сборник драбблов ГП с ОМП.

Обычно Рон не задумывался о своих волосах. Рыжие — и что? Вся семья такая. Джинни, братья, даже мама. Рыжий цвет был чем-то вроде отличительного знака, наследием, которое указывало на принадлежность к семье Уизли. И он привык к этому с самого детства. Но в Хогвартсе всё обстояло иначе. Там, среди толпы студентов, цвет его волос будто подсвечивался, выделял его ещё сильнее, чем фамилия. Рыжий — значит бедный. Рыжий — значит Уизли. У всех сразу появлялся повод для шутки или кривой усмешки. И каждый раз, когда кто-то отпускал комментарий, Рон притворялся, что ему плевать. Усмехался, бросал резкие слова в ответ, иногда даже громко смеялся вместе с другими, будто показывая, что у него толстая кожа. Но это было ложью. На самом деле он ненавидел каждый такой взгляд и каждую ухмылку. Особенно если дело касалось Малфоя. На этой неделе Драко, видимо, решил, что его цель — мучить именно Рона. Ради развлечения, ради смеха друзей. Каждый день он что-то отпускал: то про бедность его семьи, то про то, как жалко они выглядят со своей одеждой, доставшейся от старших братьев. Но хуже всего были слова про волосы. «Какая жалость — и без того убогая фамилия, а ещё этот цвет, словно у вас всё семейство ходит в одинаковых париках», — говорил Малфой с притворной невинностью, а потом смеялся вместе с Крэббом и Гойлом. Рон, конечно, не молчал. Всегда отвечал колкими словами, иногда кричал, иногда даже грозился ударить. Но внутри… внутри он каждый раз ощущал, как желание спрятаться становится всё сильнее. Спрятать голову, обмотать волосы капюшоном, исчезнуть. Но был он. Винсент Эббергрейв. Друг, которого Рон никогда бы не стал сравнивать с Гарри или Гермионой — не потому что они были важнее, а потому что он был другим. С ним всё ощущалось иначе. Гарри был как брат по оружию, Гермиона — как ум и совесть рядом. А Винс — словно тихая гавань, куда можно прибежать, когда внутри шторм. Когда всё становилось невыносимо, Рон находил его. Иногда это было посреди шумного дня, иногда уже вечером, когда общежитие наполнялось голосами, а иногда — глубокой ночью, когда весь Гриффиндор спал. И Винс всегда слушал. Он мог не говорить почти ничего, просто кивнуть, положить руку на плечо, дать понять, что он здесь. Сегодня был именно такой вечер. После ужина, после нового витка издёвок Малфоя, когда казалось, что каждый его шаг сопровождают чужие взгляды, Рон просто пошёл к нему. Теперь они лежали вместе на его кровати. В комнате было тихо, только потрескивал камин где-то вдали и изредка хлопала дверь — студенты возвращались в спальни. Рон устроился сбоку, словно это было самое естественное место для него. Его руки обвились вокруг талии Винса, ладони слегка цеплялись за ткань его рубашки, а голова покоилась на его груди. Сердце Винсента стучало ровно, спокойно, будто совсем в другом ритме, чем сумбурное, сбившееся сердце Рона. Глаза его были опущены вниз, в пол, но взгляд словно расплывался, не фокусируясь ни на чём. Тишина повисла, тёплая и немного вязкая. И вдруг Рон тихо сказал: — Ненавижу свои волосы... Голос его звучал глухо, почти чужим, будто слова рвались из самой глубины, откуда он редко позволял себе что-то вытаскивать. Он не смотрел на Винса, не поднимал головы — просто уткнулся лбом в его грудь, будто стыдился даже собственного признания. Сам Винсент Эббергрейв, на груди которого он лежал, был тем человеком, чей облик невозможно было забыть. Его волосы — густые, тёмные, кудрявые, с мягкими пружинистыми завитками, спадавшими на лоб и виски. Иногда они почти скрывали его глаза, но стоило ему чуть откинуть голову назад или убрать прядь рукой — и становилось видно ту самую деталь, из-за которой люди часто задерживали взгляд. Глаза у Винса были зелёные, глубокие, насыщенные, будто в них отражались моховые леса или утренняя трава после дождя. Миндалевидная форма глаз делала их чуть вытянутыми, «лисьими», а густые длинные ресницы придавали взгляду мягкость и в то же время хищную выразительность. Его лицо словно создано для обложки журнала — ровные скулы, аккуратный прямой нос, мягкие, но четко очерченные губы. Красота не резкая, не агрессивная, а спокойная, уравновешенная, завораживающая. Он никогда не снимал пять тонких браслетов, сиявших на его левой руке. Каждый из них был особенным — цветочный узор из красного и розового эмали, золотые переплетения, маленькие блестящие камни. Иногда, когда он двигал рукой, они звенели тихим перезвоном, словно напоминая о себе. Тело Винса было… другим, не таким, как у большинства парней в их возрасте. У него были плавные, мягкие линии, тонкая талия, заметный изгиб бёдер, подтянутое, но при этом изящное тело, будто созданное сочетать в себе одновременно силу и грацию. Бёдра и талия напоминали женственные формы, а грудная клетка была узкой, хрупкой, так что на первый взгляд он казался утончённым, почти хрупким. Но это ощущение исчезало, когда он двигался — каждое его движение было уверенным, лёгким, будто он всегда точно знал, как выглядеть красиво. Даже сейчас, одетый в простую рубашку и короткие шорты, эти черты тела были видны. Вместе все эти черты делали его особенным: он не был похож на обычного гриффиндорца или вообще на кого-то из студентов Хогвартса. Казалось, что его словно перенесли сюда из другого мира — слишком яркий, слишком выразительный, слишком правильный и слишком неправильный одновременно. — Почему же? — наконец-то ответил он спокойно, не отрываясь от строк в книге, которую держал в правой рукой. Левой ладонью он скользил по тем самым "ненавистным" волосам Уизли, поглаживая. — Мне они нравятся,— добавил Винсент, перелистывая страницу. — Они мягкие, красивые. Всегда приятно пахнут корицей и печеньем с шоколадной крошкой. Ещё они очень подходят тебе и выделают тебя из толпы, и тебя легко найти. Ты как лучик света или солнца, — Он совершенно не стеснялся в выражениях, говоря прямо, что думает, спокойно, нежно, ласково. Будто это обычное дело, хотя на деле его слова были пропитаны искренностью.  — Ты правда так думаешь?.. — голос Рона дрогнул, едва слышно. Он не поднял головы, но пальцы, до того сжимающие ткань рубашки Винса, сжались сильнее, словно он боялся, что тот вдруг уберёт руку или засмеётся. Он знал, что Винс не такой, не из тех, кто будет смеяться. Но всё равно внутри сидел тот самый червяк сомнения — от всех насмешек, накопленных за годы. Винс слегка наклонил голову, его кудри упали на щёку, и мягким движением он убрал прядь с лица, будто машинально, всё ещё ведя пальцами по рыжим волосам Рона. Его движения были медленные, плавные, будто каждое прикосновение — это не просто жест, а обдуманное действие, в котором заключался ответ без слов. — Конечно, правда, — сказал он тихо, не повышая голоса, но так уверенно, что сомневаться было невозможно. — Твои волосы — это часть тебя. Я бы никогда не хотел, чтобы они были другими. Он перевернул страницу книги и наконец отложил её на прикроватный столик, оставив ладонь в рыжей шевелюре. Слегка наклонился, чтобы Рон почувствовал его дыхание, и почти шёпотом добавил: — Я знаю, ты думаешь иначе… потому что они напоминают тебе о том, что все видят, — фамилию, семью, всё то, что тебе кажется недостатком. Но для меня они… твои. Настоящие. Живые. И когда я смотрю на них, у меня нет ни одной мысли про бедность, или про насмешки. Я думаю только о том, что они тёплые, солнечные. Рон крепче прижался к его груди, уткнувшись щекой. Сначала хотел что-то ответить, но в горле встал ком. Горячо и стыдно, будто его разоблачили. Винс, заметив это, чуть сжал его плечо. Его пальцы были прохладнее, чем кожа Рона, и от этого контраста у того пробежала дрожь по спине. — Ты удивительный, Рон, — сказал он просто. — И никакой Малфой не изменит этого. Рон выдохнул шумно, словно сдавшись. Но сдавшись не Малфою — а себе, этому странному ощущению, что здесь, рядом с Винсом, можно позволить себе быть уязвимым. Он чуть повернул голову и осторожно посмотрел вверх. Винсент смотрел на него своими зелёными глазами, спокойными, глубокими, в которых и правда отражалась тишина леса после дождя. Не было насмешки, не было жалости. Только уверенность. Только тепло. Рон поймал себя на том, что за всё время в Хогвартсе это, наверное, первый раз, когда он по-настоящему поверил: может быть, его рыжие волосы — это не проклятие. Может быть, для кого-то они — свет. И он снова уткнулся в его грудь, крепче обняв. — Спасибо… — выдохнул едва слышно. А Винс, не дожидаясь никаких продолжений, просто снова провёл ладонью по его волосам. Долго. Ровно. Будто стирая с них весь яд чужих слов. Винсент чуть отстранился, чтобы лучше видеть его лицо. Зеленые глаза прищурились, на губах заиграла хитрая улыбка, и он, мягко перебирая пряди, вдруг сказал с совершенно довольной, даже слегка игривой интонацией: — А ещё ты похож на моего любимого рыжего кота. Рон дёрнулся, тут же нахмурился и поднял глаза, словно хотел возмутиться, но не успел — Винсент уже наклонился и поцеловал его в макушку. Лёгкое, почти щекочущее прикосновение губ к его волосам заставило Рона замереть. А потом, не удержавшись, Винс скользнул ещё ниже и поцеловал его в лоб — тепло, с нежной насмешкой, будто ставя там невидимую метку. — Эй!.. — пробормотал Рон, и в его голосе слышалось смущение больше, чем протест. Щёки тут же вспыхнули, как всегда, когда он не знал, куда девать эмоции. Винс хихикнул тихо, но искренне, и вдруг поймал его лицо ладонью, мягко потискав щёку, как у ребёнка. Его пальцы были прохладные, лёгкие, и это движение получилось таким домашним, таким неожиданно ласковым, что у Рона внутри всё перевернулось. — Смотри на него, — протянул Винс, глядя прямо в глаза и расплываясь в широкой улыбке, почти сияя. — Мой рыжий котёнок… сердитый снаружи и мягкий внутри. Он снова хихикнул, и на этот раз совсем по-детски, звонко, прижимая его щёку чуть сильнее, будто нарочно проверяя, как Рон будет реагировать. Рон закатил глаза и попытался оттолкнуть его руку, но получилось вяло. Силы спорить не было, а внутри, как ни странно, расползалось тёплое чувство. Это было странно: вроде бы дразнил, сравнивал с котом, а ощущалось не обидно, а наоборот — будто ему впервые в жизни позволили быть просто… собой. Не героем, не "бедным рыжим Уизли", а кем-то дорогим и смешным для конкретного человека. И чем шире улыбался Винс, тем труднее было Рону сдерживать собственную улыбку. — Ты сумасшедший, — выдохнул он, пытаясь отвернуться, но его щека всё ещё оставалась в ладони Винса. — Может быть, — легко согласился тот, и глаза у него блеснули. — Но зато я знаю, что рыжие коты самые лучшие. Он подмигнул, снова поцеловал Рона в макушку — уже чуть дольше, задержавшись, вдохнув запах его волос, — и довольно заурчал себе под нос, обнимая его крепче, будто и правда прижимал к груди пушистого, упрямого кота, который, несмотря на когти, всё равно всегда возвращается к своим. А Рон, закрыв глаза, впервые за весь день позволил себе расслабиться и даже усмехнуться краем губ. Пусть и рыжий, пусть и "кот" — но его кот. Винсент чуть глубже утонул в мягкости матраса, перекатился на бок, увлекая Рона ближе к себе, так что теперь их тела почти полностью соприкасались. Его ладонь продолжала медленно скользить по рыжим волосам, перебирая пряди так, словно он играл с шелком или мягкой шерстью, а вторую руку он обнял вокруг талии, удерживая, будто боялся, что Рон попробует вырваться. Он подтянул его крепче, прижав к своей груди, и вдруг, словно желая окончательно лишить его возможности отодвинуться, перекинул своё бедро через ногу Рона. Движение получилось непринужденным, естественным, но в то же время очень интимным: теперь Рон оказался словно в клетке из его рук и ног, но клетке тёплой, уютной, в которой не было ни давления, ни насмешки — только нежность. Винсент чуть наклонил голову, коснувшись губами его макушки, и заговорил мягко, почти шепотом, словно делился тайной: — А ещё у тебя такие же голубые глазки, как у него, — сказал он с улыбкой, едва слышно. — Когда ты смотришь на меня, я иногда прямо вижу того рыжего кота. Немножко нахального, немножко упрямого, но такого… теплого. Он снова усмехнулся, и смех был лёгким, звенящим, совсем не тем, что Рон привык слышать от других, когда речь заходила о его рыжине. Это был смех не насмешки, а смех радости, любви к самому предмету разговора. Пальцы Винса мягко провели по его виску, коснувшись бровей, и он продолжил, уже почти мурлыча, обнимая плотнее: — И вообще, мне всё рыжее нравится. Мне нравятся рыжие коты, волосы, брови, одежда... — он специально сделал паузу, наклонившись так близко, что его дыхание скользнуло по щеке Рона. — Да всё. Всё, что связано с рыжим цветом. Он улыбнулся так широко, что даже в полумраке комнаты блеснули зубы, и не удержался — хихикнул тихо, уткнувшись носом в его волосы. Его бедро сильнее прижалось к ноге Рона, рука на его талии скользнула чуть выше, словно проверяя, не исчез ли он. Рон не знал, как реагировать: сердце колотилось так, что казалось, его слышно даже Винсу, щеки горели. Слова, от которых он бы покраснел до кончиков ушей, если бы они прозвучали от кого-то другого, сейчас почему-то не ранили и не смущали, а будто… лечили. Он впервые слышал, чтобы кто-то так говорил о рыжем цвете — не как о недостатке, а как о сокровище. Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Вместо этого он только глубже спрятал лицо в его грудь, чувствуя, как спокойный ритм сердца Винса накладывается на его собственный — бешеный, сбивчивый. А Винс, всё так же улыбаясь, продолжал поглаживать его по голове, перебирая волосы, будто этот рыжий свет был для него самым ценным. Его слова звучали спокойно, почти обыденно, но в них было столько искренности, что каждый звук оставался внутри Рона, вытесняя всё то, что когда-то вложили туда Малфой и ему подобные. И в этот момент Рон понял: для Винса его рыжина — не проклятие, а чудо. Винсент всё ещё держал его, уткнувшись носом в рыжие волосы, и чувствовал, как в груди распирает от тепла. Он знал — Рон сомневается, прячется в своей раковине, и все слова, что он только что произнёс, всё ещё могут показаться тому «утешением». А Винс ненавидел одно только слово «утешение» — оно всегда звучало так, будто кому-то нужно пожалеть, смягчить его слабость. А он не видел в Роне никакой слабости. Видел лишь то, что сводило его с ума от нежности. И в какой-то момент терпение просто лопнуло. Он чуть отстранился, ладонью обхватил лицо Рона, осторожно, словно драгоценность, и резко подтянул его так, чтобы видеть целиком. Большие ладони скользнули к скулам, пальцы упёрлись в тёплую кожу, подушечки слегка дрожали от напряжения. — Слушай… — начал Винс, но не договорил. Вместо этого он вдруг наклонился и чмокнул Рона прямо в висок. Потом — в другую щёку. Потом в нос, в лоб, в уголок губ, снова в лоб. В хаотичном, сбивчивом порядке, будто не мог остановиться. Его кудри щекотали лицо Рона, браслеты на запястье тихо звенели, пока он, не отрываясь, осыпал его быстрыми поцелуями. — Ты… — чмок в щёку. — Не… — в другой. — Урод! — в нос, с нарочито смешным звуком. — Ты… красавчик, — в лоб. — И милашка, — прямо в кончик носа, отчего у Рона задёргался рот в попытке не рассмеяться. Рон дёрнулся, смутившись до предела. Его лицо горело так, будто он попал под удар заклинания Incendio. Он попытался что-то сказать, но слова тонули в непрерывных, совершенно безумных поцелуях. — Винс!.. да ты… чё делаешь?! — простонал он сквозь смех и полубезысходность. — Делаю так, чтобы у тебя больше не осталось никаких сомнений, — выдохнул Винс и снова прижался губами к его макушке, на этот раз задержавшись дольше, вдохнув запах его волос. — Чтобы ты точно знал, какие они у тебя охуенные. Он рассмеялся своим звонким, светлым смехом и снова осыпал его поцелуями, теперь уже и в волосы — будто специально доказывал, что и в них нет ничего «позорного». Он даже зарывался туда губами, шумно чмокая, щекоча кожу головы, и каждый раз, когда Рон пытался оттолкнуть его плечом, Винс только сильнее обнимал. — Хватит!.. — голос Рона предательски дрогнул, и в нём проскользнула не только смущённость, но и что-то ещё — почти довольство, растерянная благодарность. А Винс лишь улыбался шире, снова и снова возвращаясь губами к его щеке, к виску, к лбу, словно ребёнок, которому подарили любимую игрушку, и он боялся, что её отберут. И только когда дыхание у обоих сбилось, а Рон, красный и счастливый, как после пробежки, уже не мог ни спорить, ни смущаться, Винс наконец замер, удерживая его лицо в ладонях. Его глаза сияли, зелёные и яркие, губы изогнулись в торжествующей улыбке: — Вот. Теперь точно запомни: рыжий — это прекрасно. А ты — мой самый любимый рыжий на свете. И, не дожидаясь ответа, он снова поцеловал его — теперь мягко, осторожно, в самый центр лба. Когда Винсент, наконец, перестал осыпать Рона поцелуями, хотя в его глазах всё ещё блестело это озорное довольство — такое, каким редко можно было его увидеть. Он обнял его крепче, всё ещё держал лицо ладонями, а потом вдруг, будто вспомнив что-то между делом, сказал вполголоса, но совершенно серьёзно: — И ещё у меня сестра рыжая. И мама тоже. Так что, считай, что ты для меня как семья. Он чуть замялся, но сразу добавил, не отводя взгляда, будто специально расставляя акценты: — Даже больше. После этих слов уголки его губ дрогнули, и Винс рассмеялся — звонко, но мягко, с привычным его хихиканьем. Щёки порозовели, и он, не удержавшись, ткнулся носом в рыжую макушку, обнял Рона за плечи и грудь так, будто хотел утопить его в объятиях. — Хоть я и не рыжий, как вы, коты чёртовы, — добавил он с притворной досадой, но глаза сияли весельем. Рон сдавленно фыркнул, качнул головой, будто хотел отогнать и смех, и смущение, и всё сразу. Он сдался окончательно: руки, до этого лежавшие неуверенно на кровати, скользнули к талии Винса и обняли его в ответ. Крепко, по-настоящему, так, как он давно хотел, но всё боялся позволить себе. Он прижал его ближе, чувствуя под пальцами изгиб его талии, мягкую ткань рубашки и лёгкое движение дыхания. Уткнулся носом в его шею и чуть покачал головой, словно не верил в то, что слышал секунду назад, но в то же время не мог не улыбнуться. — Ты невозможный, — пробормотал Рон, голос его был хриплый и тёплый. Но в этом "невозможный" не было раздражения. Было что-то другое — почти благодарность, почти признание в том, что он чувствует себя… дома. Винс довольно заурчал, как раз тот самый «чёртов кот», о котором он говорил, и прижал его бедром ещё сильнее, словно заклеивая их вместе. Его браслеты тихо звякнули, рука снова скользнула в рыжие волосы и замерла там, будто подтверждая: всё, что он сказал, не случайность. И Рон, всё ещё покачивая головой, улыбался сам себе в темноте, понимая: может, впервые в жизни он действительно поверил, что "рыжий" значит не "посмешище", а "любимый". Уизли всё ещё держал его, чуть покачивая головой, но в этот раз не из-за раздражения или смущения, а скорее потому, что эмоций было слишком много. Голова гудела, как после слишком долгого матча, только сейчас причиной был не квоффл и не полёт, а слова и прикосновения Винса. Всё это сбивало дыхание, заставляло сердце колотиться где-то в горле. Он прижимал его к себе, ладонями обхватывая талию так, что пальцы чуть заскользили по ребристой ткани рубашки. Ткань была мягкой и тёплой от тела, и Рону хотелось только одного — чтобы Винс никуда не уходил. Он уткнулся носом в его плечо, вдохнул запах — не привычный запах еды из Большого зала, не дым камина, а особый, присущий только ему: смесь свежего мыла, тонких сладковатых духов и чего-то едва уловимого, что напоминало лес после дождя. Винсент, довольный тем, что его приняли в объятие, заурчал тихо и потянулся ещё ближе, так что теперь их тела соприкасались полностью. Он слегка согнул ногу, прижимаясь бедром плотнее, и, казалось, намеренно утонул в его объятиях, словно в гнезде. Его кудри коснулись щеки Рона, щекоча кожу, и он тихо фыркнул, но не отстранился — наоборот, ещё крепче обнял его за шею, пряча лицо. — Знаешь, — заговорил Винс вполголоса, лениво, будто они были одни во всём Хогвартсе и могли говорить вечно, — я всегда хотел, чтобы у меня был свой рыжий кот. Такой, который сначала дерётся и шипит, а потом всё равно приходит спать рядом. Он хихикнул, уголки губ скользнули по коже Рона возле уха. — Но, по-моему, я нашёл лучше, — добавил он почти шёпотом и снова прижался носом к его виску. Рон зарычал тихо, больше для вида, чем всерьёз, и качнул головой так, что волосы слегка задели лицо Винса. Но это "рычание" вышло совсем не грозным, а больше похожим на смущённое мычание. — Ты сводишь меня с ума, — пробормотал он, сдавленно, но не отпуская. — Идеально, — отозвался Винс почти мурлыкая. — Значит, я делаю всё правильно. Он снова провёл ладонью по его волосам, чуть надавив, будто гладил пушистую голову любимца. Потом ладонь скользнула ниже, по линии шеи, и легла на плечо, где осталась, тёплая и уверенная. Браслеты тихо позвякивали, но в этой тишине даже их звон казался частью спокойного ритма. Комната вокруг давно стихла: кто-то уже спал за тяжёлыми и толстыми стенами, в коридоре не слышалось шагов. Только камин где-то далеко потрескивал, бросая редкие золотые отсветы, и они мелькали на лице Винса, делая его глаза ещё глубже и ярче. Рон впервые за долгое время почувствовал, что может дышать спокойно. Не нужно притворяться сильным, не нужно отшучиваться или спорить. Здесь, в этих руках, он мог просто быть собой — рыжим, упрямым, неуверенным, но любимым. Он крепче прижал Винса к себе, пальцами сжав тонкую талию, и выдохнул: — Ты ненормальный… но, наверное, это хорошо. Винс усмехнулся и ткнулся губами в его лоб, задержавшись там. — Конечно хорошо, — сказал он так просто, будто это было аксиомой. — Потому что ты мой. Рон вздрогнул, не ожидая такой прямоты, и хотел что-то ответить… но вместо слов только обнял его сильнее, спрятавшись лицом у него на груди, словно боялся, что если он сейчас заговорит, то голос выдаст всё то, что он пока не готов сказать вслух. А Винс лишь улыбался в темноте, прижимая его к себе, и не торопился. Ему и не нужно было ничего больше: он уже знал, что Рон не оттолкнёт. Винс лежал неподвижно, только пальцы его продолжали медленно перебирать волосы Рона, будто это было самое привычное и правильное движение на свете. Он ощущал под щекой тепло рыжей макушки, слышал, как дыхание друга постепенно выравнивается, перестаёт быть рваным и сбивчивым. И в этой тишине — мягкой, обволакивающей, где только потрескивал камин, а браслеты тихо позванивали при малейшем движении руки, — он чувствовал редкое спокойствие. Для него эти моменты были особенными. Каждый раз, когда Рон приходил, уставший, раздражённый или подавленный, и позволял себе растаять в его руках, Винс словно сам получал подтверждение: он нужен. Нужен не как красивый фасад, не как странная, слишком яркая фигура, выделяющаяся из толпы. А нужен вот так — как тот, кому можно доверить самое уязвимое. Он осторожно провёл ладонью по щеке Рона, чувствуя шероховатость кожи, лёгкое тепло. Его пальцы дрожали едва заметно — не от волнения даже, а от того, что прикосновения казались слишком важными. Он знал, как тяжело Рону делиться чем-то настоящим. И то, что именно ему доверено это — грело сильнее, чем огонь камина. Винс чуть приподнял голову, чтобы видеть его лицо. Рыжие волосы упали на глаза, и он кончиками пальцев убрал их, прикасаясь к виску. Голубые глаза Рона были закрыты, ресницы дрожали, словно он боялся открыть их и увидеть насмешку. Но насмешки не было и не могло быть. Винс улыбнулся — тихо, едва заметно. И, почти не думая, прошептал: — Ты знаешь… ты единственный, кто знает обо мне всё. Губы его дрогнули. Это было сказано не ради эффекта и не для того, чтобы смутить. Просто факт. Правда, которую он редко позволял себе произносить вслух. Рон чуть пошевелился, но не отстранился. Только сильнее прижался к нему, обняв за талию так, что пальцы его почти впились в тонкую ткань. Он не ответил словами, но этого было и не нужно. Винс прекрасно понимал — это молчание было согласием. Он знал. Он принял. В груди у Винса что-то болезненно кольнуло, но тут же расплылось теплом. Он помнил, как тяжело далось то первое признание. Слова о том, что он не такой, как все. Что его тело другое. Что оно сильно отличается от того, что принято считать в обществе "нормальным". Что всё это — его правда, с которой он живёт с рождения. Он помнил, как в тот момент дрожали руки, как голос срывался, и как страшно было увидеть в голубых глазах Рона отвращение или жалость. Но этого не случилось. Рон выслушал. Не перебивал, не засыпал вопросами. Просто молчал, смотрел внимательно, а потом сказал: «Ну и что? Ты всё тот же Винс. Мой друг». Эти слова навсегда врезались в память. С тех пор Рон был единственным, кто знал тайну. Единственным, кому можно было доверять настолько, чтобы не прятаться, не маскироваться, не бояться прикосновений. И каждый раз, когда он вот так лежал рядом, прижимался всем телом, Винс ощущал себя цельным. Настоящим. Он снова провёл рукой по его волосам, чуть дольше задержав пальцы на затылке, и прижался губами к виску. — Спасибо, что ты у меня есть, — сказал он очень тихо, почти шёпотом, так, будто боялся разрушить хрупкую тишину. Рон только глубже уткнулся в его плечо, но Винс почувствовал, как крепче стали руки, обнимающие его. Как будто тот отвечал, не подбирая слов: «Я никуда не уйду». Эта немая клятва была для него дороже любых слов. Винс закрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом ощущении безопасности. Его браслеты тихо зазвенели, когда он снова прижал Рона к себе, и он подумал: если весь мир рухнет, если завтра снова начнутся насмешки и боль, то всё равно будет это место — объятия, где он может быть самим собой. И где рыжий цвет волос — это свет, а его собственная тайна — не повод для страха, а просто часть него. И в этом свете, в этих руках, он чувствовал себя впервые по-настоящему дома. Винс лежал, не двигаясь, и будто растворялся в тепле объятий. Его тело расслабилось так, словно каждая мышца наконец получила разрешение отдохнуть. В груди ритмично стучало сердце, дыхание стало глубже, ровнее. И, почти не замечая сам, он начал тихо урчать — мягкий, низкий звук, похожий на довольное мурчание кошки, спрятавшейся в безопасном углу. Этот звук уже не раз слышал Рон. Сначала он удивлялся: как вообще человек может издавать такие звуки? Потом привык. А со временем даже начал ловить себя на том, что каждый раз, когда слышит это мурчание, внутри что-то тает. Оно было заразительно уютным, домашним, таким, что хотелось ещё крепче держать Винса в руках, не отпуская. Он усмехнулся, почувствовав вибрацию у себя под щекой, и его руки инстинктивно обняли крепче. Потянул его к себе так, что их тела сомкнулись без зазора, и уткнулся лицом в шею. Кожа там была тёплой, гладкой, с лёгким запахом его духов — тонким, сладковатым, но свежим, словно весенний ветер. Рон, сам не до конца понимая, что делает, коснулся губами этой тёплой кожи под подбородком. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение, почти как случайное. Но оно оказалось настоящим поцелуем — мягким, осторожным, будто пробным. Винс вздрогнул от неожиданности и тут же хихикнул — звонко, но приглушённо, потому что Рон всё ещё держал его слишком близко. Смех вырвался коротким, лёгким, и он попытался отодвинуться, прижмурив глаза от щекотки. — Эй! — выдохнул он, всё ещё посмеиваясь, пытаясь упереться ладонью в плечо Рона. — Не щекотись! Но Рон, наоборот, только крепче прижал его к себе. Схватил чуть плотнее за талию, не давая отодвинуться, и повторил прикосновение — чуть дольше, чуть увереннее, снова туда же, под подбородок, где кожа оказалась особенно чувствительной. Винс захихикал громче, выдохнул шумно и заёрзал, словно хотел выскользнуть. Его кудри упали на глаза, браслеты мелодично зазвенели, когда он вскинул руку, чтобы хоть как-то отодвинуться. Но всё это выглядело несерьёзно: сопротивление было игривым, детским, без настоящего желания вырваться. — Рон!.. ну хватит! — протянул он с таким тоном, что в его словах слышалось не возмущение, а больше — смех и растерянная радость. А Рон не остановился. Его губы снова коснулись кожи, чуть ниже — к линии шеи, мягко, осторожно. И снова — ближе к уголку челюсти. Каждое касание было как маленький вызов, будто он проверял, как далеко может зайти. Винс извивался, смеялся тихо, и при этом всё сильнее сжимал его рубашку пальцами, будто боялся, что если он на самом деле оттолкнёт, то смех исчезнет вместе с этим странным, сладким моментом. Его дыхание стало прерывистым, щеки налились румянцем, а в зелёных глазах, когда он наконец взглянул вниз на Рона, сияло что-то новое — смесь смущения, восторга и ещё не до конца осознанной нежности. — Ты с ума сошёл… — прошептал он, но голос его дрогнул, а улыбка никак не сходила с губ. Рон, усмехнувшись уже шире, только сильнее подтянул его к себе. Его губы снова коснулись кожи, теперь уже чуть дольше, горячее. И Винс, несмотря на все протесты, вдруг расслабился, перестал отталкивать и только закрыл глаза, позволив этому моменту случиться. Тишина вокруг казалась ещё плотнее, и в ней слышался лишь их смех, дыхание и редкое потрескивание огня. Всё остальное перестало существовать — только двое, слишком близко друг к