всегда, без зазрения совести, признавала, что была, есть и будет абсолютной собственницей. Присутствие Маши в Фединой жизни ей не нравилось уже заочно. Возможно, если бы она встретила их втроём — Федю, Катю и Машу, — последнюю она тоже занесла бы в список друзей. Но так вышло, что судьба в качестве тех, кого она чуть не убила, выбрала только двоих — и только так теперь Алиса могла их воспринимать. Это не значило, что она полностью отрицала наличие в Катиной или Фединой жизни других людей. Или, например, мечтала видеть их друг с другом — хотя… почему бы нет? Или сама ревновала Федю, как мужчину… Это было сложно. Наверное, она его ревновала, как любимого старшего брата, который привёл домой непонятную кралю. Вот раньше он водил гулять и есть мороженое младшую сестрёнку, а теперь будет водить… вот эту. То же самое о Кате: старшая сестра привела домой новую лучшую подружку, и они закрылись секретничать в комнате на весь вечер, оставив младшую подслушивать под дверью. И похрен, что всё на самом деле было не так, и что Федя и Катя знали Машу гораздо дольше, чем её. Вообще похрен. В давность отношений Алиса не верила — только в силу связи. Часто связь между людьми, возникшая за пару недель, может быть гораздо крепче, чем давным-давно протухшая совместная жизнь, которая длится по инерции на протяжение многих лет. На данный момент она была уверена, что имеет на Федю и Катю больше прав, чем какая-то там Маша. К тому же — она это чувствовала, — Маша от неё тоже не в восторге, несмотря на попытки улыбаться и быть ласковой. Если бы она на самом деле относилась к ней хорошо, то давно уже приехала бы с Фёдором в гости — чтобы разделить с ним эту часть его жизни. А то, что Алиса стала этой частью, причём очень даже немаленькой, она могла заявить с полной уверенностью и даже нахальством. Может быть, все эти мысли отразились на Алисином лице — фиг знает. В свой праздник она не собиралась думать о чувствах посторонних людей. Может, именно поэтому, в отличие от Маши, она поприветствовала и Федю, и Катю горячо и пламенно и потребовала, чтобы они оба обняли её покрепче. Гадко? Сто процентов. Но как хорошо, будучи прикованной к инвалидной коляске, иметь возможность совершить хотя бы маленькую гадость! Последним — самым неожиданным гостем — был… учитель английского. Вован, как они с однокурсниками называли между собой, а на самом деле — Владимир Иванович Кох. Судя по довольным и загадочным лицам Любы и Лильки, именно они уговорили его прийти. Вообще, это был последний человек, которого Алиса ожидала увидеть на торжестве. И не потому, что она его не хотела видеть — а потому, что в жизни не могла подумать, что он сам захочет появиться у неё дома. Допекла она его в своё время неслабо: и прогулами, и невыполненными домашними заданиями, и, самое главное, ужасным акцентом. Лондо́н из зе кепитал оф Грейт Брита́йн, и всё такое. Что-что, а пару седых волосков благодаря ей он точно обрёл. Хотя, и седина бы ему пошла — Вован обладал настолько благородной внешностью, что Алиса не раз задавалась вопросом о его дворянском происхождении. Об этом говорили и его жесты: даже едва заметный кивок головы выдавал в нём настоящего аристократа. — С днём рождения, Алиса, — пожал Владимир её руку. — Рад видеть вас спустя столько времени идущей на поправку. Надеюсь застать вас в следующем году на парах. — Владимир Иванович, что я слышу? — восхитилась девушка. — Это точно вы говорите? Вы впервые в жизни назвали меня по имени, а не госпожой Меркуловой или единственным человеком, убийство которого Шерлок Холмс