Сожитель

Квартира встретила оглушительной тишиной и… пустотой. Предзакатное солнце, просачиваясь сквозь окна, выкрасило интерьер в теплые, медовые оттенки, создавая странный контраст с ее тревожным ожиданием. Может, Чосо просто спит? Эта мысль промелькнула у Мэйко, пока она, скинув туфли, проходила на кухню. Пакеты с продуктами поставила рядом с букетом-жертвой, который, казалось, уже сдавался под натиском обезвоживания. «Тема для разговора определенно назрела,» — промелькнуло в ее голове. — Чосо? — позвала она, скорее из формальности, и заглянула в его комнату. Пусто. «Ну и где его носит?» — пробормотала Мэйко, слегка нахмурив брови. Проверила уборную. Дверь оказалась незаперта, подтверждая ее догадку — там никого не было. Неужели ушел? Смешанное чувство легкого облегчения и смутного беспокойства кольнуло в груди. Ключи у него есть, это успокаивало. Может, решил наконец купить себе телефон взамен утопленного? Вот только одно «но» маячило на горизонте… Если он ушел, то, вероятно, скоро вернется. И по закону подлости, как это обычно и бывает, снова столкнется с мерзким Рэном. И тогда последствием может быть не только разорванный букет цветов. А уж Рэн, по его же словам, был полон решимости довести дело до суда… «Ну уж нет! Этого еще не хватало,» — Мэйко вздохнула, озадаченно глядя на увядающие цветы. Мэйко снова приоткрыла входную дверь, прислушиваясь. Лифт молчал. Коридор был пуст — ни следа надоедливого Рэна. Но тут она почувствовала легкий ветерок, ласкающий босые ноги, словно сквозняк пронизывал квартиру. Странно. Она оглянулась и заметила, что дверь в ее спальню приоткрыта. Легкая волна недоумения, смешанная с едва уловимым раздражением, пробежала по спине. Не страх, но какое-то смутное беспокойство. «Что он делает в моей спальне?» Тихо прикрыв входную дверь и защелкнув замок, она бесшумно направилась к спальне. Однако, царившая там тишина подтверждала: Чосо здесь не было. Если бы он и правда валялся на её кровати, она, пожалуй, взорвалась бы от возмущения — это было бы чересчур даже для полупроклятия. Но легкое колыхание прозрачной занавески и доносящийся издалека городской гул выдали открытую балконную дверь. Сердце слегка подпрыгнуло от неожиданности. Крадучись, словно шпион, она осторожно раздвинула ткань занавески и замерла, словно зачарованная. На полу балкона, окутанный предзакатным маревом, скрестив ноги, сидел Чосо. Босой, в простых домашних штанах и черной футболке. Он выглядел умиротворенно, почти отрешенно. Ладони, сложенные в лодочку, казались удивительно бережными — и прямо на них, словно на крошечном алтаре, покоилась большая бабочка. Её крылья, мерцающие сложным узором мраморно-фиолетовых и изумрудно-зеленых оттенков, едва заметно трепетали, то робко, то уверенно, отражая последние золотые лучи солнца. Чосо то осторожно поднимал руки, то медленно опускал их, то склонялся к бабочке, приближая лицо, словно пытаясь прочесть некое послание на её крыльях. Ее взгляд невольно соскользнул вниз, прикованный невидимой силой. Ткань футболки ласково обнимала крепкие плечи, а линии предплечий вели к сильным кистям, где, словно живые ручейки на карте, пульсировали вены. Это сочетание скрытой мощи и невероятной осторожности в каждом движении завораживало и пугало одновременно. Щеки предательски вспыхнули, и Мэйко резко одернула взгляд. «Какое мне дело до его рук?» Все ее прежние представления о нем — холодном, отчужденном, способном на жестокость, а также слухи о его темной натуре — вдруг затрещали по швам, рассыпаясь под этим тихим, почти святым изображением. Человек, который шепчет бабочке: «Не бойся…» Как это вообще возможно? Как можно быть и тем, и другим одновременно? Её пальцы непроизвольно сжались на ткани занавески, ногти едва заметно впились в ладонь. Тепло уходящего дня обволакивало кожу. Откуда-то доносился запах пыли и сладковатый аромат цветов с кухни. Каждая мелочь приобрела теперь гипертрофированное значение: как он держит крылья, как морщит бровь, рассматривая жилки, как тихо шепчет, будто владеет языком, понятным не людям, а существам гораздо мельче. Он не заметил ее. Мэйко сделала еще шаг вперед, мысленно уже готовая развернуться и исчезнуть