другу, чтобы между ними оставались сомнения. Рон чувствовал, как Винс постепенно сдаётся. Его пальцы, которые ещё недавно пытались оттолкнуть его за плечо, теперь скользнули по ткани рубашки, не отпуская, а будто наоборот — вцепившись, цепляясь, словно искали опоры. Улыбка на лице Винса всё ещё оставалась, но она уже смешивалась с каким-то иным выражением — не только весельем, но и тем тихим теплом, что просыпается, когда понимаешь: вот, именно здесь и сейчас тебе хорошо, и никуда бежать не нужно. Рон прижимал его так, что мог ощущать малейшее движение дыхания — грудь Винса поднималась и опускалась под его ладонью, горячее сердце стучало совсем рядом, отдаваясь едва ощутимой дрожью сквозь тонкую ткань. С каждым вдохом он вбирал запах его волос, его кожи, и это пьянило больше любого вина. Он осторожно провёл губами по линии челюсти, чуть выше, медленно, будто боялся спугнуть эту мягкую тишину, но в то же время не мог остановиться. Каждое прикосновение оставляло след — невидимый, но явный в том, как Винс реагировал. Сначала тот смущённо смеялся, уткнувшись носом куда-то в плечо Рона, потом начал дышать глубже, уже не от щекотки, а от ощущения чего-то нового, пугающе близкого. — Рон… — почти беззвучно, чуть хрипловато выдохнул он, но в его голосе не было настоящего «остановись». Наоборот, в этих двух буквах звучало просьбой — «не прекращай». Рон уловил это, почувствовал, и уголки его губ тронула лёгкая, довольная улыбка. Он не ответил словами — лишь сильнее обнял, ладонью скользнув по спине Винса, прижимая ближе, будто хотел слиться с ним, стереть границы. Его пальцы двигались медленно, уверенно, надавливая так, что через ткань ощущалось каждое ребро, каждый изгиб. Винс вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он подался навстречу, сам незаметно сокращая расстояние, будто его тело перестало подчиняться мыслям и инстинктивно тянулось к теплу. Его щёки всё ещё горели румянцем, глаза он прикрыл, и в этом полуприкрытом взгляде было столько уязвимости, что Рон на мгновение затаил дыхание. Он чуть наклонил голову, снова коснувшись его губами — теперь уже у уголка рта. Совсем близко, но всё ещё не прямо. Ещё одно движение — и поцелуй стал бы настоящим. Но он не торопился: будто хотел, чтобы само ожидание сводило с ума. Винс сдавленно хихикнул от напряжения и смущения, но уже не пытался отвернуться. Наоборот — его пальцы поднялись выше, сжались на воротнике рубашки Рона, притягивая его ближе. — Ты… — начал он, но не закончил. Слова застряли, потому что в тот же миг Рон решился. Его губы мягко, но настойчиво накрыли губы Винса. Это было не похоже на игривые, щекочущие касания — теперь это был настоящий поцелуй. Тёплый, немного неуверенный в начале, но с каждой секундой становившийся глубже. Винс выдохнул в его губы, тело его дрогнуло, но через мгновение он сам ответил, сначала осторожно, пробуя, а потом сильнее, с нарастающим жаром. И всё вокруг будто исчезло. Ни огня в камине, ни стены комнаты, ни времени. Только двое, тесно сплетённые в этом поцелуе, в котором было и смущение, и желание, и доверие, и та самая нежность, что редко кому позволено увидеть. Рон чувствовал, как руки Винса скользнули ему на шею, пальцы коснулись кожи, холодные от браслетов, и от этого по телу пробежала волна мурашек. Он в ответ провёл ладонью по его затылку, чуть погружая пальцы в мягкие волосы, притягивая ближе. Поцелуй становился глубже, дыхание всё более горячим, прерывистым. Когда они всё же оторвались друг от друга, Винс остался с закрытыми глазами, лоб его всё ещё упирался в лоб Рона. Он тяжело дышал, губы его были влажными и чуть дрожали от пережитого. Некоторое время он молчал, будто не мог найти слов, а потом, чуть улыбнувшись, всё ещё не открывая глаз, выдохнул: — Ну и… идиот же ты. Но в голосе его не было ни капли злости. Только нежность, смешанная с тем самым смущённым смехом, который так нравился Рону. Рон усмехнулся, но не стал отстраняться, будто слова Винса и вправду только ещё больше подтверждали, что всё правильно. Его руки так и остались прижатыми к его спине, согревая, сдерживая дрожь, которая явно не хотела уходить. Он чувствовал, как плечи Винса чуть подрагивают, как его дыхание постепенно сбивается снова и снова, а сердце стучит так громко, что, казалось, отдаётся в груди обоих. — А ты… — Рон чуть сильнее обнял его, уткнувшись носом в его висок, —...совсем не умеешь прятать то, что чувствуешь. Винс едва заметно напрягся от этих слов. Он даже открыл глаза, всё ещё оставаясь слишком близко, и замер. Казалось, он хотел что-то возразить, но не нашёлся. В груди у него всё перепуталось — рваное дыхание, смятение, странная теплая боль, похожая на укол, но не болезненный, а такой, что только сильнее заставляет осознавать себя живым. — Я… — выдохнул он, но тут же замолчал, прикусив губу. Его пальцы невольно сильнее вцепились в ткань рубашки Рона, не позволяя ему даже подумать об отдалении. И сам Винс это прекрасно понял — его тело как будто предало его, выбрав за него решение. Рон не торопил. Он медленно, мягко поглаживал ладонью его спину, проводя пальцами по лопаткам, успокаивая. Каждый раз, когда он это делал, Винс словно чуть больше расслаблялся, но в то же время сердце только сильнее билось в груди, больно толкаясь в рёбра. — Что это было?.. — наконец почти шёпотом спросил он. Голос звучал тихо, срывался на последних буквах. Он боялся даже смотреть прямо, потому что чувствовал, как краснеют щеки, и эта неловкость буквально разливалась жаром по всему телу. Рон тихо усмехнулся, не открывая глаз, продолжая вдыхать его запах. — То, что давно должно было случиться, — ответил он так просто, что у Винса внутри всё сжалось. Он хотел возмутиться, хотел сказать, что нет, что это неправильно, что так не должно было быть. Но вместо слов получилось лишь глухое мычание, которое он спрятал, уткнувшись лбом в плечо Рона. Внутри всё горело. И чем больше он пытался себя убедить, что это ничего не значит, тем сильнее чувствовал, что это значит всё. Молчание между ними затянулось, но оно не было тяжёлым. Наоборот, оно оказалось почти уютным. Слышалось только их дыхание и где-то на фоне редкий треск камина. Рон слегка пошевелился, устраиваясь удобнее, и крепче прижал Винса, словно боялся, что тот решит сбежать. — Перестань думать, — пробормотал он тихо, почти сонным голосом, — просто будь здесь. Эти слова застряли у Винса в голове. Он и хотел, и не хотел их слушать. Часть его требовала всё разложить по полочкам, дать определения, понять, что это значит. Но другая часть, гораздо громче, упрямее, просто жаждала остаться вот так — в его руках, в этой тишине, с этим чувством, от которого сердце колотилось так, что не давало дышать спокойно. — Ты… — он тихо хмыкнул, уже не так смущённо, а скорее без сил, — ...ты сам не понимаешь, что творишь. — Понимаю, — Рон ответил так уверенно, что спорить стало невозможно. И Винс замолчал. Только сильнее обнял его в ответ, прижимаясь ближе, словно искал ответ не в словах, а в том тепле, которое уже не мог отрицать. Некоторое время в комнате действительно воцарилась та самая редкая тишина, которая бывает только после чего-то слишком значимого. Всё будто остановилось, даже пламя в камине горело ровнее, без треска. Рон сидел, прижимая Винса к себе, устроив подбородок у него на макушке, и улыбался так самодовольно и спокойно, словно только что выиграл матч у Слизерина всухую. Внутри у него было чувство — густое, вязкое, приятное, как после кружки сливочного пива в тёплой «Трёх метлах». Он был доволен, расслаблен и чертовски счастлив, как кот, что только что добрался до миски со сметаной и теперь мурчит на диване. А вот Винсент, хоть и сидел у него в объятиях, ощущал себя совсем иначе. Внешне он вроде бы неподвижен, даже голову не поднимает, но внутри… внутри всё будто распирало. Его сердце колотилось так сильно, что казалось, Рон должен его услышать. В груди то и дело поднималась волна смущения, жара, и он никак не мог найти, куда девать себя — ладони ли, дыхание, или даже собственные мысли. Он сжал колени, прижав их друг к другу, и плотнее подтянул ноги к себе, как будто от этого могло стать легче, но только ощущал себя ещё более скованным. Секунда, другая. Его дыхание стало чуть неровным, а потом он, уткнувшись носом в плечо Рона, сдавленно пробормотал, низко, почти глухо, так что слова утонули в ткани: — Рональд Уизли, ты сука. Рон сначала даже не понял — то ли ему послышалось, то ли Винс и правда это сказал. На миг всё его тело замерло, как у кошки, услышавшей подозрительный звук. Но потом он резко чуть отстранился, широко распахнув глаза и издав чистосердечное «э?!» с такой интонацией, будто ему только что заявили, что на его голове растут рожки. Он с удивлением уставился на Винса, пытаясь разглядеть его лицо, но тот упрямо не поднимал головы. Щёки у него горели таким ярким красным, что даже при тусклом свете камина можно было разглядеть румянец, и Рон сразу понял — бурчание было не от злости. Винс, чертов Винсент, прятал смущение, и делал это как обычно — ворчанием. — Чего?.. — Рон хрипло переспросил, наклонив голову и пытаясь поймать его взгляд. Но Винс только плотнее вжался носом в его плечо, пробурчав что-то невнятное, больше похожее на бессвязное мычание. Слов разобрать было невозможно, но по тону угадывалось: явно что-то недовольное, может даже ругательное. Рон, всё ещё ошарашенный, не выдержал и тихо хохотнул. Сначала коротко, а потом громче, пока смех не перешёл в почти довольное мурлыканье. Он снова обнял Винса крепче, прижимая его к себе, и, смеясь, протянул: — Сука, говоришь?.. А сам, небось, рад не меньше моего, — он специально чуть покачнул его в объятиях, будто проверяя реакцию. Винс только сильнее сжал пальцы в его рубашке и пробормотал что-то ещё более глухое и непонятное, но по жару его лица и по тому, как он не вырывался, Рон понял всё без слов. Минуты текли медленно, тишина висела между ними вязкая, почти осязаемая, и только треск дров в камине напоминал, что мир снаружи всё ещё существует. Рон лежал, обнимая Винса, прижимая его к себе так крепко, будто не собирался отпускать никогда. Он уже почти успокоился после того странного «ты сука», снова вернувшись в своё довольное, самодовольное состояние — ну правда, кто бы мог подумать, что Винс, который вечно держится хмуро и сухо, будет сидеть у него в руках и краснеть, как школьник. Рон даже начал было думать, что тот просто уснул или вот-вот отключится — настолько тихо он лежал. Но потом Винс вдруг тихо, очень тихо, словно не для чужих ушей, произнёс: — Сделай это ещё раз… Рон моргнул. Голос был спокойный, но в этой тишине слова прозвучали так отчётливо, что не услышать их было невозможно. Он приподнял одну бровь, слегка нахмурился, пытаясь уловить смысл, и переспросил: — Что?.. Он смотрел на него сверху вниз, а Винс, не двигаясь, глубоко вдохнул и так же глубоко выдохнул. Выглядело это так, будто он собирается с силами — не для чего-то грандиозного, а чтобы просто сказать ещё раз, чтобы решиться. Лёгкая тень раздражения скользнула по его лицу, как будто он мысленно отчитывал Рона за непонятливость. Медленно, почти неуверенно, он приподнял голову. Теперь их лица оказались так близко, что дыхание одного легко ощущалось на губах другого. Рон даже невольно задержал дыхание, потому что в зелёных глазах Винсента было что-то слишком прямое, слишком открытое. С виду лицо Винса оставалось спокойным, почти бесстрастным — как всегда. Но яркие пятна на скулах и едва заметная дрожь в пальцах, всё ещё сжимающих ткань рубашки Рона, выдавали его больше, чем любые слова. Он будто бы пытался сохранить контроль, но смущение прожигало его изнутри. И тихо, ровным голосом, хотя в нём ощущалась натянутая струна: — Сделай это ещё раз. Поцелуй меня. Рон замер. Он смотрел прямо в его глаза и в первый момент даже не поверил, что это прозвучало на самом деле, а не у него в голове. Ему показалось, что время остановилось, и даже камин перестал потрескивать. Щёки его вспыхнули, будто в ответ на румянец Винса. В голове скакали мысли — от «он серьёзно?» до «охренеть, он сам это сказал» и «ну всё, это точно сон». Но взгляд Винса не отрывался, прямой, твёрдый, и всё сомнение исчезло. У Рона дрогнули губы — то ли в улыбке, то ли от того, что он пытался что-то сказать, но слова застряли. Вместо этого он только чуть склонился ближе, почти коснувшись носом носа Винса, и прошептал, едва слышно, больше для него самого: — Ты уверен?.. И в ту же секунду понял, что глупо спрашивает, потому что в зелёных глазах уже был весь ответ. Винс не моргнул. Его взгляд был таким прямым, что Рон почувствовал — любое лишнее движение, любое слово могут разрушить эту хрупкую секунду. На долю момента в его голове мелькнула дикая мысль: «Он сейчас оттолкнёт меня. Скажет, что пошутил. Засмеётся. Или обозовёт придурком…» Но вместо этого Винс только чуть сильнее втянул носом воздух, будто набираясь терпения, и едва заметно качнул головой — то ли в знак согласия, то ли как команду: «Не тупи, делай». И Рон сделал. Он двинулся вперёд медленно, осторожно, как будто приближался к чему-то хрупкому, что может треснуть от малейшего неосторожного касания. Его губы коснулись губ Винса мягко, неуверенно, словно спрашивая разрешения прямо этим поцелуем. Это было совсем не похоже на тот спонтанный, немного грубый поцелуй, что сорвался раньше. Этот был осторожный, осознанный, и оттого — в разы сильнее. Винс на секунду замер. И Рон успел уже подумать, что всё, он всё испортил, что тот сейчас отпрянет… но нет. Пальцы, которыми Винс сжимал его рубашку, напряглись сильнее, и он сам чуть подался навстречу. Сначала неуверенно, почти робко, а потом смелее, глубже. Рон ощутил, как его собственное сердце с бешеным стуком ударяется о рёбра. Ему казалось, что этот звук слышит не только он. Объятия сжались крепче, как будто ему нужно было удержать Винса любой ценой, не дать отдалиться даже на миллиметр. Поцелуй углублялся. В нём было что-то неловкое, непривычное — да, они оба явно не мастера в этом деле, да и опыта именно с друг другом у них не было совсем. Но именно эта неловкость делала момент каким-то невероятно настоящим. Никакой маски, никакой привычной бравады Рона или ледяного спокойствия Винса — только двое, впервые честно признавшиеся себе, что хотят этого. Тепло. Слишком много тепла. Оно поднималось от груди к лицу, к ушам, будто всё тело Рона горело. Он чуть оторвался, переводя дыхание, и, глядя на Винса почти ошалело, тихо пробормотал: — Мерлин, это реально происходит?.. А Винс, с горящими от смущения щеками и чуть приоткрытыми губами, у которых всё ещё оставался вкус поцелуя, только фыркнул глухо, скривив