Кровоцветы

      

***

      Двери кареты со скрипом распахнулись и ноги Гоголя с характерным хлюпающим звуком опустились прямиком в грязь. Обстановка вокруг была малость мрачноватой: холодно, сыро, туманно, вороны орут в небе и люди медленно снуют по селу, обсуждая какие-то новости.       «Диканька…» — мечтательно вздохнул писарь и уставился перед собой, прямиком в кроваво-красное одеяние Гуро. Такая атмосфера его, можно сказать, даже завораживала, ведь не даром с детства все говорили, что он "не от мира сего", так что в этом, Богом забытом, месте писатель был в своей тарелке. Он малость отошёл в сторону и обвёл томным взглядом встречающих.       «Ещё бы всем селом вышли встречать, ну право слово…» — мелькнула мысль в голове у Гоголя, ведь в обществе, тем более незнакомом ему, он чувствовал себя совсем уж неуютно. А вы сами то посудите, вас взяли и из комфортной среды вытянули в окружение каких-то людей, когда планировалось спокойно себе расследовать дело. Приятно? Вот и писарчуку нашему неприятно было.       Ближе всего к приезжим стоял глава Диканьки, местный полицмейстер, обладатель объёмных белых кудрей, зелёных глаз и внушительной такой треуголки. На первый взгляд уж слишком он был горделив. Однако, когда столичный писарь ненароком заглянул в его глаза, то с удивлением отметил для себя, что взор изумрудных очей был направлен прямо на него. Этот взгляд свысока оценивал Николая с ног до головы, заставляя поёжиться. Писатель сконфуженно отвёл глаза, мысленно отмечая глубину зелёного оттенка, а в груди что-то болезненно заскрежетало по рёбрам.       «Что происходит? Должно быть, длительный переезд всё же не столь положительно повлиял на состояние моего здоровья. Но, вроде, утихло, так что волноваться не о чем.» — отмахнулся Николай Васильевич.       И явление того, что перед глазами почему-то снова и снова представали конкретные ярко-зелёные глаза и черты лица их обладателя, было успешно проигнорировано и сослато на усталость. Но вот ощущение того, что в нём самом что-то изменилось, честно говоря, Гоголя немного встревожило. И видит Бог – не зря..       Из мыслей писаря вырвал его спутник, который уже собрался уходить вглубь села и слегка раздражённо который раз повторял его имя. И только тогда Николай осознал, что совершенно не следил за разговором, так как с головой погрузился в свои мысли, как, впрочем, и всегда. Послушно зашагав вслед за мужчиной, писатель всё же пытался вспомнить о чём был разговор у кареты, пока сам он пребывал в личных грёзах. Бинх говорил что-то про хлеб-соль, Гуро же отвечал про борщ и сало… Да ну, не могли ведь они только о еде говорить, это уже голодный желудок Николая давал о себе знать. Ах, да, Александр Христофорович ещё что-то про жилье упомянул, предлагал жить у него. И Гоголь поймал себя на мысли, что он бы более охотно остался у него, чем на постоялом дворе. И с чего вообще Гуро решил пренебречь предложением полицмейстера?       «Ну я ведь имею право на комфортные условия проживания, в самом то деле!» – оправдывался перед кем-то в своей голове Николай Васильевич.

***

      Дойдя до нужной хаты столичные принялись расселяться по комнатам.       — Может пообедаем, Николай Васильевич? — отозвался Яким. Гоголь неуверенно кивнул и поплелся вместе с ним на обед. За столом уже сидел дознаватель, который поведал ему о Всаднике на вороном коне, которого местные жители окрестили "нечистой силой".       «Им только повод дай, чтобы что-то или кого-то "нечистой силой" назвать, право слово». – подумал писарь.       Дослушав, наконец, рассказ, Николай вернулся в свою комнату и сел на кровать, стоящую по центру. Он подумал, что неплохо было бы отдохнуть как следует, дабы набраться сил для расследования. И почему им вообще взбрело в голову тащить с собой и так болезненного писаря из столицы в Диканьку.. всё из-за этих пропавших девушек.       Как вдруг, прямо посреди очередного погружения Николаем в собственные мысли, к горлу подкатил ком, и Гоголь разразился громким, пронзительным кашлем. В груди все сильнее нарастало жжение, а по лёгким будто прошлись острым клинком. Писарь в немом крике распахнул губы и почувствовал, как по горлу продвигается инородное тело. Руки его все это время, до побеления костяшек, сжимали край кровати, грозясь оставить следы на деревянных досках. И тут во рту появился яркий вкус крови и новый приступ кашля вырвался наружу. Писатель соскочил с постели и подбежал к раковине. Сплюнув в раковину кровь, Гоголь стал всматриваться в её содержимое и вдруг заметил белоснежный лепесток какого-то цветка, окутанный алым веществом.       «Ч-ч-что за чертовщина?!» — мысленно недоумевал Николай Васильевич, ошарашенно распахнув глаза. Всё его тело ныло и содрогалось от неприятного зрелища. Все ещё сверля предмет взглядом, Гоголь включил воду в раковине и кровь постепенно стала утекать вместе с ней, очищая лепесток и заставляя увидеть его отчётливее.       Когда от кровавого оттенка не осталось равным счётом ничего, писатель дрожащими пальцами извлёк из раковины предмет.       Это был прекрасный белый лепесток розы.