в тени комнаты, но не в силах оторвать взгляд. Воздух застыл в легком, почти неслышном выдохе, когда она, стараясь не нарушить хрупкую тишину, опустилась на самый краешек подоконника, становясь невольным свидетелем этого почти нереального момента. И в этом молчаливом созерцании, словно трещина в привычной реальности, начало пробиваться новое, тревожное чувство: возможно, самая большая угроза таится не в его способности к жестокости, а в этой неожиданной, почти пугающей способности быть таким — уязвимым, нежным. Забылись Рэн, забылось едкое раздражение от непонятных сообщений Чосо, забылся остывающий в пакетах ужин, забылась даже усталость, накопившаяся за морально изматывающий день. Весь мир сузился до этой сцены, все остальное померкло, стало неважным. Она продолжала наблюдать за ним, стараясь уловить малейшее движение, мельчайшее изменение в его лице. А он, казалось, полностью растворился в изучении хрупкого создания, трепетно сидящего на его ладони. Но идиллия была нарушена коротким, резким перезвоном уведомлений в кармане пальто, которое она по рассеянности забыла снять. Чосо, не ожидавший ее присутствия, вздрогнул, но не посмел пошевелить рукой, словно боясь спугнуть мгновение. Медленно, как будто выходя из глубокого транса, он обернулся. Мэйко, застигнутая врасплох, испуганно вскочила, ища глазами оправдание, и, виновато улыбнувшись, извлекла из кармана «виновника», прервавшего столь интимный момент. Юджи: > Мэйко-сан, прости за беспокойство. Но брат не отвечает мне весь день. > Мои сообщения будто вообще до него не доходят. > Не знаешь почему? Мэйко снова посмотрела на Чосо. Его лицо, до этого момента казавшееся застывшей маской, теперь смягчилось, отражая странную, почти детскую умиротворенность. — Юджи… он не знает, что твой телефон… того… — Мэйко запнулась, чувствуя себя неловкой свидетельницей момента, который ей вовсе не предназначался. Слова, прозвучавшие слишком громко в тишине, повисли в воздухе. — Давно вернулась? — тихо спросил Чосо, не меняя позы, но его взгляд, на мгновение задержавшись на ней, снова вернулся к бабочке. Голос прозвучал непривычно мягко, почти ласково, словно он боялся спугнуть не только хрупкое создание, но и ускользающее ощущение покоя, которое окутывало его. — Я… только что пришла… — пробормотала она, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. Она не знала, куда деть взгляд, мечась между его расслабленным лицом, на котором, кажется, промелькнула едва заметная тень улыбки, и бабочкой, что, казалось, совершенно счастливо устроилась на его ладони. Наверное, ей там хорошо? Чосо снова медленно поднял на нее глаза, и Мэйко, совсем растеряв свою уверенность, неловко махнула рукой в сторону двери: — Ну, я пойду… Накрою на стол. Ее слова прозвучали как лихорадочная попытка вернуться в привычную, предсказуемую реальность, подальше от этой странной, завораживающей сцены, где Чосо, казалось, нашел общий язык с бабочкой, а с ней — нет. Выхватив из приоткрытого шкафа домашние шорты с бесформенной футболкой, она поспешно скрылась в ванной. Под струями воды Мэйко пыталась остудить пылающие щеки и привести мысли в порядок. Возвращаясь на кухню, она глубоко вдохнула, пытаясь удержать хрупкое равновесие между желанием умиротворения и нарастающей неловкостью. Она почти закончила расставлять приборы, когда резкий шорох за спиной заставил вздрогнуть. Чосо возник в дверях бесшумно, словно призрак, и Мэйко едва не выронила вилку. — На твой вкус я не ориентировалась. Я не знаю твоих предпочтений, — бросила она, стараясь сделать голос ровным, обыденным, но тарелка звякнула о столешницу чуть громче, чем следовало. — Поэтому удон с тунцом и салат с курицей. Он же, напротив, казался воплощением невозмутимости. Спокойно заняв свое место за столом, коротко бросил: — Мне все подойдет, — не тратя времени на любезности, и тут же принялся за еду. Его движения были сосредоточенными, почти методичными, будто раскладывал сложный пазл, а не просто ужинал. Вдруг, посреди глотка, Чосо резко замер, точно внутренний механизм дал сбой. Он поднял взгляд на Мэйко. В его глазах мелькнула не тень смятения, а скорее растерянности, быстро сменившаяся привычной