уголок рта: — Молчи уже, идиот… И снова потянулся к нему сам, будто подтверждая каждое сказанное раньше слово. На этот раз Рон не стал ждать, не стал думать. Он ответил сразу, жадно, крепче прижимая его к себе, и уже не боялся, что разрушит момент. Потому что момент был их обоих. Они словно потеряли контроль над временем. Всё вокруг исчезло, растворилось — стены, потолок, даже сама мысль о том, что они находятся вот так, наедине, в полной тишине. Остались только губы, дыхание и то неутолимое, жгучее желание, которое требовало ещё и ещё. Каждый новый поцелуй был другим: то мягким и осторожным, то жадным, резким, с тихим стуком зубов и горячим дыханием, сбивающимся на середине. Казалось, что они оба никак не могут насытиться — как будто внутри открылся какой-то замок, и теперь поток, сдерживаемый столько лет, вырывался наружу. Рон прижимал Винса всё ближе, так что между ними почти не оставалось пространства. Его ладони блуждали по спине, то крепче сжимая ткань рубашки, то просто держась так, будто боялся, что если отпустит хоть на секунду — тот исчезнет. Его уши горели так, что сам он чувствовал жар, будто огонь расползается по шее и дальше вниз. Каждое движение, каждое касание отзывалось током по коже. Винс же дышал коротко, судорожно, сдавленно, будто и сам был ошарашен этим нарастающим вихрем внутри. Щёки его горели ярко-красным, кончик носа тоже слегка порозовел. Он то прижимался ближе, словно намерен был вцепиться в Рона и не отпускать, то вдруг отстранялся на миллиметр, переводил дыхание, но глаза всё равно не отпускали, и уже через миг он снова возвращался к его губам, будто без этого не мог. Воздуха не хватало обоим. Губы пересыхали, дыхание вырывалось с тихими звуками, прерывисто. У Рона в груди гулко стучало сердце — так громко, что он был уверен: Винс его слышит. А Винсент, куснув его губу, сам тихо застонал от переизбытка напряжения и тут же прижался снова, будто этот звук вырвался случайно, но остановить его было невозможно. И в какой-то момент Рон понял — дело уже не просто в поцелуях. Внутри поднималось что-то большее, обжигающее, сильное, то, что невозможно было заглушить или остановить. Оно жгло его изнутри, заставляя пальцы дрожать, дыхание сбиваться ещё сильнее, а губы искать новые и новые касания. А Винс — он тоже это чувствовал. Его тело напряглось, ноги всё ещё плотно сжаты, но пальцы цеплялись за плечи Рона с такой силой, что тот наверняка завтра увидит синяки. Он будто всеми силами держал себя, чтобы не сорваться, но глаза его выдавали с головой: в них горел тот же самый огонь, та же ненасытность, то же чувство, что им обоим вдруг стало мало простых поцелуев. И всё же они продолжали. Снова и снова. Почти захлёбываясь в этом, забывая дышать, откидываясь назад лишь затем, чтобы жадно втянуть воздух и тут же снова вернуться к губам друг друга. А между ними нарастало напряжение, плотное и сладкое, как грозовое небо перед ливнем — казалось, стоит ещё секунду, и оно сорвётся, накроет обоих, не оставив выбора. Рон будто сам не понял, как оказался в этом положении — как легко, почти автоматически, перевернул Винса на спину, вдавив его в мягкую постель. Его ладони крепко держали запястья, прижимая их к подушке по бокам, и он чувствовал, как под пальцами бьётся пульс, быстрый, торопливый, отражающий всё то, что творилось сейчас внутри обоих. Дышать становилось всё тяжелее. Грудь Рона вздымалась неровно, он хватал воздух так, будто только что пробежал несколько километров. Но сильнее всего его сбивало вовсе не это — а вид под собой. Винсент. Он лежал, раскинутый, будто специально подставившийся под него. Щёки ярко-алые, глаза полуприкрыты, влажные, затуманенные, в них тлела смесь желания и чего-то такого, что Рон даже не мог сразу описать. Голова чуть откинута вбок, губы приоткрыты, дыхание вырывается рывками, грудь то и дело вздымается и опадает — и вся эта картина била прямо в самое нутро. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, растрепались и спадали на лоб, часть прилипла к коже, и это только делало его ещё более… недосягаемо красивым, опасным. Боги, он выглядел сейчас так, что у Рона в голове пронеслось только одно: это чертовски похоже на самую непристойную фантазию, ожившую прямо перед глазами. Как будто не друг, не Винс, не тот язвительный, хмурый парень, а какой-то актёр из тех самых фильмов, которые Рон когда-то втихаря смотрел ночами и потом не мог уснуть. Горло пересохло, ком подкатил, и он поймал себя на том, что просто смотрит. Смотрит и не может отвести глаз. Горячо. Душно. Слишком тесно в одежде, особенно внизу — в штанах стало невыносимо тесно, и это жгло, мешало дышать нормально. Вязкая, тягучая слюна скапливалась во рту, и он рефлекторно сглотнул, чувствуя, как всё тело будто пошло вразнос. — Чёрт… — только и выдохнул он, не в силах сдержать. Винсент под ним слегка пошевелился, запястья в его руках напряглись, но не с целью вырваться. Скорее наоборот — будто проверяя, насколько крепко держат. И это, почему-то, только ещё сильнее ударило по голове Рона. Он видел этот румянец, слышал хриплое дыхание, чувствовал жар, исходящий от тела под ним — и в этот момент желание превратилось во что-то почти мучительное. Он на секунду замер, растерявшись, не зная — двигаться дальше или отступить. Но стоило ему лишь снова встретиться взглядом с Винсом — тяжёлым, тёмным, затуманенным, — как все сомнения едва не сгорели дотла. И от этого самого взгляда у него внутри сжалось что-то, а внизу болезненно дёрнулось, требуя большего. Винсент не мог больше оставаться спокойным, вся его привычная собранность и упрямство давно растаяли в жаре этих поцелуев и касаний. Он извивался под тяжестью Рона, чувствовал, как собственное тело предательски выдаёт его — всё там, внизу, пульсировало, набухало, становилось болезненно-чувствительным. Каждый вдох лишь обострял это ощущение, и с каждым движением он только сильнее осознавал, что насквозь мокрый, что ткань прилипает и натирает, будто дразня и без того изнурённую плоть. Он не выдержал. Тихий, жалобный звук вырвался из его груди, почти хныканье, от которого самому стало стыдно, но сдержаться было невозможно. Голос дрогнул, низко, прерывисто, и сорвался на шёпот: — Ро-он…~ Имя слетело с губ простонанным, влажным, тянущимся звуком. Он даже не пытался скрыть, как сильно сейчас его ломает — наоборот, взгляд его, чуть затуманенный, влажный от выступивших слёз желания, впился в Рона, умоляюще, почти отчаянно. Нижняя губа предательски выкатилась вперёд, дрожала едва заметно, придавая всему его виду что-то до безумия жалостливое, как у того, кто не выдерживает и просит, требует — не останавливайся. Ему казалось, что если Рон сейчас отстранился бы, оставил его вот так, на полпути — он просто сгорел бы, не вынес бы этого жара, этой нужды, разрывающей изнутри. В голове вертелась только одна мысль: пусть сорвёт, пусть снимет, пусть избавит от этой пытки одежды. От нетерпения у него даже слегка задрожали руки, зажатые в крепкой хватке. И именно в этот момент Рон услышал своё имя, произнесённое так. Простонанное, вытянутое, полное желания и… чего-то, от чего внутри всё перевернулось. Как будто это имя впервые зазвучало так, как он никогда даже не мог представить. Он будто подавился воздухом — вдохнул слишком резко, лёгкие сжались, а сердце гулко ударило в груди, отзываясь в висках. Лицо вспыхнуло жаром — не только щёки, но и уши, и шея. Даже взгляд дрогнул, сорвался, потерял на секунду уверенность. — …Ч-что?.. — едва хрипло сорвалось с его губ, но он понимал, что вопрос глупый, что Винс говорил не словами, а самим видом, голосом, всем телом. И от этого звука — собственного имени, произнесённого так, — внизу у него болезненно дёрнулось, натягивая и без того тесную ткань, будто до предела. Пульс ударил в пах, заставив его стиснуть зубы, чтобы не застонать в ответ. Он смотрел на Винса сверху вниз — и перед глазами стояла картина, которую он никогда не забудет: растрёпанный, горячий, с красными щёками, с приоткрытым ртом, со взглядом, в котором смешались стыд и просьба, — и с этой дрожащей, жалобной ноткой в голосе. И всё, что хотелось в этот момент Рону — это сдёрнуть с него всё до конца, впиться, прижать, сорвать последний остаток контроля, чтобы уже ничего не мешало, чтобы они были только друг для друга, до конца. Хватка на запястьях Винса непроизвольно усилилась, пальцы сжались крепче, словно Рон боялся, что если отпустит хоть на миг — всё рассыплется. Он сглотнул снова, ощущая вязкость во рту, и глухо, почти сдавленно, выдохнул: — Блядь… Винс… И сам удивился, насколько низко и сорвано это прозвучало. Рон замер буквально на секунду, потому что само имя, сорвавшееся с губ Винса, ещё звучало в его ушах, дрожало в груди, будто отзвуком. Он смотрел вниз — на это лицо, раскрасневшееся, влажное от желания, на приоткрытые губы, из которых вырвался этот простонанный звук. И от картины внутри всё закрутилось, дыхание перехватило так, что он на миг просто не мог вдохнуть. В горле пересохло, и он сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как во рту стало тесно, будто воздух больше не проходил. Пальцы его, всё ещё сжимавшие запястья Винса, непроизвольно сильнее вдавились в кожу, как будто боялся, что отпустит — и тот исчезнет. Винс внизу не выдерживал. Он извивался под ним, чувствуя каждое движение, каждую тяжесть, навалившуюся сверху. И от этой тяжести всё внутри будто сводило, клитор болезненно ныл, пульсируя с каждым толчком сердца. Мокро было настолько, что ткань насквозь прилипла к коже, натирала, тёрла, и это было мучительно — терпеть дальше стало невозможно. Его глаза слегка затуманились, но он всё равно продолжал смотреть прямо в Рона, не отводя взгляда. Губы дрожали, нижняя чуть выкатилась вперёд, он прикусил её, но жалобный стон всё равно прорвался. Глухо, надтреснуто, с мольбой, с отчаянием. И Рона это окончательно сбило. Он словно провалился в этот звук, в этот взгляд, в это тело под собой, — и всё внутри сжалось, заныло, разорвалось на куски от желания. Жар пошёл по ушам, по шее, по груди, и внизу стало настолько тесно, что он даже чуть согнулся, едва не зашипев от резкой боли в паху. Он приоткрыл рот, вдохнул резко и шумно, срываясь на хрип, и взгляд его, до того полон растерянности, вдруг стал другим — тяжёлым, резким, обжигающим. На миг между ними повисла густая тишина, только дыхание обоих слышалось — сбитое, горячее, рваное. И тогда Рон, словно потеряв последние остатки сдержанности, с рывком подался ближе, уткнувшись губами в шею Винса, жадно втянув запах его кожи, влажный, солоноватый. Пальцы дрожали от напряжения, от удерживаемой силы, оттого, что он с трудом держал себя, чтобы не сорваться сразу. А Винс, почувствовав, как его имя так отозвалось в Роне, только ещё сильнее выгнулся, задыхаясь, тихо хрипя от переполнявшего изнутри желания. Рон же продолжал удерживать его запястья над подушкой, наклонившись совсем близко к его лицу, настолько, что их дыхание смешивалось, и, тяжело переводя дух, прошептал хрипло, срывающимся голосом: — Ты даже не понимаешь… что делаешь со мной… И в этот момент казалось, что ещё одно слово, ещё один стон из уст Винса — и Рон полностью потеряет контроль. Винсент вцепился пальцами в простынь, напрягая руки, потому что Рон всё ещё держал его запястья, не позволяя пошевелиться. Это безысходное положение только сильнее заводило — он чувствовал себя полностью отданным ему, лишённым защиты, и внутри от этого щемило, а по позвоночнику пробегала горячая дрожь. Тело было таким чувствительным, что малейшее движение, малейшее касание становилось невыносимо сильным. Грудь Винса поднималась и опускалась часто, рвано, так, будто он бежал куда-то, хотя он просто лежал, зажатый под тяжёлым телом. Его глаза были наполовину прикрыты, ресницы дрожали, а в уголках блестела влага — то ли от усталости, то ли от того, что желание настолько захлестнуло, что даже слёзы выступали сами. Он глотнул воздух, зажмурился на миг и снова открыл глаза, посмотрев на Рона снизу, жалобно, почти умоляюще. — Ро-он… — снова сорвалось с его губ, тихо, протянуто, будто он был готов заплакать, если тот остановится. Этот звук разнёсся по телу Рона, как удар. Он замер, стиснув зубы так, что челюсть свело, и из его груди вырвался глухой стон, сорванный, полузвериный. Вены на шее вздулись, дыхание сбилось окончательно. Его глаза сверкнули — в них было столько невыдержанной страсти и огня, что взгляд стал почти диким. Он наклонился ближе, уткнувшись лбом в висок Винса, будто хотел на секунду спрятаться, спрятать то, что его переполняло, но не смог. Он чувствовал, как дрожит тело под ним, как оно выгибается, как ноги сжаты крепко, как дыхание Винса ломкое и горячее. Рон ослабил хватку, отпустил его запястья и, словно сам не замечая, скользнул ладонями вниз, по рукам, по плечам, задержавшись на груди. Пальцы вцепились в ткань рубашки, смяли её, будто не знали, что делать дальше — сорвать ли или держать, прижимая его сильнее. — Ты… чёрт, Винс, — прошептал он хрипло, так низко, что в груди у обоих отозвалось вибрацией. — Ты сводишь меня с ума. Винс, освободив руки, не стал упускать шанс. Он резко обхватил Рона за шею, притянув ближе, срываясь на жадный поцелуй, такой глубокий, что от него закружилась голова. Губы жгли, зубы цеплялись, языки сталкивались и скользили друг о друга, словно дрались за воздух. И чем больше они целовались, тем сильнее становилось ощущение, что этого всё равно мало. Их обоих трясло — жаром, жадностью, невозможностью насытиться. Рон чуть приподнялся, опёрся ладонью о подушку рядом с головой Винса, а другой рукой скользнул вниз, на талию, крепко прижав её, не позволяя извиваться слишком сильно. Винс, весь покрасневший, с затуманенным взглядом, всё ещё держал его за шею, пальцы дрожали, впиваясь в кожу. Он дышал тяжело, обрываясь на тихие стоны между поцелуями. Его грудь прерывисто вздымалась, а живот то и дело подрагивал от напряжения. И Рон, ощущая это, только сильнее заводился. Внизу у него уже болело от тесноты, от того, как штаны давили, и каждое движение Винса только усиливало это мучение. Он едва сдерживался, чтобы не сорвать с него одежду прямо сейчас. Их поцелуи становились всё резче, горячее, всё больше походили на отчаянную борьбу — будто они оба боролись не друг с другом, а с тем, что внутри рвалось наружу, с этим диким желанием, которое с каждой секундой только росло. И в какой-то момент Рон, оторвавшись на миг от его губ, посмотрел прямо в глаза Винсу. Его зрачки были расширены так, что едва ли видно было голубизну, взгляд был пьяный, тяжёлый, а дыхание — рваное, как у загнанного зверя. — Если я продолжу… — выдохнул