не стал бы расследовать, потому что совершил бы его сам. — Я сам себе удивляюсь, — усмехнулся Кох. — Но иногда вас на самом деле не хватает. — Ой, девочки! Держите меня! А лучше запишите это на диктофон, я буду переслушивать перед сном. Владимир Иванович, я только предупреждаю вас — даже если я выздоровею, мой английский от этого не станет лучше. Встать с коляски мне всё-таки будет попроще, чем читать Байрона в оригинале. — Это не главное, — неожиданно серьёзно ответил Владимир, и впервые за долгое время Алиса испытала… смущение? перед мужчиной. — Главное — ваше здоровье. Только его я вам и могу желать, и желаю. Всё остальное в сравнении с этим — мелочи. — Даже Байрон? — притворно ужаснулась Алиса. — Даже он, — кивнул Владимир, словно разрешил, наконец, не любить английскую литературу девятнадцатого века. Что ж, пожалуй, этому гостю она была искренне, по-человечески рада. Тем более, что в его глазах не читались ужас или неловкость от незнания, как себя вести и что говорить. Наоборот; он чувствовал себя так же уверенно, как и на своих занятиях — и даже в обычной жизни что-то учительское сохранялось в его интонациях. Только улыбался он совсем не по-учительски… В какой-то момент всеобщий обмен любезностями прервал Федя. Он натянул на себя смешную бумажную шляпу в пупырышку и взял в руки гитару. — Дамы и господа, прошу вас рассаживаться по своим местам! Сейчас прозвучит песня, посвящённая нашей любимой имениннице. К сожалению, не моего сочинения, но, к счастью, широко всем известная и, как никогда, подходящая к случаю… Когда все расселись за огромным столом, ломящимся от бесконечных угощений, Фёдор запел: С нами Вовка, с нами Вадим Оттянуться всей компанией хотим, И гитары взяли мы с собой, Чтоб песни пелись.  С нами Алла, с нами Филипп — Его никто не звал, он как-то сам прилип. И тут один из нас сказал: А пойдёмте к Элис?  И тут все остальные начали подпевать нестройным хором голосов: А что это за девочка, и где она живёт? А вдруг она не курит, а вдруг она не пьёт? Ну а мы такой компанией  Возьмём да и припрёмся к Элис. Элис, а кто такая Элис?!  Красиво одевается, красиво говорит, И знает в совершенстве английский и иврит, Ну а мы с такими рожами Возьмём да и припрёмся к Элис.  На строчках про английский и иврит Алиса поймала ироничный взгляд Владимира и легко рассмеялась. Иногда у неё появлялось ощущение, что она не заслуживала всех этих людей. Раньше она сама занималась организацией мероприятий — и своего дня рождения, и друзей, и отца. Всё, что было связано с праздниками, доставляло ей искреннее, почти детское удовольствие. В этом году вся радость подготовки к дню рождению прошла мимо неё, и не то чтобы она сильно из-за этого парилась. У неё хватало других проблем.  Но её друзья — самые лучшие друзья на свете — сказали ей: не переживай. Раньше ты устраивала праздники другим, а теперь мы устроим праздник тебе. В новых условиях это было сложно — но у них получилось.  Каждый из присутствующих после очередного тоста помогал Алисе придерживать бокал шампанского в руках. Она давно не пила алкоголь — собственно, с того момента, как попала в аварию по его вине. Но сегодня небольшое его количество помогло ей расслабиться и не думать, наконец, о том, как сидит на ней это чёртово платье. Она смеялась, шутила и сияла совсем как раньше. Потом наступила самая приятная часть — подарки.  Влад надел на её шею золотой кулон формы знака бесконечность. Он был небольшой, но очень изящный. Самое главное — символичный.  — Как моя любовь, — сказал он, и на секунду Алиса ощутила такое счастье, что забыла, как дышать.  