икар 2.0

Предисловие

Они ругались уже примерно час. В ход пошли тяжёлые предметы. Она взяла первый попавшийся, коим оказалась керамическая ваза, и бросила в него. — Ненавижу! — закричала она на пределе возможностей своих голосовых связок. — Урод!  Он, к счастью, успел увернуться — но сама ваза, пролетев мимо, разбилась.  — Дура! — выкрикнул он. — Ты избалованная сука!  — Да, да! Я сука! Это же я засматриваюсь на твоих лучших друзей. — Я в десятый раз повторяю, что у меня ничего не было ни с одной из твоих подруг! И не с подругами тоже — не было. Понимаешь ты или нет, не было! — Ложь. Ты лжёшь! Если бы не было, ты бы не был со мной так холоден! — Господи. — Он в отчаянии запрокинул голову и запустил пальцы в волосы. — Как же ты меня достала. Почему с тобой так тяжело?  — Конечно, со мной тяжело — я всего лишь хочу от тебя любви и верности. Таких сложных вещей! — Да нет. Не всего лишь. Ты же просто паук. Я уже еле барахтаюсь в твоей сетке, но нет, ты продолжаешь меня душить. Ты мне жить, — постучал он рукой по горлу, — не даёшь. Господи, да лучше бы ты просто сдохла! Осознание сказанного наступило через секунду — но было поздно. Он инстинктивно отклонился, готовый к тому, что она на него накинется. Не в первый раз.  Секундную, но очень напряжённую тишину разрезал дикий вопль. Но вопль был коротким — как знак протеста.  — Тварь! — проорала она. — Ненавижу! После этих слов она схватила свой клатч и выбежала из его квартиры прочь. Слёзы застилали глаза, но она их не вытирала. Прыгнула в свою новую белоснежную Ауди — недавний подарок отца, — судорожно завела мотор и куда-то вырулила. Она понятия не имела — куда. За окном был глубокий вечер. Слёзы по-прежнему застилали глаза; она по прежнему не вытирала их. Стекающая тушь разъедала щёки. Но было всё равно. Вцепившись в руль, она дышала часто-часто.  Открыв, не глядя, бардачок и достав уже начатую бутылку вина, она с лёгкостью отвинтила крышку. Ей нужна была пара глотков, чтобы дыхание успокоилось.  Всего пара. Она приложилась губами к прохладному горлышку. Один глоток — и бутылка опустела наполовину. Второй — и от вина ничего не осталось. Такие вот большие глотки у неё. Но зато стало гораздо теплее. И дышать стало легче. И тело расслабилось… А он — пожалеет. Обязательно. Московские вечерние огни были как никогда приветливыми. 