он едва слышно, так близко, что губы скользнули по губам Винса. — Я уже не остановлюсь… А Винс, вся кожа которого горела, а тело дрожало от переизбытка, только чуть выгнулся к нему навстречу, словно подталкивая, и хрипло прошептал, едва слышно, но с такой жгучей мольбой, что у Рона перехватило дыхание: — И не останавливайся. Рон почти не дышал, когда губами жадно приник к нежной коже на шее Винса. Его поцелуи были горячими, влажными, такими голодными, будто он боялся, что если оторвётся хоть на секунду — всё исчезнет. Он оставлял мокрые следы, кусал кожу, втягивал её в себя, оставляя красные пятна, которые тут же превращались в отметины, в доказательства того, что он прикоснулся именно здесь. Винс стонал тихо, но отчётливо, каждый его звук отдавался в груди Рона и внизу живота тугой болью. Его руки дрожали, обнимали за шею всё крепче, а пальцы скользили к затылку, перебирая там волосы, будто успокаивая и подталкивая одновременно. Его спина выгибалась сама собой, шея откидывалась назад, открываясь навстречу — и это было так доверчиво и так развратно одновременно, что у Рона кружилась голова. Он двигался ниже, к плечам, к ключицам, оставляя влажные, нетерпеливые поцелуи, то кусая, то втягивая кожу, чувствуя, как под его губами бешено колотится сердце Винса. Сорвав дыхание, Рон уже сам не заметил, как пальцы дёрнулись сильнее, как ткань рубашки затрещала — верхние пуговицы с глухим звуком отлетели, оставив грудь полуоткрытой. — Чёрт… — пробормотал Рон, но Винс только тихо, жалобно застонал, выгибаясь ближе и прижимая его к себе, будто умоляя не останавливаться. Это подстегнуло ещё сильнее. Рон, чувствуя, как кровь стучит в висках, осмелел. Его губы скользнули ниже, к груди, и он на секунду задержался, втягивая в себя дрожащую кожу прямо над сердцем. Слышал, как дыхание Винса сбивается, как стон рвётся, срывается, гаснет и снова возвращается. Его ладонь скользнула по талии, сжала её крепко, а другой рукой он осторожно, но твёрдо держал его за бока. Живот, мягкий, гладкий, чуть вздрагивающий от каждого поцелуя, был для него чем-то новым — Рон не мог оторваться, он целовал его медленно, будто пробуя на вкус, чувствуя, как мышцы под кожей то напрягаются, то снова расслабляются. Он сглотнул, дыхание стало тяжелее, а внутри разгоралось чувство, почти дикое. Его пальцы скользнули ниже, к резинке шортов, и он задержался, словно на мгновение замялся, но затем решительно потянул вниз. Материя поддалась, и он стянул её вместе с бельём. В этот момент уши его стали такими красными, что будто горели, а щеки всё ещё пылали, но смущение уже было не тем, что вначале. Оно переплеталось с жадностью, с огнём, от которого внизу теснило и пульсировало до боли. Винс тихо всхлипнул, запрокинув голову, зажмурившись от нахлынувшего ощущения. Его дыхание оборвалось, грудь резко вздохнула, а бёдра дёрнулись навстречу — он был полностью обнажён, пульсировал весь, от желания, от напряжения. Он чувствовал, как каждая клеточка тела кричала о том, что он уже не выдерживает. Рон, сжав его талию, смотрел вниз, и от этого вида у него внутри будто всё оборвалось. Он сглотнул вязко, гулко, чувствуя, как горло пересохло. Его зрачки расширились ещё сильнее, и дыхание стало совсем неровным, почти судорожным. Он не отводил взгляда, ладонь всё крепче держала Винса за бедро, большой палец нервно гладил кожу, пока его губы опускались всё ниже, оставляя следы, горячие и нетерпеливые. Рон замер буквально на долю секунды, прежде чем решиться опуститься ниже. Его дыхание обжигало кожу Винса, а взгляд был прикован к самому запретному месту, так близко и так манящему. В горле пересохло, но он всё равно сглотнул густую слюну, будто сам собирался вкусить что-то, о чём только фантазировал, но никогда не смел попробовать. Он коснулся губами осторожно, почти робко, словно проверяя, не ошибается ли, не делает ли чего лишнего. Кончик языка едва скользнул по влажной коже, а Рон в это время буквально прожигал глазами лицо Винса, ловя каждое его движение, каждый вздох. Ему было важно понять — правильно ли, не отталкивает ли это, или наоборот. Винсент застонал — тихо, протяжно, и его бёдра чуть дёрнулись навстречу, как будто само тело требовало большего. Этот стон разнёсся по голове Рона, отозвался внизу живота тяжёлым ударом, и он, затаив дыхание, чуть крепче сжал бедра ладонями. Они были такие горячие, плотные, живые под его пальцами, что Рон не мог удержаться и провёл большими пальцами вдоль внутренней стороны, ощущая, как подрагивает кожа. Он медленно, всё ещё осторожно, приник губами сильнее, обводя мягкими, неуверенными движениями, словно пробуя вкус этого запретного фрукта. Тепло, влажность, сладость — всё это кружило голову. Он не мог оторваться, хотя сердце колотилось так, что казалось, оно вырвется наружу. Реакция Винса была слишком явной: дыхание сбивалось, он то выгибался ближе, то едва не зажимал колени, но руки Рона не давали этому случиться. Тогда Рон собрался с силами и осторожно, почти трепетно, большими пальцами раздвинул складки в стороны, открывая перед собой крошечный, уже налитый чувствительностью клитор. Губы его дрогнули от одного вида, уши горели, а взгляд невольно застыл, будто он впервые видел нечто настолько притягательное. Он наклонился ближе, дыхание коснулось влажной кожи, и в этот момент Рон снова сглотнул вязко, тяжело. Его собственный член ныл, туго упираясь в ткань штанов, больно пульсировал, но он не смел отвлечься. Он прижался губами к клитору Винса чуть увереннее, задержался, затем кончиком языка осторожно скользнул по нему, будто проверяя, не будет ли слишком. Винс всхлипнул, голова его откинулась на подушку, губы приоткрылись, а взгляд на мгновение закатился — и этого хватило, чтобы Рон осмелел окончательно. Он начал действовать чуть смелее: то водил языком кругами, то осторожно втягивал в себя, прикусывал, прислушиваясь к каждому стону, к каждому дёрнувшемуся движению тела. Его ладони крепче держали бёдра, но пальцы иногда дрожали от напряжения и желания. В какой-то момент он оторвался лишь затем, чтобы посмотреть — и вид был такой, что у него перехватило дыхание. Влажная, пульсирующая промежность Винса блестела от его слюны и собственной влаги, вся разгорячённая, живая, будто сама тянулась к его губам. Рон буквально застыл, широко распахнув глаза, и чувствовал, что ещё миг — и он просто потеряет контроль. Он шумно вдохнул, язык у него пересох, и снова наклонился вниз, уже без робости. Губы плотно прижались к чувствительному месту, язык работал увереннее, жаднее, а сам он дышал хрипло, шумно, будто задыхаясь. Его собственное тело стонало вместе с Винсом — от каждого его вскрика, от того, как бёдра пытались приподняться, как пальцы Винса судорожно сжимали простыню. Рон был весь там, полностью, и с каждой секундой действовал всё смелее, забывая о том, что делает это впервые, и ориентируясь только на то, как отчаянно и сладко реагировал Винс. Рон совсем потерял ощущение времени. Всё вокруг будто размывалось, остались только он и Винс — горячий, трепещущий, податливый. Каждый его стон, каждый вздох бил по телу Рона сильнее любых заклинаний. Он уже не думал, что правильно, а что нет — действовал так, как подсказывало собственное желание и безумная жажда прикосновений. Иногда, отрываясь от клитора, он проводил языком ниже — медленно, влажно, настойчиво, пока не добирался до самого входа во влагалище. Тонкий, напряжённый, он дрожал перед ним, и Рон с каким-то почти суеверным восторгом позволял себе скользнуть внутрь кончиком языка. В первый момент его словно ударило жаром — там было так горячо, так плотно, что у него перехватило дыхание. Он застонал сам, уткнувшись лицом в Винса, вжимаясь глубже, чувствуя, как его язык обволакивает это тесное, пульсирующее тепло. Рон жадно елозил языком, пробуя как можно глубже, пробуя каждый миллиметр, вдыхая этот вкус — солоновато-сладкий, густой, настолько интимный, что у него самого всё внутри сжималось. Он будто сходил с ума от осознания, что это он довёл Винса до такого: его язык, его губы заставляли того стонать, всхлипывать, выгибаться, хвататься пальцами за простыню, а иногда — тихо, почти жалобно, тянуться руками к нему, будто боясь, что Рон остановится. — Ро-он… — голос Винса дрожал, прерывался, срывался на всхлипы. Иногда это было похоже на молитву, иногда — на отчаянную просьбу, но каждый раз его имя звучало так сладко, что у Рона подкашивались ноги, а член готов был разорвать штаны от напряжения. Он был пьян этим звуком, этим вкусом. Его губы снова и снова находили клитор, он втягивал его в рот, ласкал, а потом вновь возвращался языком к нежному входу, погружался внутрь, облизывал каждую складочку, жадно втягивая в себя его вкус. Уши горели, лицо пылало, дыхание срывалось, но он не мог и не хотел останавливаться. Каждый раз, когда Винс стонал громче, когда его тело дёргалось, Рон чувствовал, как гордость разливается внутри него: это сделал он. Это он заставил его закусить губу, это он довёл до того, что глаза увлажнились от наслаждения, это он был причиной того, что Винс тянулся к нему, почти рыдая от сладости, и повторял его имя снова и снова. Рон буквально наслаждался каждой секундой. Его ладони держали бёдра Винса крепко, иногда пальцы вжимались так, что наверняка оставят красные следы, но отпускать он не смел. Он чувствовал, как мышцы под его руками дёргаются, как всё тело подрагивает в ритме его движений. Он срывался сам — дышал громко, жадно, втягивая в лёгкие запах Винса, наполняясь им до дрожи. И чем больше он слышал эти стоны, эти хриплые просьбы «не останавливайся», тем сильнее сжимался его собственный живот, тем труднее становилось держать себя в руках. Но он упивался этим чувством: что именно он, не кто-то другой, а он способен довести Винсента до такого состояния — растерянного, горячего, трепещущего, красивого до невозможности. Рон чувствовал себя на вершине — и всё же внизу, на коленях, перед ним, отдавая всего себя, чтобы услышать ещё один стон, ещё одно шептание своего имени. Уизли чувствовал, что уже не справляется сам с собой. Каждое движение языка, каждый всхлип Винса отзывался у него внизу такой невыносимой болью и сладким напряжением, что голова кружилась, а сердце будто пыталось пробить грудь. В паху тесно, слишком тесно — ткань штанов не давала дышать, и он ощущал, что ещё немного и просто сойдёт с ума. Он не прекращал, напротив — двигался смелее, жёстче, втягивал в рот чувствительный клитор, языком скользил глубже, вылизывая каждую складку, чувствуя, как мышцы Винса дёргаются всё чаще. Ладонь его крепко сжимала бедро, горячее, влажное от испарины, он ощущал дрожь, пробегающую по нему. Но вторую ладонь он всё же убрал, с трудом отрываясь от этого жара, и повёл её к собственной промежности. Пальцы дёрнулись, зацепили пояс штанов, дёрнули вниз, и он чуть сжал зубы, когда, наконец, обнажил свой член. Горячий, налитый, пульсирующий так, что казалось, он взорвётся прямо сейчас. Он выдохнул сквозь зубы, не отрывая взгляда от лица Винса, и обхватил себя ладонью. Первое же движение заставило его застонать. Тихо, глухо, прямо в нежное тепло Винса. Его рука двигалась по стволу неловко, сбивчиво, но жадно — он словно боялся отпустить хоть на секунду, будто если перестанет, просто сгорит от этого нарастающего огня. Каждый толчок ладони по его члену будто откликался внизу живота, а когда он в этот же момент продолжал языком разрывать Винса на части, ощущения сливались в один бесконечный поток. Винс стонал громче, бёдра его подрагивали, он то тянулся ближе, то сам пытался отстраниться от слишком сильной чувствительности, но Рон держал крепко — одной рукой прижимая его к себе, второй дроча себя всё быстрее. Он буквально пожирал Винса взглядом снизу вверх: глаза полузакрытые, губы прикушены, волосы липнут к вискам, дыхание сбивчивое, прерывистое. Он был прекрасен, до боли, и именно это сводило Рона окончательно с ума. Его язык всё глубже прорывался внутрь, снова и снова скользил к самому входу, потом резко возвращался к клитору, втягивал его в рот, целовал, посасывал, и каждый такой рывок вызывал у Винса дрожь во всём теле. Рон чувствовал, как под ладонью, держащей бедро, мышцы ходят ходуном, как всё напряжено и близко. И это только заводило ещё сильнее. Он уже почти не различал собственные стоны от стонов Винса — всё сливалось в единый, вязкий, сладкий шум. Его ладонь на члене двигалась быстрее, сильнее, скользя по влажной головке, по венам, пульсирующим так яростно. Он жёстко, почти судорожно дрочил себя, не переставая работать языком у Винса. Каждый взгляд снизу вверх обжигал его изнутри: красные щёки, губы Винса, открывающиеся в стоне, глаза, полные влаги и огня — всё это врезалось в Рона так, что казалось, он больше не выдержит. Его охватывала дикая смесь гордости, желания и безумного наслаждения от того, что они оба доходят до предела, и именно он держит в руках контроль над этим моментом. Его дыхание сбилось окончательно, сердце грохотало так громко, что он едва слышал собственные стоны. Но останавливаться он не собирался — наоборот, прижимался ближе, елозил языком жаднее, дрочил себя быстрее, чувствуя, что вот-вот и сам сорвётся. Рон чувствовал, что всё ближе — каждое движение языка отзывалось в теле Винса всё сильнее, всё острее. Его бедра дрожали, сводило напряжением мышцы живота, руки то цеплялись за простынь, то тянулись к его волосам, пальцы сжимали рыжие пряди почти до боли, и именно это сводило Рона с ума ещё больше. Он видел, слышал, чувствовал — как Винс уже почти не контролирует себя, как его тело готово сорваться в последний рывок. Он втягивал в рот чувствительный клитор жаднее, играя языком всё быстрее и сильнее, губами прижимаясь, чуть посасывая, снова и снова доводя его до этой грани. И в какой-то миг он ощутил, как Винс напрягся всем телом, выгнувшись, как его бёдра с силой прижались к его лицу, не отпуская. — Р-рон!.. — сорвалось с его губ. Протяжно, сладко, с таким надрывом, что Рон замер на секунду, будто удар током прошёл по его телу. Его имя прозвучало так красиво, так глубоко, что у него внутри всё сжалось, сердце пропустило удар. Винс захлебнулся в стоне, громком, прерывистом, почти жалобном от сладости. Его пальцы дёрнулись, вцепились крепче в волосы Рона, тело выгнулось, напряглось, а потом затряслось мелкой дрожью. Его оргазм был ярким, стремительным, он буквально утонул в нём, теряя дыхание, задыхаясь в каждом новом всхлипе и стоне. Его мышцы сжимались, внутренности пульсировали, и Рон чувствовал это каждой клеточкой своего языка, каждой секундой прикосновения. И именно в этот момент, наблюдая снизу, слыша своё имя в его губах, ощущая, как