Катя с Федей (ну, и получается, Машей) подарили ей огромную картину, на которой была изображена отдалённо похожая на Алису девушка с огромными крыльями.  — Картина называется «Новые крылья Икара», — сказали они.  — Господи, — тихо выдохнула Алиса, — ребята. Как же это красиво… Лиля и Люба подарили ей большой макет бунгало — причём на макете был мастерски воплощён и пляж, и даже кусочек моря; его волны переливались так, будто это была настоящая живая вода. Более того, Лиля нажала на какую-то маленькую кнопку, находящуюся внутри бунгало — и море зашумело.  — Скажи, успокаивает нервы? — просияла она. — Ночью проверим, — рассмеялась именинница.  Кирилл был в своём репертуаре — привёз ей с Бали деревянную фигурку обнажённой женщины. — Ну ты как всегда, — фыркнула Алиса, — даришь другим то, чего хотел бы сам. — Да ты не поняла! — оправдался Кирилл. — Я купил её у местной шаманки. Она заговорена, — томно понизил он голос, — на скорейшее восстановление тех самых дел. Ну, ты поняла. — Я ещё есть самостоятельно не научилась — а ты мне уже про эти дела… Хотя, если быть честной, по Владу в этом плане она очень соскучилась. Кирилл подмигнул ей, дружески потрепав по плечу. — Эти дела актуальны всегда, в любом состоянии, — шёпотом сказал он, чтобы никто не услышал.  Лёка подарила ей ночник в форме львиной головы, соответственно Алисиному знаку зодиака. Он интересно переливался разными цветами и обещал сладкие сны.  Было интересно, что ей может подарить Владимир — кроме учебника по английскому.  Он вручил ей видеокассету без надписей, так и не сказав, что там. — Фильм на английском, — сделала вывод Алиса. — Хотя бы с субтитрами? — Английского там нет, — пообещал Кох. — Впрочем, там вообще нет слов. Только звуки… — Владимир… Вы пугаете меня… — Не то, что вы подумали, госпожа Меркулова! — рассмеялся Владимир. — Только хорошая музыка. — Классика, что ли? — не очень воодушевилась Алиса. — Не совсем. Посмотрите как-нибудь на досуге. Я сам сделал эту запись в прошлом году. Может, понравится.  Больше всех, конечно, отличился папа.  Он поздравил свою любимую дочь, как и всегда, с меркуловским размахом. — Мой подарок пока что не обрёл конкретную форму, — пояснил он, раскладывая на её коленях рекламный буклет с изображением каких-то драгоценностей. — Но скоро всё изменится… — Что это, пап? — Мне пришлось обратиться к Екатерине Валерьевне, — улыбнулся он, взглянув на Катю, — чтобы она помогла мне всё организовать. «Зималетто» недавно заключили контракт с ювелирным домом Доминик Дюбуа… — Это я помню. Катя мне рассказывала.  Пушкарёва подмигнула ей — как-то слишком неоднозначно.  — Мы встретились с госпожой Дюбуа… Взамен на то, что «Зималетто» будет рекламировать украшения её бренда, Катя сама сможет выбрать кандидатуру модели для ближайшей ювелирной коллекции. Угадай, — кивнул он на фото девушки на буклете, — кто будет следующей.  Если бы Алисе было куда падать — она бы однозначно это сделала. Нет. Этого просто не могло быть. — Что? Я?!.. Как? Как это возможно? — Пережив за секунду весь спектр эмоций, она испугалась: — Я не смогу. Вы чего?! Какая может быть модель на коляске? — Никто не будет снимать твою коляску, — заверила её Катя. — Доминик вообще в курсе, какой сюрприз её ожидает?  — Она в курсе всех деталей и не испытывает по этому поводу никаких затруднений.  — Наоборот, — подтвердил Станислав, — твоё лицо ей очень понравилось. Она готова к работе.  