Предисловие закончилось

Проклятье.  Это единственное слово, которое шло на ум Кате Пушкарёвой сегодняшним вечером. Больше — не шло никаких.  Ради чего это всё?  Она ушла из «Зималетто», улетела в Египет, подружилась с уверенной в себе Юлианой, преобразилась внешне, заинтересовала такого хорошего мужчину как Михаил, научилась находить точки соприкосновения с другими людьми и не думать, что каждый из них смотрит на неё волком, чуть-чуть приоткрылась миру, убедив старую зажатую Катьку отойти в сторону и не мешать…  Прожила целую маленькую жизнь, чтобы теперь, когда Андрей Жданов говорит ей, что до сих пор любит её, по-прежнему трепетать от волнения. Не верить, но трепетать.  Конечно, в ней всегда было достаточно выдержки, чтобы суметь это скрыть. Она скрыла и теперь. Стояла к нему спиной. — Вы ничуть не изменились, Андрей Палыч, — ответила она ему крайне холодно.  А внутри… Что было внутри — не передать. Проклятье. Она надеялась, что он положит руки ей на плечи. Развернёт к себе, не слушая никаких возражений, как тогда, у «Лиссабона», и покажет ей, как она неправа.  — Наоборот. Наоборот, я очень сильно изменился. Только благодаря тебе. Старая-добрая Катя Пушкарёва вновь поднимала голову и поправляла круглые очки. Не помог новый костюм из Египта. Не помогла новая, сдобренная лаком из стали, причёска а-ля Маргарет Тетчер. Скорее, Маргарин Тетчер — сейчас таять начнёт.  Ничего, чёрт возьми, не помогло. Стоило ли столько взращивать новую себя, чтобы одна встреча всё разрушила?  Пусть Андрей об этом никогда не узнает — но хватит и того, что узнала Катя. Вновь убедилась в собственной беспомощности. Поняла, что ей придётся с этим жить. От досады и бессилия захотелось зареветь.  — Поезжайте домой, вас Кира ждёт, — нашла в себе силы ответить она. — Наверняка волнуется. — Причём здесь Кира? Между нами уже давно всё кончено. С тех самых пор, как я понял, что люблю тебя.  Увы, Кате хотелось, чтобы он продолжал. Стоило это признать, как их разговор тут же прервал телефонный звонок. Прямо как в старые-добрые. Ничего не изменилось. Даже смех не удалось сдержать — от осознания, какой же это позор. — Возьмите трубку. Мы оба знаем, кто это звонит.  Акт внутреннего самобичевания нарушил злой Федя. Но он, в отличие от Кати, был зол не на себя, а на Машу, которая танцевала с другим. — Кать, я машину поймал. Извините, если помешал, — обратился он к Жданову. — Нет, ничего, — ответила Катя, — мы уже закончили. — Ты едешь?  — Да. — Катя кивнула и спешно покинула место преступления. Их с Андреем встречу она воспринимала именно так — как преступление. Преступление против Киры, которой она дала обещание. Преступление против родителей, которые, наверняка, хотели бы, чтобы у неё была правильная история любви. Но прежде всего — преступление против себя самой.  Оставалось лишь надеяться, что ей удастся продержаться до того момента, как «Зималетто» расплатится с долгами, и она уйдёт. Потом, когда Жданов исчезнет из её жизни насовсем, гораздо проще будет делать вид перед собой же, что она справилась со своими чувствами.  — Федь, садись в машину, — устало сказала Катя Короткову, который всё ещё злился на Машку и показательно отказывался ехать с ними. — Поговорить надо. В конце концов, он сел вперёд, рядом с водителем. Поговорить, впрочем, не вышло. Ограничились тем, что Катя попросила всех не распространяться о приезде Андрея в клуб. В самом деле, никому не стоило об этом знать — во избежание сплетен и очередного разговора с Воропаевой, который наверняка бы был не из приятных.  Вряд ли Катя смогла бы ей хоть что-то доказать. Да и не хотела, если честно. Фёдор, не говоря ни слова, молчал так однозначно, что общее напряжение ощущалось крайне остро. Маша затравленно забилась в угол — боялась сказать лишнее слово, чтобы не разозлить его ещё сильнее. Ольга Вячеславовна предпочитала держать нейтралитет. Катя погрязла в своих невесёлых мыслях.  Бесконечный день, перевернувший её жизнь с ног на голову, заканчивался крайне понуро. Причём не только для одной Кати. Наверное, этот день нужно просто пережить. Такое бывает — когда всё, сразу и на всех наваливается. Первой из машины вышла Маша. Тихо попрощалась со всеми, но тот, от кого она ждала ответа больше всего, упрямо промолчал.  Следующей высадилась Ольга Вячеславовна. — Федь, — мягко сказала она, — подумай. Не надо рубить с плеча.  Коротков, в данный момент готовый изрубить все плечи мира, лишь закатил глаза.  Когда они остались вдвоём, Катя будто бы очнулась и попросила: — Федь, пересядь, пожалуйста, назад. — Зачем? — удивился он. — Поговорить надо. Пожалуйста. Чтобы не кричать на весь салон. Фёдор невесело хмыкнул. — Это просьба друга или приказ нового президента?  — Федя, — ответила Катя с укором. — Ладно. Коротков вылез из машины и через секунду занял опустевшее место сзади. Машина снова поехала. — Не обижайся на Машу, ладно? Она просто расслабилась и выпила лишнего. — Ага, — Фёдор нервно постукивал пальцами по коленям, — впрочем, как и всегда. Это же будни Марии во всей красе. Катя чувствовала себя крайне уставшей. Практически раздавленной этим чёртовым, проклятым днём. Может быть, в какой-нибудь другой день она и промолчала бы, используя свою излюбленную тактику невмешательства.  Но не в этот раз. Федя сидел рядом — такой уверенный, что ему одному на этом свете плохо, и что этот свет не видывал такой обиды и боли, какую он испытывает сейчас… Да знал бы он! Прочитал бы хоть строчку из той самой инструкции. Услышал бы хоть один разговор Жданова и Малиновского о ней.  Узнай он это всё, понял бы — никаких проблем у него нет. И Машка, хоть и легкомысленная, любит его по-настоящему. Как умеет, но всё-таки любит. — Слушай, но ты ведь хорошо знаешь Машу. Мы все знаем. Да, она такая. Любит развлечения, внимание. И ты именно такую её и полюбил. И именно такую ты её добивался. А теперь хочешь, чтобы она вдруг стала другой?  — Да ничего я не хочу, — возмущённо ответил Федя и отвернулся к окну. — Тебе, Кать, не понять, так что давай лучше помолчим.  — Конечно, куда уж мне, — горестно пожала плечами Пушкарёва. — Но мой тебе совет: либо прими Машу такой, какая она есть, либо… не стоит мучаться. После этого она замолкла, а Федя, конечно, ничего не ответил, продолжая рассматривать пейзаж за окном. Может быть, Пушкарёва была груба. Может, стоило поддержать Короткова традиционно — сказать, что утро вечера мудренее, и что всё образуется. И так далее, и тому подобное.  Но у Кати не было сил на жалость. Ни к себе, ни к кому-то другому. Тем более, что её совет был основан на её же собственном опыте. Эта чёртова подмена понятий. Если бы не тот пьедестал, на который она когда-то воздвигнула Андрея, самостоятельно наделив его самыми благородными чертами, ей бы сейчас не было так больно… Падать с высоты — всегда больно. Проклятье.  Круг мыслей закольцевался — и это было последнее, о чём Катя успела подумать. Дальше послышался какой-то странный шум. Водитель вдруг резко запаниковал и начал активно крутить руль. Она посмотрела направо и обомлела от ужаса — прямо на них на огромной скорости неслась белая машина. Последнее, что Катя успела почувствовать — крепкую хватку Фединых рук на своих плечах. После этого всё исчезло.