горячо и влажно внутри, Рон сам сорвался. Его рука на члене сжалась судорожно, движения стали быстрыми, неровными, жадными. И уже через секунду он застонал в живот Винсу, низко, глухо, словно что-то вырвалось изнутри без возможности остановить. Он кончил сильно, резко, горячая сперма вырвалась наружу толчками, заливая его ладонь, живот, стекающая вниз, и простыни. Он зажмурился, дрожа всем телом, сжимая крепко бедро Винса, будто боялся отпустить. Каждое сокращение отзывалось внизу живота сладкой болью, и он буквально не мог дышать от силы накрывшего оргазма. Несколько долгих секунд они оба были словно в невесомости — Винс, тяжело и прерывисто стонущий, сгорбившийся, дрожащий под волнами удовольствия, и Рон, всё ещё прижавшийся лицом к его интиму, с рукой на собственном члене, тяжело выдыхавший сквозь зубы. Он поднял взгляд на Винса, медленно, снизу вверх. Его щеки пылали, уши были красные, а в глазах блестело что-то новое — смесь восторга, усталости и почти детской гордости. И в этот момент Рон понял: ничего красивее, чем видеть Винса таким, просто не существует. Грудь Винсента вздымалась часто и судорожно, будто после бега на длинную дистанцию, будто лёгкие горели огнём изнутри. Голова его сама запрокинулась на подушку, волосы прилипли к вискам, влажные от пота, дыхание сбивалось и превращалось в прерывистые всхлипы и выдохи. Он чувствовал, как всё его тело до сих пор дрожит мелкой дрожью, бёдра подрагивают сами собой, а внизу каждый нерв всё ещё пульсирует, отдаваясь сладкой, почти болезненной послеоргазменной чувствительностью. Губы, сухие и чуть прикушенные, дрогнули, и он едва слышно, сиплым шёпотом, сорванным голосом, произнёс, прерываясь на каждом слове, как будто сам не верил, что может это сказать: — Я… я… о боже… у-у меня… никогда… не… не было такого… оргазма… чёрт… Каждое слово давалось ему с трудом, будто язык не слушался, будто даже говорить было слишком много для организма, который до сих пор плавал в сладкой, вязкой эйфории. Веки опущены, взгляд блуждал, и только где-то на границе сознания мелькало отчётливое понимание: это был не просто оргазм. Это было что-то другое, новое, такое, чего он не испытывал никогда. Да, он и раньше сам доводил себя — по привычке, по надобности, иногда с отчаянным желанием. Но ни разу… ни разу это не было так. Никогда после не оставалось такого ощущения пустоты в груди, одновременно переполненной теплом; никогда тело не обмякало настолько, будто кости стали мягкими, а сердце билось так быстро, будто пыталось вырваться наружу. И ведь это сделал Рон. Рон Уизли. Рыжий, наивный, с вечно горящими ушами, смущённый, но в то же время такой жадный и жаждущий его. Мысль эта полоснула его резким осознанием: именно он довёл Винса до состояния, когда трудно дышать, когда слова сбиваются в кашу, когда каждый нерв будто обнажён. Одним только языком. Одним только желанием подарить ему удовольствие. Где-то глубоко внутри зародилось острое, почти болезненное чувство — желание, чтобы так было всегда. Чтобы Рон не ушёл, не отвернулся, не достался никому другому. Хочется спрятать его, удержать рядом, прижать так крепко, чтобы никто и никогда не смог отобрать. Хочется присвоить его себе, целиком, до последней черточки, до последнего взгляда. И в ту же секунду он сам испугался собственных мыслей. Слишком резко, слишком сильно, за гранью того, что можно назвать нормальным. Он даже моргнул, отгоняя наваждение, заставляя себя выдохнуть глубже, будто стряхнуть с себя это. «Нет… нельзя… это ненормально…» — мелькнуло в голове, и он чуть сжал простынь под пальцами, заставляя себя вернуться к реальности. Но дрожь в теле не отпускала, и мысль о том, что именно Рон вызвал в нём это чувство, всё равно осталась, цепко, как крючок в сердце. Рон же всё ещё лежал между его бёдер, тяжело дыша, с влажными губами и горящим лицом, и смотрел на Винса снизу вверх так, будто не верил в то, что только что сделал. Грудь рыжего вздымалась часто, плечи дрожали, а рука, которой он держал себя, всё ещё была испачкана тёплой спермой, что тянулась тонкой нитью к его животу. Он будто сам не понимал, что произошло — то ли ошарашен тем, как сильно и резко кончил, то ли тем, что смог довести Винса до такого состояния. Винсент лежал на спине, раскинувшись, словно только что прошёл через испытание, из которого вышел выжатым до последней капли. Его бёдра до сих пор дрожали мелкой дрожью, мышцы живота подрагивали, словно от слишком сильного напряжения. Щёки горели, виски были влажные от пота, губы приоткрыты и слегка подрагивали, а дыхание сбивалось так, будто он только что вынырнул из-под воды. Голос хрипел, когда он пытался хоть что-то сказать, и лишь с третьей попытки из уст вырвалось сиплое: — Чёрт… Рон… Он перевёл взгляд вниз, на того, кто только что сделал с ним нечто невозможное. И то, что он увидел — смятение, растерянность, но одновременно и гордость, и восторг в глазах Рона — заставило его сердце пропустить удар. Словно не он, а сам Уизли в этот момент был уязвимым. Слишком искренним, слишком настоящим. И от этого внутри Винса снова закололо, снова сжалось в груди. Хочется протянуть руки, дотянуться, притянуть к себе, чтобы этот взгляд был направлен только на него. Никогда раньше он не чувствовал такого — чтобы после оргазма хотелось не оттолкнуть, не закрыться, а наоборот — прижать, удержать, накрыть своим телом, не отпустить. Он поднял одну руку и почти машинально провёл пальцами по рыжим, растрёпанным волосам Рона, чувствуя, как они влажные на кончиках. Погладил его по затылку, задержавшись чуть дольше, чем стоило бы, и сам удивился дрожи в собственных пальцах. — Я… — голос снова дрогнул, и он замолк, глядя на него, не в силах подобрать слова. В голове клубилось тысяча мыслей. «Что ты со мной сделал? Почему именно ты? Почему это так хорошо?..» Но ни одна не могла слететь с языка. Слишком интимно, слишком страшно — признать, что это именно он, Рон, довёл его до такого. Рыжий же всё так же молчал. Его глаза — чуть расширенные, влажные, до конца не верящие — скользили по лицу Винса, по его губам, по вспыхнувшему румянцу. Он словно пытался запомнить его в этот момент — без маски, без колкостей, без привычной уверенности. Настоящего. Между ними повисла тягучая, вязкая тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием обоих. В этой тишине Винс чувствовал, как странно и пугающе уютно быть вот так — голым, разгорячённым, обессиленным, но рядом с ним. И как хочется, до боли, чтобы это не закончилось, чтобы Рон остался здесь. Чтобы это был не случай, не ошибка, а что-то большее. Но стоило этой мысли пробиться сквозь его сознание, он тут же сжал зубы, выдохнул и чуть отвернул голову, будто стыдясь самого себя. Слишком опасно. Слишком глубоко. Слишком много. А Рон… всё ещё не отводил взгляда. Рон опёрся руками по обе стороны от плеч Винса, наклонившись так близко, что его рыжие волосы почти касались щёк Винсента. Горячее дыхание обжигало губы и кожу, а расстояние между их лицами было настолько ничтожным, что казалось — ещё миг, и они сольются в поцелуе. В этот же момент Винс резко втянул воздух сквозь зубы — головка члена Рона, совершенно случайно, но так ощутимо, упёрлась в его горячее, влажное лоно, скользнула по чувствительной плоти, заставив всё его тело отозваться дрожью, будто слабым током пробежалось снизу вверх. Зрачки Винса дрогнули, он закусил нижнюю губу, пытаясь хоть как-то удержать себя в руках, но внутри уже всё пылало. Сердце колотилось так, что слышалось в висках, а дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, почти жалобные выдохи. Рон же… смотрел прямо в его глаза. Его голубые глаза, обычно немного растерянные и смешливые, в этот момент были полны такой серьёзности и силы, что у Винса сердце будто перевернулось. Он говорил низко, тихо, будто из самой глубины груди, и от этих слов пробирало до костей: — Прошу… будь моим. Я… Он запнулся, будто боялся, что скажет не то, что испортит момент, и замер, всё так же глядя в его зелёные глаза. Пальцы на простыне возле плеч Винса чуть дрогнули, словно хотелось вцепиться, удержать, но он сдержался. Несколько секунд молчания, и вот снова, чуть тише, но твёрдо, с нажимом: — Я хочу, чтобы ты кончал только от меня. От моего языка… члена… губ — неважно. Чтобы каждый твой стон, каждый выдох был из-за меня. Я хочу… чтобы ты был полностью мой. Эти слова прозвучали почти как клятва. Слишком прямые, слишком открытые, слишком… безумные, и оттого ещё более опасные. Винсент под ним залился краской до самых ушей. Грудь его поднималась быстро, как будто он бежал, а не лежал распластанным под Роном. Губы плотно поджаты, но это не помогало скрыть, как они дрожат. Он не знал, что сказать, не знал, как ответить. В голове вихрем носились мысли: «Он что, серьёзно? Это… шутка? Или… он действительно… хочет этого?» Но сердце билось так, будто уже знало ответ. Его тело предало его первым. Стоило Рону произнести эти слова, как между ног Винса снова всё потеплело, потекло — предательски, сладко, липко. Возбуждение нахлынуло с новой силой, так резко, что он сам застонал тихо, едва слышно, прикрыв рот ладонью, будто хотел заглушить звук. Но Рон услышал. И его глаза в тот же миг вспыхнули ещё ярче, жаднее. Винс понимал — это ненормально. Всё происходящее между ними давно перешло за грань обычной похоти, за грань того, что можно объяснить. Это было похоже на безумие. На то, что сожрёт их обоих, если дать волю. Но при этом… он никогда ещё не чувствовал себя настолько живым. Настолько желанным. Настолько… настоящим. Рон не отводил взгляда. Он словно прожигал его изнутри, держал его в клетке из своих слов, из своих рук, из этого взгляда. И Винс, чувствуя, как дрожь внизу становится всё сильнее, понимал: стоит ему только кивнуть, вымолвить хоть одно слово, и всё изменится. Навсегда. Он открыл рот, но вместо ответа лишь сорвался тяжёлый, прерывистый стон. Его глаза затуманились, ресницы дрожали, и всё, что он смог — это вцепиться пальцами в плечи Рона, будто цеплялся за единственное, что сейчас удерживает его на месте. Винсент, всё ещё красный, с влажным блеском в глазах, с трудом собрал остатки воли, чтобы хоть как-то остановить этот поток слов, этот огонь, который Рон только что вылил ему прямо в душу. Он сглотнул, пытаясь отдышаться, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Его пальцы всё ещё держали плечи Рона, но теперь уже не только чтобы прижать ближе, а чтобы немного оттолкнуть — как будто требовалась хоть какая-то передышка. — П-подожди, Рон… — голос сорвался на хрип, и сам Винс от этого звука вздрогнул, но всё же продолжил, торопясь, сбивчиво: — Ты… ты сам понял, что сказал? А… а как же Гермиона? Ты… ты столько всего мне про неё рассказывал… столько раз… А сейчас ты говоришь такое… мне? Его взгляд метался — то на лицо Рона, то в сторону, будто он искал выход, но каждая клеточка его тела всё равно тянулась к нему. Грудь сдавило тревогой, дыхание сбивалось ещё сильнее, и слова, слетающие с губ, звучали не только как протест, но и как отчаянная попытка защитить себя: — Ты… ты шутишь?.. Скажи, что это шутка… Винс говорил всё быстрее, и в каждом его слове звучал нервный надрыв. Он не знал, чего боится сильнее: услышать подтверждение, что Рон действительно серьёзен, или то, что всё это правда окажется дурной, жестокой шуткой. Но Рональд даже не дал ему договорить. Рыжий, глядя прямо в его глаза, вдруг резко подался вперёд, будто больше не собирался слушать ни одного сомнительного слова. Его ладони, до этого опиравшиеся по бокам от плеч Винса, сжались сильнее, будто он вбивал гвозди в матрас, и в следующее мгновение он накрыл губы Винса своим поцелуем. Не мягким. Не осторожным. А жадным, почти диким, будто у него вырвали последнюю возможность и он схватил её обеими руками. Губы Рона прижались к его так сильно, что Винс едва не застонал в тот же миг. Язык ворвался в рот настойчиво, требовательно, словно выжигал собой все сомнения, всю нервозность, всё, что Винс пытался выговорить. Его слова оборвались на полуслове, превратившись в глухой стон, заглушённый ртом Рона. Винс хотел было оттолкнуть его — хотя бы из принципа, хотя бы ради того, чтобы прояснить… но пальцы сами дрогнули, сжались сильнее на его плечах, и вместо отталкивания притянули его ближе. Сердце билось так, что казалось, оно вот-вот вырвется наружу. Поцелуй был горячим, влажным, с тихими жадными звуками, от которых по спине Винса пробегала дрожь. Рон словно пил его дыхание, утопал в нём, и Винс чувствовал, что сопротивление тает. Каждое новое касание губ, каждый толчок языка внутри рта стирали его протесты, заменяя их на сладкую, невыносимую слабость. Рон не позволял ему вымолвить ни слова. В этом поцелуе он сказал всё сам: «Нет, это не шутка. Нет, я не передумаю. И да — я хочу именно тебя». А Винс, задыхаясь под этим напором, с закрытыми глазами и пылающей кожей, вдруг поймал себя на мысли, что не хочет больше слышать ответов. Не хочет логики, не хочет думать о Гермионе, о правильном или неправильном. Всё, что он хотел в этот момент — это ещё этого поцелуя, ещё этой силы, этой жадности, от которой внутри него всё плавилось. Он приоткрыл губы шире, отвечая — пусть неуверенно, но отчаянно, поддавшись, впуская его ещё глубже. И в этот миг весь мир будто исчез — остались только горячие губы Рона, его дыхание, его вес сверху и его руки, что держали его так, словно он никогда не позволит Винсу выскользнуть. Губы Рона жадно продолжали терзать Винса — сначала рот, теперь нежную кожу на его шее, туда, где бешено билась жилка, выдавая каждое его дыхание, каждый прерывистый толчок сердца. Рон жёг его прикосновениями, одновременно уверенными и отчаянными, словно боялся отпустить хоть на миг. Внизу же его движения становились всё более явственными. Рыжий, не прерывая поцелуев, не отпуская Винса из крепкой клетки своих рук, чуть сдвинул бёдра, и горячая, налитая головка его члена коснулась влажного, трепещущего входа. Скользнула по нему, обводя, будто нарочно дразня, заставляя Винса вздрогнуть всем телом. Тот зажмурился, пальцы инстинктивно вцепились в плечи Рона — до белых костяшек. Горячее дыхание сорвалось с его губ коротким всхлипом, когда Рон надавил чуть сильнее, медленно раздвигая его. Первый толчок внутрь был ощутимым, резким — и Винс выдохнул болезненно, откинув голову назад, губы разомкнулись в протяжном, прерванном стоне. Его спина выгнулась дугой, будто сама тянулась навстречу, но мышцы сжались так сильно, что каждое продвижение Рона давалось с трудом. — Тш-ш… — выдохнул тот почти в губы, отрываясь на миг, но тут же приникая к его шее, целуя, кусая, успокаивая. Губы Рона ловили каждую ноту его стонов, каждый