Алиса была настроена скептично: — Ну, думаю, за возможность прорекламировать себя через «Зималетто» она будет готова ко всему. Хоть к цирковой обезьяне. — Алис, — с укором посмотрела на неё Лиля, — не будь дурой. Такой шанс, тем более в твоём положении, упускать нельзя. — После этих слов Люба ущипнула её со всей силы за руку. — Ай, да что я такого сказала?! — В самом деле, Алис, — согласился Федя. — Тебе нужно постепенно возвращаться к жизни. Это будет очень хороший опыт.  Катя взялась уладить ситуацию. — Я с ней поговорю, — сказала она Станиславу и всем остальным. — А вы продолжайте веселиться.  Она отвезла Алису в дальний угол гостиной, в котором была обустроена небольшая барная стойка. Подкатив коляску к столу, сама Катя забралась с ногами на высокий стул напротив.  Сегодня она не была строгим президентом в костюме. Сегодня на ней было нежно-розовое трикотажное платье, а отросшие волосы были схвачены такого же цвета заколкой. Такая Пушкарёва нравилась Алисе даже больше.  — Давно хотела поболтать с тобой отдельно от всех, — с мягкой улыбкой сказала она. — Алис, твой отец очень старался.  — Кать, ну как ты себе это представляешь? Ты знаешь, в каком я была ужасе сегодня, когда увидела себя в зеркало? Но ладно, я смирилась с этим, потому что здесь все свои. Но показывать свои увечья всей стране? Зачем? — Ни у кого нет задачи делать акцент на твоих, как ты говоришь, увечьях, — терпеливо объяснила Катя. — Мы договорились только о крупных планах. — А руки? Браслеты, кольца? Я не хочу показывать свои руки! — Если не хочешь — не надо. Для рук найдут другую модель. Главное — лицо. Неужели ты не хочешь стать лицом французского ювелирного дома? Алис, — предупредила Катя, — только не ври, что нет. Подумай хорошенько.  — Ну хорошо. Допустим, что это будет только лицо. Но я не хочу, чтобы по модной тусовке расползались слухи, что папаша Меркулов пропихивает везде свою-доченьку инвалида, а другие соглашаются с ним из жалости или страха потерять рабочее место. Учитывая, что я не модель и снималась только пару раз в жизни.  — Ты слишком много думаешь, — без лишнего напряга ответила Пушкарёва. — Даже если и скажут — что с того?  — Ну, как это что? Я не хочу, чтобы они это говорили. Катя налила себе газированной воды. Алиса от напитков отказалась. — Говорить всё равно будут. Если даже ты была бы не на коляске — всё равно бы были слухи про дочь богатого папы. Какая тебе разница?  — Ну, это не так страшно. Страшнее, когда на тебя смотрят сверху вниз. Типа да, всё понятно, она же не может ходить, её взяли, чтобы поддержать… — Алис, — Катя сняла очки, — это не так. Я тебе говорю это, как президент «Зималетто». Я видела много моделей, но таких красивых, фактурных лиц, как у тебя — нет. Даже если бы я просто увидела тебя где-то на улице, я бы подумала о том, чтобы предложить тебе сотрудничество. Так что это не жалость. Это объективное понимание реальности.  Это был голос главы компании, и Алиса поняла, что с ней не сюсюкаются. Может, именно поэтому она не стала активно спорить. — Обещай, что подумаешь, ладно? — попросила Пушкарёва тоном, не предполагающим возражений. — Обещаю, — согласилась Алиса. В голове у неё всё окончательно спуталось. Зато промелькнула соблазнительная, обжигающая нутро мысль — если Влад увидит её на обложке журнала, красивую, как раньше, то у него совершенно точно не возникнет мысли о том, чтобы её бросить… — Кать, а можно вопрос? — Спрашивай, конечно, — надела обратно очки Катя. — Почему у тебя никого нет? Ну… просто Федя с девушкой пришёл. А ты, при внешности, бабле и статусе, всё равно одна. Только не надо говорить, что за тобой никто не ухаживает.  — Ну, почему ж, — не очень весело усмехнулась Пушкарёва, — ухаживал один… шеф-повар. Но я его отвергла. — Почему? — Потому что это не мой человек. К сожалению, не всем везёт быстро встретить своего. Я как раз из таких… невезучих. — Так может быть, ты просто не пыталась? — полюбопытствовала Алиса.  Катя вздохнула — этот вздох был полон какой-то необъяснимой тяжести.  — Я пыталась, — не смотря на собеседницу, ответила она. — И даже любила. — Какое-то время, минуту или две, она решалась, может открыть свои секреты не так давно приобретённой подруге, или ещё рано. В итоге решилась: — Я любила Андрея Жданова. Знаешь такого? А вот это уже было интересно. — Ты любила бывшего президента компании? — тихо воскликнула Алиса. — А он что?! — А он… Он меня нет. И Катя рассказала, что именно произошло. Без эмоций, как сухие факты. Это было так странно и мерзко, что Алиса не могла подобрать слов. Сложно было поверить, что с женщиной, сидящей перед ней, кто-то когда-то мог так обойтись. Это же Катя — крутая, стильная, независимая! И чтобы она плакала из-за какого-то там чмошника, пусть даже и богатенького? Да как так? — Да на тебя молиться надо было! Любой мужик, который хоть немножечко в уме, так бы и сделал. — Ну, как видишь, — развела руками Пушкарёва, — у меня был не любой. Но я благодарна всему, что произошло. В конце концов, я стала тем, кто я есть. — Вот-вот, — в запале ответила Алиса. — Отжала семейное дело, и поделом. Именно этого Жданов и заслуживает, и всё его окружение. Представляю, как их всех корёжит от того, что ты теперь главная.  — Мне от этой главной — ни холодно ни жарко. Я всё равно уйду через несколько месяцев. Как только исполню свою часть договора. — Ну и зря. Я бы на твоём месте мозолила им глаза вечно. — Главное, чтобы они мне глаза не мозолили.  — И всё равно. — Алиса продолжала пребывать в ужасе. — Я не представляю, как ты это пережила. Если бы Влад так со мной поступил, я не знаю… Я бы умерла?  — С тобой бы такого не произошло, — Катя положила руку ей на колени. — Потому что это моя глупость и мои ошибки. Но всё проходит. Раны затягиваются. Андрея нет в городе… и это хорошо. — Ты скучаешь по нему? Жалеешь, что его нет рядом?  Пушкарёва задумалась.  — Я долго себя не спрашивала об этом. Вроде всё хорошо, жизнь кипит. Кажется, что чувства прошли. Но я не знаю, что будет, когда он вернётся. Смогу ли я смотреть на него спокойно? Он просил меня подумать, пока его не будет, и если он продолжит настаивать… Не знаю. В последний наш разговор мне даже показалось, что он искренне раскаивается. — Как же, раскаивается, — громко фыркнула Алиса. — Таким только дай пораскаиваться. Особенно когда ты стала такой крутой. Я бы на твоём месте даже говорить с ним не стала. — Вообще не говорить не получится — мы коллеги…  — Да в гробу я видала таких коллег. Катя, короче, держись. Мы не дадим тебе снова провалиться в эту яму. Я знаю, как легко можно вестись на обещания красивых мужчин — но это того не стоит. Катя посмотрела на Алису взглядом, полным теплоты. — Мы что, поменялись ролями? С каких пор за старшую сестру теперь ты?  — Я не претендую на старшую. Я младшая, которая очень переживает. И у которой есть опыт. Короче, тебе нужен новый мужчина. От неожиданности Катя издала громкий смешок. — Например? — Да кто угодно, кто поможет тебе отвлечься. — Мне не нужен мужчина, чтобы отвлечься. Я не привыкла к такому.  — Клин можно выбить только другим, более мощным клином. Работой ты ничего не выбьешь, даже если будешь работать круглые сутки... Пушкарёва лишь качала головой, явно считая, что Алиса это несерьёзно. Ну и зря. Если Алиса Меркулова задалась целью — значит, эта цель будет достигнута. Пусть даже и на таком транспорте, как у неё. Вернулись они в самую гущу событий — конкурс танцев, организованный, как и все остальные конкурсы, безмерно активной Лилей. Суть конкурса была проста: из одной шапки вытягивались имена двух человек, а из второй — вид танца, который они должны станцевать.  Как раз-таки Лиля, одетая в обтягивающее лиловое нечто, которое сложно было назвать платьем — настолько мало что оно прикрывало, — на данный момент танцевала с Федей что-то похожее на ча-ча-ча. Шампанское явно ударило ей в голову: Лилю не смущали ни остальные присутствующие, ни наличие у Фёдора девушки, которая находилась совсем рядом. Ни разу она не упустила момент, чтобы прижаться к Феде поближе — впрочем, надо отдать ему должное, Федя ни разу не упустил момент, чтобы незаметно отклониться и мягко, не ставя её в дурацкое положение, продолжить то, что сложно было назвать танцем.  Лилю не смущало ничего: она, будучи подшофе, пёрла лиловым танком на любого, симпатичного и не очень, мужчину. Может, в другой момент Алиса бы и высказала подруге, что хватит вести себя как самая последняя проститутка, но сейчас её всё устраивало. Она смотрела на Машу и понимала, что та явно не в восторге от происходящего. Судя по всему, Федю после праздника ждал не самый приятный разговор.  Хотя... Делать выводы было рано. Может, и не только Федю этот разговор ждал. Следующей парой стали Маша и Кирилл. Кирилл, этот чёрт, прекрасно умел танцевать, а ещё — умел делать так, чтобы любая партнёрша почувствовала себя самой особенной на свете; тем более в таком танце, как танго. И этот танец уже не был смешным дрыганьем под музыку — о, нет.  Алиса чем угодно на свете поклялась бы, что Маша поплыла. Здесь тоже было действие алкоголя — но не только. От Кирилла сложно было не поплыть, даже если ты три раза замужем, и муж крайне ревнив. Сама Алиса не плыла только потому, что слишком сильно любила Влада. А вот насчёт того, как Маша любила Федю — были большие сомнения, потому что на данный момент, подчиняясь движениям своего партнёра, она явно о Феде не думала.  Теперь уже был Федин черёд стоять неподалёку и быть не в восторге от происходящего. С другой стороны, и предъявить он ничего не мог: всё происходило в рамках конкурса, партнёры друг друга не выбирали, никто ни к кому не приставал...  Было ли Алисе его жалко? Возможно. Но, помимо сочувствия, в её мозгу вырисовывался какой-то смутный, пока не очень определённый план. Обдумать его, правда, не вышло: следующими участниками стали непосредственно именинница и Владимир. — Ты что, ещё меня в эти фанты добавила? — возмутилась Алиса, обращаясь к Лиле. — Вот дура.   — Не боись, подружка, — пьяно махнула ей Лиля, — хороший партнёр всё сделает за тебя.  Лицо Владимира Ивановича возникло перед ней слишком неожиданно, и опять она почему-то смутилась.  — Разрешите вас пригласить?  — Разрешаю, — тихо ответила Алиса, не представляя, как это будет выглядеть. — Ни о чём не беспокойтесь, — сказал он ей на ухо, — просто расслабьтесь… *** Вечер, как Катя и предполагала, был очень классным. До определённого момента — уже перетекающего в ночь. В целом, Пушкарёва уже сто раз пожалела, что не пила сегодня, взявшись за роль таксиста. Но, помимо этой роли, она теперь исполняла ещё и роль зрителя — зрителя ссоры Маши и Фёдора. — А я, Федечка, всё думала, чего тебя туда так тянет! А теперь я всё поняла! Конечно, там такой цветник — на любой