дрожащий вздох. Он прижимался плотнее, будто хотел телом заглушить боль, отвлечь, заменить её другим чувством. И двигался медленно. Очень медленно. Миллиметр за миллиметром продвигаясь глубже, пока Винс под ним дрожал, сжимая простыню под пальцами, запрокинув голову так, что шея открылась полностью. Рон воспользовался этим, осыпая её поцелуями, чуть прикусывая, выжидая каждую секунду, пока тело Винса привыкнет к нему. — Ты справишься, — шептал он горячо прямо в кожу, губами прикасаясь к дрожащему кадыку, к влажной от пота линии ключицы. — Я с тобой. Расслабься, любимый… Слово «любимый» вырвалось у него само — тихо, почти срываясь, но в тот момент оно прозвучало громче любых других признаний. Винс прикусил губу, сдавленно застонал, но тело его постепенно уступало. Жаркое, скользкое внутри, оно медленно принимало Рона всё глубже. Сначала жгло, разрывая каждую жилку, но в этот же миг вместе с болью появлялось и то самое чувство наполненности, чего-то невероятно интимного, от чего внизу подрагивали мышцы, а из груди вырывались новые стоны. Рон обнял его крепче, прижавшись всем телом, губами снова накрыл его губы, целуя теперь мягче, но так глубоко, что дыхание снова смешалось в одно. Его бедра продвинулись ещё дальше, почти полностью сливая их воедино, и Винс, задыхаясь, уже не понимал, что перевешивает — боль или охватывающее его дикое, жаркое желание. Каждый новый сантиметр внутри казался испытанием и блаженством одновременно. И с каждым поцелуем, с каждым движением Рона эта грань между болью и наслаждением таяла, оставляя только одно — ощущение, что он больше никогда не отпустит этого рыжего. Тело Винса дрожало мелкой, едва заметной дрожью, словно каждая мышца в нём одновременно сопротивлялась и тянулась навстречу. Его дыхание сбивалось, грудь тяжело поднималась и опускалась, а пальцы впивались в плечи Рона, будто только за это он мог удержаться в реальности, не сорваться, не исчезнуть в том огненном урагане ощущений, что рвал его изнутри. Рон всё так же медленно, терпеливо, сдержанно продвигался глубже, каждый толчок вперёд заставлял Винса всхлипывать, запрокидывать голову назад, открываясь полностью, без остатка. По коже стекали капли пота, волосы прилипли к вискам, губы покраснели и припухли от их поцелуев. Он чувствовал, как горячее, пульсирующее внутри чужое тело раздвигает его, наполняет, от чего сначала жгло, ломало, но с каждым движением боль растворялась, превращаясь в гулкое, почти сладкое чувство, от которого внизу начинало подрагивать. Винс сдавленно простонал, едва слышно, прерываясь дыханием: — Р-рон… И тут же зажал губы, будто боялся услышать самого себя. Рыжий наклонился ближе, так что его горячее дыхание обжигало лицо Винса, и прижался к его щеке, к губам, к виску, снова и снова оставляя быстрые поцелуи. Его руки держали крепко, одна упиралась в простыню рядом с головой, вторая скользнула по боку Винса, обхватила его талию, прижала сильнее к себе. Когда Рон вошёл глубже, почти полностью, Винс вскинулся, выгнувшись дугой, словно тело не выдержало, и из его груди вырвался протяжный стон, уже не сдержанный, полный и боли, и накатившего, горячего наслаждения. Его бёдра невольно дрогнули, подались навстречу, принимая, хотя секунду назад он сам не знал, как выдержит это. Каждое движение Рона было медленным, осознанным, наполненным, как будто он боялся сломать, боялся спешить. Он снова и снова приникал губами к Винсу, целуя то рот, то шею, то скулу, и каждый раз его горячие поцелуи отвлекали, помогали пережить жгучие волны, которые прокатывались по телу. Дыхание Винса становилось всё более сбивчивым, губы то открывались в стонах, то прикусывались, а его глаза блестели, полуприкрытые, но каждый раз, когда взгляд встречался с Роном, внутри будто вспыхивало ещё сильнее. И в какой-то момент Винс почувствовал, что жгучая боль, что жила внизу всё это время, отступила, растворилась, и её место заняло новое ощущение — тяжёлое, пульсирующее, сладостное, от которого его дыхание стало чаще, а тело — податливее. Его бедра уже не только принимали — они начали двигаться сами, чуть, робко, но всё же навстречу Рону, и от этого внутри с новой силой пронеслась волна удовольствия, заставив Винса застонать глубже, хриплее, чем прежде. Рон, всё ещё тяжело дыша, словно сам с трудом справляясь с нахлынувшей волной ощущений, медленно выпрямился, отрываясь грудью от тела Винса. Его горячая ладонь скользнула по вспотевшему лбу, зачесывая влажные рыжие пряди назад, открывая лицо, чтобы видеть перед собой каждую деталь, каждое движение того, кто сейчас лежал под ним. Винс раскинулся на простынях, будто сам себя предал во власть Уизли. Его грудь поднималась часто и резко, губы были чуть приоткрыты, щеки горели, кожа блестела от мелких капелек пота. Одна рука крепко держала простыню, будто в этой хватке он искал хоть какое-то спасение, а вторая — безвольно вытянулась рядом с головой, согнутая в локте и прижатая к подушке, чуть сжимая её между пальцами. Голова повернута чуть в сторону, ресницы дрожат, веки прикрыты, но взгляд цепко, отчаянно держался за Рона, будто только в этом взгляде было всё, что связывало его с реальностью. И от этого образа у Рона внутри что-то оборвалось. Его член, всё ещё глубоко сидящий в Винсе, от одного этого вида дёрнулся, пульсируя, будто отзываясь на невысказанные чувства и желания. Рыжий шумно выдохнул, стиснув зубы, и, будто не выдержав, опустил ладонь на талию Винса, прижал его крепче к себе, а второй рукой решительно развёл его бедро шире, вдавив в мягкую ткань постели, полностью раскрывая перед собой. Опустив взгляд вниз, Рон задержал дыхание — вид того, как его член медленно выходит из влажного, горячего нутра Винса, а потом снова до конца входит внутрь, был настолько сводящим с ума, что сердце пропустило удар. Он замер на секунду, тяжело сглотнув, но потом начал двигаться медленно, размеренно, будто смакуя каждый миг. Каждое его движение было длинным и полным: он почти выходил полностью, оставляя лишь головку внутри, и тут же плавно, но решительно входил обратно, заполняя до конца. От этого Винс каждый раз вздрагивал, его тело подрагивало под руками Рона, а грудь срывалась на короткие, захлёбывающиеся вдохи. Взгляд Рона всё время метался между лицом Винса — красным, томным, с приоткрытыми губами и блестящими глазами, — и тем местом внизу, где их тела соединялись. Его дыхание становилось всё хриплее, чаще, а рука на бедре Винса сжимала сильнее, оставляя на коже красные следы. Тело под ним было горячим, податливым, словно само тянулось навстречу, и каждый раз, когда Винс невольно приподнимал бедра, встречая его толчки, по позвоночнику Рона проходила дрожь. Он тихо, сдержанно застонал, наклоняясь чуть вперёд, но не переставая двигаться, глубоко, размеренно, будто стараясь выжечь в памяти этот момент, каждое движение, каждый вздох, каждый стон. Рон всё так же держал темп — медленный, вязкий, как будто хотел, чтобы каждое их движение оставалось в памяти, отпечатывалось в теле. Его бёдра мерно двигались, то отстраняясь, почти полностью выходя, то снова погружаясь до конца, чтобы Винс почувствовал его всего, ощутил, что сейчас он принадлежал ему без остатка. Винсент, лежавший под ним, выглядел совершенно разоружённым. Тело его было расслаблено, но в то же время каждый толчок отзывался дрожью по всем мышцам. Он тяжело дышал, грудь ритмично вздымалась, а губы, прикушенные в попытке сдержать слишком громкие стоны, дрожали и всё равно иногда срывались тихими, сладкими звуками. После оргазма его тело было чувствительным, почти болезненно восприимчивым, но именно это и делало каждое движение Рона в разы ярче. И всё это время его взгляд не отпускал Рона. Зелёные глаза, чуть прикрытые, блестели в полумраке, ловили каждую черту на лице рыжего. Винс жадно впитывал каждое его выражение — как тот морщил брови, когда глубже входил; как закрывал на миг глаза, будто слишком много, и снова открывал, задерживая дыхание; как губы чуть приоткрывались, чтобы выдохнуть сиплый, глухой стон; как иногда, прикусывая губу, Рон замирал на мгновение, издавая низкий, сдержанный рык, а жилы на его шее выпирали, под кожей ходили мускулы. Это сводило Винса с ума. Он чувствовал, как сердце бьётся быстрее, будто каждый взгляд, каждый звук от Рона пробуждал в нём всё новое желание. Его заводило абсолютно всё — то, как рыжий сжимал его бедро всё сильнее, пальцы глубже врезались в кожу, оставляя горячие следы; то, как по рукам Рона проступали вены, каждая жила подчёркивала напряжение и силу. Не в силах больше просто лежать, Винс протянул руку к нему, сначала проводя пальцами по груди поверх футболки, чувствуя сквозь ткань неровное дыхание и тепло. Под его ладонью мышцы вздрагивали от каждого движения, и от этого он только сильнее тянулся вперёд, засовывая руку под футболку. Пальцы жадно скользнули по коже, по кубикам пресса, влажным от пота, и Винс провёл по ним, наслаждаясь каждой линией, каждым изгибом, будто хотел запомнить всё. Его ладонь поднималась выше, то гладя, то чуть царапая ногтями кожу, а сам он при этом чуть выгибался навстречу толчкам, будто хотел, чтобы Рон вошёл глубже, сильнее. А Рон, почувствовав его руку на своей коже, только сильнее выдохнул сквозь стиснутые зубы. Его взгляд, тяжёлый, полный желания, опустился снова на Винса, и в этот миг он выглядел так, будто готов потерять голову. Дыхание стало чаще, движения чуть увереннее, глубже, и он, опускаясь чуть ниже, снова наклонился ближе к лицу Винса, прижимая его бедро ещё сильнее к постели. Воздух между ними горел, тело Рона казалось пылающим, и каждое новое движение, каждое прикосновение только больше захватывало обоих в этот вихрь. Рон крепко обхватил ладонями бёдра Винсента, приподняв их выше, чтобы было удобнее и глубже входить. Пальцы его сжали кожу так, что она чуть побелела под хваткой, а бедра Винса оказались полностью в его власти — распахнутые, подчинённые, обнажающие угол входа так, что каждое движение теперь ощущалось сильнее, ярче, глубже. Он начал двигаться быстрее — толчки стали резче, упругие мышцы бёдер отбивались от его таза, но в каждом движении всё равно оставалась какая-то аккуратность, словно Рон боялся причинить боль, хотя и был охвачен жадным, всепоглощающим желанием. Их лица были так близко, что буквально каждый вдох смешивался, каждый выдох горячей волной касался губ другого. Дыхание Рона было тяжёлым, прерывистым, а у Винса с каждым толчком срывались всё новые стоны, дрожащие, захлёбывающиеся. Их губы иногда касались друг друга, будто случайно — от близости, от резкого движения, от того, что Винсент иногда сам дёргался вперёд, но это были не поцелуи, а короткие, случайные соприкосновения, от которых внутри у обоих что-то взрывалось, словно искры разлетались по венам. Голубые глаза Рона горели в темноте — жадные, хищные, но в то же время цепкие, направленные только на Винса. Он не отрывал от него взгляда ни на секунду, будто ловил каждую реакцию: как тот зажмуривается от слишком глубокого движения, как глаза наполняются влагой, блестят, предательски мокнут, как губы прикусываются до красноты, как дрожащим шёпотом Винсент зовёт его по имени. — Быстрее… — сорвалось с его губ, почти всхлипом, как молитва, отчаянная просьба. — Рон, п-пожалуйста… Но Рон будто нарочно держал темп под контролем. Его движения становились чуть резче, но не настолько быстрыми, как умолял Винс. Он как будто хотел, чтобы Винсент прочувствовал каждую секунду, каждую глубину. Его бёдра входили в него до конца, так что Винс выгибался всем телом, хватался руками за простыню и подушки, пальцы сжимались, оставляя складки в ткани. От близости лиц всё обострялось ещё сильнее. Рон ощущал каждое дрожание его губ, каждый выдох, каждый вздох, слышал, как сдавленно стонет Винс, как его голос срывается, превращаясь в тихие хриплые всхлипы. Иногда он специально задерживался внутри, заставляя Винса почти задыхаться от переполняющего ощущения, а потом резко двигался снова, и тогда из груди Винсента вырывался громкий, пронзительный стон. И всё это время его глаза — чуть влажные, блестящие, словно затуманенные от удовольствия и перенасыщенности, — не отрывались от Рона. Этот взгляд, полный желания, боли и счастья одновременно, сводил рыжего с ума. Его собственное тело уже горело, каждая жилка на шее натягивалась от напряжения, мышцы на руках ходили, когда он удерживал бёдра Винса, не отпуская, вжимая сильнее в матрас, двигаясь, будто хотел заполнить его полностью, раствориться в нём. И в этом безумном темпе, между их дыханием и стонами, между их глазами, переплетёнными невидимой нитью, мир будто перестал существовать. Был только Рон, его движения, и Винсент, который, всхлипывая, дрожащим голосом снова шептал: — Рон… ещё… пожалуйста… Рон чуть стиснул зубы, уткнувшись лбом почти в висок Винсента, продолжая держать его бёдра своими большими, сильными ладонями. Дыхание у него становилось всё тяжелее, горячие волны вырывались изо рта и касались кожи Винса, обжигая её так же, как и каждое движение внутри. Его рыжие волосы спадали на лицо, прилипали к влажному от пота лбу, и он откидывал их коротким движением головы, но тут же снова терялся в этом темпе, снова срывался в ритм, от которого по телу пробегала дрожь. Толчки становились резче — не бездумные, нет, а словно рассчитанные, словно Рон намеренно выбирал каждую глубину, каждый угол, чтобы довести Винсента до предела. Винс выгибался под ним, голова откидывалась на подушку, дыхание сбивалось, переходило в короткие, хриплые стоны. Его грудь вздымалась, ключицы блестели от влаги, пряди волос липли к вискам, а глаза… они смотрели на Рона снизу вверх с какой-то смесью отчаяния и восторга, будто он тонул и хотел утонуть ещё глубже. Рон ловил этот взгляд. Он вжимался в него, не позволяя себе оторваться, будто хотел прожечь в памяти каждую деталь: влажные ресницы, разгорячённые щёки, приоткрытые губы, дрожащую нижнюю губу, которую Винс снова и снова кусал, чтобы сдержать громкие стоны, но у него это всё равно не получалось. — Ты… такой… — прорычал Рон хрипло, почти теряя голос от напряжения, и снова толкнулся глубже, так, что Винс выгнулся всем телом, пальцы впились в простыню, ногти царапнули ткань. — Рон… ах… ещё… — всхлипы, сорвавшиеся с губ Винса, звучали так, будто он умолял, будто для него сейчас не существовало ничего важнее этих движений. Рон сжал его бедро сильнее, жилы на руках ещё больше выступили, пальцы оставляли красные следы на коже. Он потянул его ближе, так что угол стал ещё острее, движения — ещё глубже. Винс задыхался, грудь поднималась часто, и с каждым новым толчком его стоны становились пронзительнее, глушились только дыханием Рона, который наклонялся ближе, губами скользя по щеке, по шее, иногда почти касаясь рта Винса, но не давая ему долгого поцелуя. Их губы всё же сталкивались — коротко, прерывисто, больше от того, что они оба не могли дышать, чем от желания, но эти случайные касания были хуже пытки: горячие, влажные, рваные. Винс дёргался сам, пытался дотянуться, поцеловать, но Рон тут же отстранялся на долю секунды, снова ловил его взгляд и двигался, так что всё тело Винса дрожало, выгибалось, сводилось от напряжения. Пальцы Винсента снова нашли путь под рубашку Рона. Горячие ладони легли на его живот, скользнули выше, к груди, чувствуя кубики, упругие мышцы, горячую кожу, покрытую потом. Он водил по нему рукой, будто хотел на ощупь запомнить каждую линию, и одновременно цеплялся за него, стараясь не потеряться в этом ритме. — Чёрт… Винс… — выдохнул Рон, глаза его чуть прикрылись, но снова открылись, снова уперлись в Винса, будто он не мог позволить себе ни на секунду отвести взгляд. Он ускорился ещё чуть-чуть, толчки стали острее, и Винс закусил губу до крови, потому что иначе с его губ сорвался бы слишком громкий крик. Его тело дрожало, пальцы сжались на спине и груди Рона, цепляясь, оставляя красные следы. И в этой близости, в этом тяжёлом, рваном дыхании, в этом жаре, где их губы, глаза и движения сливались в одно, не было уже ничего кроме них двоих. Ни комнаты, ни постели, ни времени. Только удары сердца, только толчки, только два тела, которые снова и снова сходились вместе, и два взгляда, которые не могли разорвать связь. Рон продолжал двигаться в нём, глубоко, размеренно, но всё чаще срываясь на более резкие толчки, от которых у обоих дыхание перехватывало. Его ладони крепко держали бёдра Винсента, и тело всё время слегка подпрыгивало на кровати от силы каждого движения. Но в какой-то момент Рон убрал одну руку, позволив бедру Винса остаться приподнятым и зафиксированным другой, а свободной ладонью двинулся ниже, скользнув горячими пальцами по влажной, раскрасневшейся коже. Винс сразу вздрогнул, его живот дёрнулся, мышцы сократились, когда Рон коснулся самого чувствительного места. Пальцы, уверенные и настойчивые, начали медленно массировать клитор, скользя по нему круговыми движениями, то надавливая, то едва касаясь, синхронно с каждым толчком, чтобы удовольствие накрывало его с двух сторон. — О-ох, дааа… — сорвалось с губ Винсента, и голос его дрогнул, стал громким, пронзительным. Он резко выгнулся, запрокинув голову назад так, что шея напряглась, жилки проступили на коже, а рот приоткрылся в долгом, сладком стоне. Его пальцы схватили подушку рядом с головой, сминая её в кулаке до хруста перьев, и простыня под ним натянулась от напряжения его тела. Рон ускорился. Его бёдра теперь двигались быстрее, толчки стали резкими, острыми, каждый раз глубже пробивая Винса. А пальцы, скользящие на его клиторе, доводили всё до предела — Винс больше не мог сдерживать звуки, его стоны становились всё громче, прерывистее, голос срывался на крики. — Ч-черт!~~... Д-даааа!~~ — вырвалось у него высоким, протяжным стоном, почти криком, когда волна оргазма обрушилась на него. Его тело выгнулось дугой, мышцы свело, бедра дрожали и дергались. Он сжал подушку так сильно, что побелели костяшки пальцев, а вторая рука металась, то хватая простыню, то пытаясь дотянуться до Рона, вцепиться в него. И внезапно волна была настолько сильной, что его сорвало в сквирт. Горячая влага вырвалась наружу, разбрызгавшись между ними, и Рон почувствовал, как его член сжался внутри плотнее, сильнее, словно стены Винса заперли его, не выпуская. Рон тяжело застонал в ответ, низко, хрипло, потому что это ощущение свело его самого с ума. Он был уже на пределе, всё его тело напряглось до предела, каждая мышца горела. Он рывками продолжал двигаться быстрее и глубже, чувствуя, как Винс всё ещё содрогается от оргазма, всё ещё сжимает его внутри. Глаза Винса были полуприкрыты, ресницы влажные, губы приоткрыты, по щеке стекала капля влаги — то ли пот, то ли слеза, а взгляд, полный блаженной усталости и восторга, всё ещё был направлен только на Рона. Его стоны перешли в прерывистые всхлипы, тело дрожало под рыжеволосым, а каждый новый толчок заставлял его выгибаться и снова сжимать мышцы, будто оргазм не хотел отпускать его, накрывал волной за волной. Рон не выдерживал. Его дыхание стало прерывистым, рот приоткрыт, глаза полузакрыты, движения совсем потеряли равномерность и стали хаотично резкими, мощными. Его грудь почти соприкасалась с грудью Винса, горячее дыхание обжигало кожу, губы то и дело задевали губы Винса, но Рон всё ещё удерживал их в этом напряжении, не давая им сорваться в долгий поцелуй. Всё тело кричало о скорой развязке. Винсент лежал, тяжело дыша, грудь ходила ходуном, дыхание было прерывистым, горячим, словно вырывалось из самых глубин. Его взгляд метался по лицу Рона, по его губам, по блестящим от пота вискам, по прищуренным глазам, но снова и снова возвращался к его голубым глазам, в которых горело то самое дикое, жадное желание, перемешанное с теплом, которое он ощущал каждой клеткой своего тела. Толчки становились всё более сбивчивыми, но от этого только сильнее накатывала волна близкого конца, и Винсент чувствовал — ещё немного, и Рон сорвётся. Он поднял руки, словно не выдержав больше той малой, хрупкой дистанции между ними. Его пальцы дрожали, но всё же легли на лицо Рона, тёплое, влажное, обрамлённое прядями рыжих волос, прилипших к лбу от пота. Большие пальцы провели по скулам, по влажной коже щёк, чувствуя, как Рон горит, как напряжён его каждый мускул. Он притянул его ближе, не давая отступить, жадно, отчаянно жаждая этого соприкосновения. Их лбы почти соприкоснулись, дыхание перемешалось, обжигало, и Винсент, прикрыв тяжёлые, увлажнённые веки, приподнялся навстречу. Его губы нашли губы Рона в долгом, полном безысходной страсти поцелуе. Поцелуй вышел не нежным — он был жадным, захлёбывающимся, отчаянным, таким, где каждый хотел почувствовать второго ещё сильнее, глубже. Губы Винсента дрожали, он втянул в себя воздух сквозь поцелуй, задыхаясь, а его пальцы на скулах Рона сжимали сильнее, будто боялся, что тот выскользнет. Рон в тот же миг низко, хрипло простонал ему в губы, будто именно этот поцелуй стал последней каплей. Его движения стали медленными, но при этом невероятно глубокими, каждый толчок проходил сквозь тело Винса до самой глубины, и от этого тот невольно выгибался, хватая Рона бёдрами. Всего несколько мощных, резких движений — и Рон с глухим, сдавленным рыком, уткнувшись лбом в лоб Винсента, кончил. Он вошёл до конца, глубоко, и горячая волна оргазма пронеслась по нему, вырываясь в Винсента. Его тело затрясло от силы разрядки, мышцы на руках вздулись, когда он вцепился в бёдра Винса второй рукой, сжимая до боли, будто боялся отпустить. Его спина выгнулась, каждое сухожилие напряглось, а вены проступили на шее и руках. Винсент чувствовал всё. Как внутри разливалось горячее, как Рон отдавался полностью, глубоко, захлёбываясь этим чувством. Его собственное тело дёргалось в ответ на каждый рывок, а губы не отпускали — он всё так же держал Рона за лицо, целуя, жадно, будто глотал каждый его стон, каждую каплю его дыхания. Поцелуй становился всё более медленным, но не менее глубоким. Рон тяжело дышал прямо ему в губы, иногда прерываясь, чтобы стонать или всхлипывать, а Винсент ощущал, как горячие капли пота катятся с висков Рона и падают на его щёку. Он всё ещё чувствовал, как Рон глубоко внутри него дёргается в последних толчках, в последних горячих рывках оргазма, и это только сильнее держало его в плену этого момента. Всё вокруг будто исчезло — была только тяжесть Рона сверху, его горячее дыхание, его губы, его глаза, которые после разрядки на секунду открылись, полные тепла и усталой страсти, и в этот момент Винсент понял, что не хочет отпускать его ни на секунду. Ещё несколько секунд Рон словно застывал в этом напряжённом состоянии, продолжая держать Винсента, тяжело дыша, всё ещё внутри него, глубоко, будто не решался пошевелиться и оборвать эту близость. Его губы оставались прижатыми к губам Винсента, они то отрывались на мгновения, чтобы вдохнуть воздух, то снова находили друг друга, скользя, будто боялись потерять ощущение этого единства. Грудь Рона ходила часто, будто он только что пробежал десятки миль, дыхание хриплое, горячее, вырывалось короткими толчками и обжигало кожу Винсента. Его тело дрожало — не от слабости, а от того, как сильно эмоции переполняли его изнутри. Спина всё ещё напрягалась в послевкусии оргазма, и каждый раз, когда внутри Винсента отзывалось тёплое, влажное ощущение наполненности, его собственное тело невольно сжималось в ответ, провоцируя Рона задержаться ещё чуть дольше. Руки Уизли крепко держали Винса, будто боялись, что если отпустить — всё это исчезнет, окажется сном. Правая ладонь всё ещё вцеплялась в бедро, а вторая, которой он касался его лица, дрожала, большим пальцем он машинально проводил по скуле, улавливая каждую вибрацию, каждый вздох. Рыжие волосы прилипли ко лбу, к вискам, капли пота стекали по шее, падали на грудь Винсента, оставляя горячие точки на его коже. Винсент, всё ещё тяжело дыша, чувствовал, как его собственное тело всё сильнее накрывает волной послевкусия. Он был совершенно вымотан, но в то же время в каждой клетке его тела жила сладкая дрожь. Его руки продолжали держать Рона за лицо, большие пальцы ласково проводили по его мокрым щекам, скользили к линии челюсти, потом — к влажным, пульсирующим от напряжения губам. Он видел, как Рон прикрывает глаза, едва слышно стонет от этого лёгкого прикосновения, и в груди Винсента что-то болезненно сжалось от нежности. Он снова приподнялся к нему, целуя мягче, спокойнее, хотя по-прежнему с жадностью, и почувствовал, как Рон наконец чуть расслабляется, словно разрешает себе выдохнуть. Их губы двигались медленно, лениво, будто каждый вдох, каждый поцелуй был продолжением только что разделённой страсти. Винсент скользнул рукой по его щеке ниже, по влажной шее, почувствовав, как бешено колотится сердце под кожей. Он задержал там ладонь, словно хотел унять этот бешеный ритм, впитать его в себя. Рон приоткрыл глаза, и их взгляды встретились снова. Его голубые глаза были затуманены, но в них ещё плескалось то самое желание, уже переплетённое с усталостью и чем-то мягким, что Винсент не сразу смог осознать. Их дыхания всё ещё смешивались, губы были так близко, что слова сливались в горячее шёпотом: — Ммм… Винс… — сорвалось с губ Рона, низко, хрипло, почти неразборчиво, но так, что у Винсента внутри всё сжалось и затрепетало. Винсент в ответ только крепче обнял его за шею, прижимая ближе, как будто боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе. Его ноги сами по себе обвились вокруг талии Рона, не позволяя ему отстраниться, и тот в ответ только сильнее прижался, уткнувшись лицом в его шею, продолжая тяжело и неровно дышать. В комнате стояла густая тишина, нарушаемая лишь их дыханием, редкими всхлипами Винсента и глухими стонами Рона, всё ещё отдающегося дрожью от последних откатов удовольствия. Тела их были мокрыми, горячими, спутанными, и казалось, что вся реальность за пределами этой кровати просто исчезла — остались только они двое, их сердца, их дыхание, их прикосновения, переплетённые в одно целое. Рональд, наконец, позволил себе обмякнуть, будто все силы, что держали его в напряжении до этого, разом покинули тело. Он опустился на Винсента, всем весом прижавшись к нему, но не тяжело — скорее уютно, тепло, будто сам искал укрытия. Щекой и подбородком он устроился на его груди, прямо над сердцем, прижавшись так плотно, что слышал каждый его ритмичный удар. Руки Рона крепко, но бережно обвили талию Винсента, пальцы скользнули по его спине и застынули там, словно не хотели отпускать. Было в этом что-то по-щенячьи трогательное, как будто Рон хотел раствориться в этом моменте, забыть обо всём остальном. Его глаза были полуприкрыты, ресницы отбрасывали лёгкую тень на скулы. Он поднял взгляд снизу вверх, чуть наклонив голову, и задержался на лице Винсента. Там он нашёл то, что искал — мягкий, усталый, но такой родной и близкий взгляд. Сухие губы Винса были приоткрыты, дыхание медленное, тяжёлое, но уже спокойное, и с каждым его выдохом грудь приподнималась и опускалась прямо под щекой Рона. Винсент поднял руку, вяло, с усталой нежностью, и запустил пальцы в его волосы, чуть влажные и спутанные после всего. Большие пальцы скользнули по коже головы, мягко массируя, ладонь иногда задерживалась на затылке, как будто приглаживала рыжие пряди, делая это неторопливо, успокаивающе. Другой рукой он лениво обнимал Рона за плечо, пальцами чертя едва заметные линии по его коже. Между ними повисла тишина, но не тяжёлая — напротив, наполненная каким-то уютом. Лишь спустя мгновения Рон заговорил, тихо, хрипловато, словно боялся нарушить атмосферу: — Знаешь… я мог бы так лежать вечно… Губы Винса дрогнули в усталой улыбке, он чуть сильнее прижал его к себе. Голос его был низкий, сиплый, но в нём чувствовалась нежность: — Вечно? Ты ж через минуту уснёшь и захрапишь прямо на мне. Рон фыркнул, не убирая взгляда, только подбородок чуть сильнее прижался к его груди. — Ну и что? Всё равно никуда не отпущу… Винсент хмыкнул, опуская взгляд в его голубые глаза, и несколько секунд просто рассматривал их, пока пальцы продолжали перебирать волосы. Он тихо сказал, почти шёпотом: — Упрямый… но мне нравится. Они замолчали, но пауза была наполнена теплом. Рон снова глубже вдохнул, чуть потеревшись щекой о его грудь, словно кот, устраивающийся поудобнее. Винсент чувствовал, как его дыхание щекочет кожу, и сам не заметил, как расслабился окончательно, отдавшись этому уютному, почти домашнему моменту. — Винс… — выдохнул Рон спустя паузу, всё ещё глядя на него снизу вверх. — Спасибо. Винсент нахмурился, слегка приподняв бровь. — За что ещё? — голос у него был усталый, но мягкий. — За то, что ты… — Рон на мгновение замолчал, будто искал слова, а потом тихо добавил: — что ты есть. Винсент прикрыл глаза, пальцы сильнее сжали его рыжие волосы, и он тяжело вздохнул, но в этом вздохе не было усталости — только какое-то тёплое облегчение. — Дурак, — шепнул он, но уголки губ дрогнули в улыбке. И они ещё долго так лежали: Рон, как щенок, устроившийся на груди, уткнувшийся и не желающий уходить, и Винсент — перебирающий его волосы, гладящий голову, иногда касающийся пальцами шеи, щёк, словно проверяя, что это не сон. Их тихий разговор то затихал, то вспыхивал короткими фразами, и каждый из них ловил себя на мысли, что именно этой близости им всегда так не хватало.