вкус. Блондинки, брюнетки! Особенно одна конкретная блондинка, да? — Маш, я тебя прошу, не начинай... — А что такое? Ты типа не заметил, как она к тебе лезла? Да она чуть не овладела тобой на глазах у всех, Федь! — Я как раз заметил — но мне хватило ума не поддаться ни на одну её провокацию. — Ты глянь, ему хватило ума! Катя, ты слышишь? Ему хватило ума, какой молодец! Почему же ты мне раньше не рассказывал, какие у этой вашей Алисы подруги? — Да потому что это неважно! — взорвался Коротков. — Я никогда не придавал этому значения. А Лиля сама по себе такая — она пьяная к любому полезет. И если бы ей в пару выпал кто-то другой, она бы полезла к нему точно так же. — Да?! А, по-моему, ей нравишься именно ты. Она весь вечер на тебя пялилась. — И что, что пялилась? Главное, что я на неё не пялился. — Ну-ну. — И вообще, почему это я крайний? Тебе напомнить про твой танец? Опять на те же грабли? — Что не так с моим танцем? В отличие от твоей партнёши мой партнёр ко мне не лез. — Он-то не лез. Зато ты на него смотрела, как... — Ну, как же?! — Как кошка на масло. Я вообще сомневаюсь, что ты хоть когда-то так на меня смотрела. — Ты совсем придурок?! А, я знаю, зачем ты это говоришь. Чтобы стрелки перевести. Только, Федя, не получится. Чтение по глазам — это вещь недоказуемая, а вот то, как эта шалава тебя лапала — очень даже... — ХВАТИТ!!! — со всей силы треснула по рулю Катя, остановившись у Машиного подъезда. — Вы достали! Господи, вам не надоело?! Маша и Федя, явно не ожидая такой экспрессии, потрясённо замолчали. — Это был просто конкурс, — жёстко чеканя каждый слог, продолжила Пушкарёва. — Просто конкурс на простом дне рождения. И если вы не в состоянии воспринимать адекватно просто конкурс, — вновь повысила она голос, — то идите разбираться к психиатру!!! Сколько можно?! Помолчали. А потом Маша, окончательно обидевшись на всех, сказала: — А знаешь, Кать, у меня претензия не только к Феде, но и к тебе. — Суть? — прищурилась Катя. — Если до сегодняшнего дня у меня были какие-то сомнения по поводу этой Алисы, то сегодня их не осталось. Ответь мне, только честно, зачем вы с ней общаетесь? — Маша, мы уже говорили об этом. — Говорили, но я вас так и не поняла. Нет, это ладно, если бы она была забитой замухрышкой, у которой никого не осталось. Но всё при ней! Красивый мужик, подружки, богатый папа, который дарит ей целый контракт, а она ещё нос воротит. Не дом, а дворец. Живи, не хочу! Что-то на бедную она не особо похожа. — А-а, — ехидно протянул Федя, — я понял. Это в тебе зависть говорит? — Чего?! — возмутилась Тропинкина. — Того! Жалеешь, что у тебя всего этого нет? Богатого папы, огромного дома? Послышался резкий хлопок — это был звук пощёчины. — И красивого мужика, — прошипела Маша. Кате захотелось выйти продышаться. Или удариться головой о руль так, чтобы потерять сознание до утра. — Так вот, — продолжила Тропинкина. — Знаешь, Кать, тебе нужно подумать о своей жизни. И что ты за собой несёшь. Сначала эта история с Андреем. Тебя ведь не волновало, что он с Кирой... — Маш, — предостерегла её Катя, — остановись. Ты с утра пожалеешь. Но Машу несло; точнее, не её саму, а её пьяную версию. Впрочем, что у трезвого на уме... — А сейчас тебя не волнует, что у Феди тоже своя жизнь. Что у него есть я! Это же ты была инициатором этих поездок к Алисе. Ты зачем-то уговорила Федю поступать в медицинский. А зачем, Кать? Ты зачем лезешь в нашу жизнь? Тебе если нравится общаться с этими богачами больше, чем с нами — пожалуйста, ты ж теперь президент. Но не втягивай в это других. — Маша, — мрачно прервал её Коротков, — хватит гнать на Катю. Ты вообще не то говоришь. Никто меня никуда не втягивал. Я что, по-твоему, сам думать не в состоянии? — Ты вообще молчи, — отмахнулась Тропинкина. — Куда ветер дует, туда и поплыл... Катя старалась сохранять спокойствие — хоть ей это и давалось ой как непросто. Почти как не клацать зубами в минус сорок на ветру. — Маша, ты неправа. Авария была случайностью. Знакомство с Алисой тоже. Никто не мог такое спланировать. — Да, но ты могла отказаться от этого общения. Именно ты. Это тебе Станислав предложил сделку, а не Феде. Это твоя ответственность! Катя посмотрела на подругу через зеркало. — Маша, а почему я должна была отказаться? Или почему Федя должен был отказаться? Ты понимаешь, что есть такие вещи, как банальное неравнодушие? — Ну да, — всплеснула руками Маша, — неравнодушие. Что же это я! Только вы для этой Алисы — очередные куклы, которые ей купил её папа. И когда она наиграется, она выбросит вас из своей жизни и забудет. И я не понимаю, зачем ты втягиваешь в эти игры богачей Федю. Одной скучно? — Маша, — Коротков сжал её запястье до боли, — заткнись! Хватит. Иди домой! — А что, я разве неправду говорю? А, Кать? — Маша распалялась всё больше и больше. — Или тебе нравится вклиниваться в чужие отношения? Тебе кайф доставляет вставать между людьми, да? Знаешь, до того, как ты вернулась, у нас всё было хорошо. А после твоего возвращения — всё наперекосяк! — У нас всё наперекосяк, — грубо прервал её Федя, — потому что ты дура. Затем он открыл дверь, вытащил извивающуюся Машу из машины и затолкнул её в подъезд. — Проспись! — проорал он ей вслед. Вернулся молча, дверь закрыл уже с осторожностью. Повисла гнетущая тишина. Катя сидела будто облитая ушатом ледяной воды. Она не ожидала от Маши таких слов — но, самое главное, что эти слова попали куда-то... В больное. Что, если она права? Что, если Катя неосознанно, но всё-таки рушит жизни вокруг? Федя будто услышал её мысли, потому что сказал тихо, но очень твёрдо: — Даже не думай в это верить. Это просто пьяный бред. — Просто, да не совсем, — еле слышно ответила Пушкарёва. — Не бери на себя слишком много. Ты моя подруга и начальник, но Алису я полюбил сам, без приказов. — Откинувшись на спинку мягкого сиденья, он протяжно взвыл: — Господи, как я устал! Катя, ты не представляешь, как меня это всё достало. Я живу, как на пороховой бочке. Каждый день — скандал. Утро — скандал! Вечер — скандал! Слава богу, днём без скандала — потому что её Женсовет занимает. — Кажется, это та ситуация, в которой придётся делать выбор, — без эмоций ответила Катя, потому что на эмоции её уже не хватало. — Маша или Алиса? Ты знаешь, если она поставит меня перед таким выбором, то выбор будет очевиден. Катя всё-таки сложила голову на руль, желая исчезнуть. Она знала, что её пребывание в «Зималетто» не будет простым. Но не думала, что настолько. Прозвучало неожиданное предложение: — Слушай, а поехали надерёмся как свиньи? Всё равно суббота. — Ты мало выпил на празднике? — вяло спросила Пушкарёва, не отрывая голову от прохладной кожи руля. — А ты хочешь лежать дома и загоняться? Я знаю, ты можешь. Катя не хотела. Да и уснуть у неё не вышло бы. Тем более под тяжёлое осуждающее дыхание отца за стеной, который в последнее время наказывал её больше молчаливым укором, нежели громкими нотациями, как раньше. «Ты уже взрослая, Катюха, — всё-таки признал он, — поступай, как знаешь». Но в это «как знаешь» было вложено столько вины, что Катя задумчиво посмотрела на окна своей квартиры и ответила: — Поехали.