непроницаемостью. От неожиданности Мэйко тоже остановила руку с чашкой чая, которую намеревалась отпить, и вопросительно уставилась. Его взгляд скользнул по столу, по тарелкам, по Мэйко, сканируя окружающее пространство в поисках нужной программы или команды. Прочистил горло и с усилием выдавливая из себя слова, произнес: — Кстати… спасибо, что приютила. Мэйко так и застыла. Чашка замерла в сантиметре от стола. Она ждала чего угодно — упрека, вопроса, даже молчания — но только не этих слов. — И… — Он снова опустил глаза на тарелку, словно там был спрятан следующий пункт инструкции. — Спасибо за… этот ужин. — Пожалуйста, — ответила Мэйко, не в силах скрыть легкую улыбку и приятное удивление. Что заставило его нарушить привычный кокон молчания и отстраненности? Это его братишка успел дать ему наставления о вежливости перед тем, как телефон был уничтожен? Или, быть может, это бабочка затронула какие-то струны в его душе, пробудив что-то… новое? «Чосо — определенно самый странный человек, повстречавшийся мне в жизни,» — подумала она, наблюдая за тем, как он снова с аппетитом, но уже без прежней отстраненности, поглощает ужин. — Ты положил телефон в рис? — на губах невольно заиграла улыбка. Представлять Чосо, отвечающего на звонок прямо под душем, было забавно. — Нет, не нашел, — буркнул он в ответ, не отрываясь от еды. — Он просто… перестал работать. Чосо почти доел свою порцию удона и с не меньшим энтузиазмом приступил к салату. — Твой брат закидал меня вопросами, почему ты не отвечаешь, — как бы невзначай сказала Мэйко. — Давай сходим после ужина за новым телефоном? Чосо вдруг выпрямился и вскинул брови, дожевывая салат, словно ее предложение было чем-то из ряда вон выходящим, нарушающим некий неписаный алгоритм. — Давай — неразборчиво сказал он с набитым ртом, от чего девушка чуть не поперхнулась чаем, изо всех сил стараясь скрыть смешок. — Договорились, — продолжила ковырять вилкой в своем удоне, но мысли ее медленно обратились к «инциденту» с Рэном. — Чосо… Она посмотрела на него так серьезно, что тот перестал жевать, выжидающе нахмурив брови. «Почему он все чаще вызывает у меня улыбку?!» — подумала она, стараясь сохранить серьезное выражение лица. — Что произошло сегодня между тобой и Рэном? — в этот раз Мэйко решила задать вопрос прямо и четко, ожидая такого же ответа. Чосо на мгновение замер, словно не понял, о чем речь. Глаза пробежались снова по столу, затем коснулись букета. Мэйко терпеливо ждала, пока он проглотил последний кусок салата, и нехотя пожав плечами, откинулся на спинку стула. — Ничего особенного, — небрежно бросил он. — Так… небольшая потасовка. — Потасовка? — Мэйко удивленно приподняла бровь. — Рэн говорил об этом, будто произошло что-то возмутительное. Чосо закатил глаза. — Пришел, — он небрежно взял крекер и покрутил его в руке, изучая текстуру. — Сказал пару… нелогичных вещей. — Нелогичных вещей? О чем? — Мэйко чувствовала, как любопытство щекочет нервы. Никогда не любила недомолвки, но в данном случае чувствовала, что копать слишком глубоко не стоит. Чосо неопределенно махнул рукой и закинул в рот целый крекер, тщательно разжевывая его, прежде чем продолжить. И в целом выглядел так, будто вспоминал расписание автобусов, а не оскорбительные слова. — Неважно. Его слова не имели практического применения. Они были… пустыми, — буркнул он, не отводя равнодушного взгляда. — Это было глупо. — Но что он сказал? — настаивала Мэйко, скорее по привычке, чем из реального интереса. Она знала, что Рэн может быть ядовитым, но не была уверена, что Чосо вообще понимает, когда его пытаются задеть. Чосо вздохнул, словно его попросили решить сложное уравнение, требующее слишком много ресурсов. — Да, что-то про мои эмоции. Или их отсутствие, — он пожал плечами, как будто ему было все равно. — Сказал, что я, наверное, не достоин… эмм… чего-то там. Не помню. Я не запоминаю информацию, не имеющую для меня значения. Мэйко нахмурилась, но скорее от удивления, чем от злости. Слова не произвели на Чосо вообще никакого впечатления? Это что-то новенькое… Или все же произвели? Ведь, просто так букет не пострадает. — И ты… ударил его? — спросила она, стараясь сохранить нейтральный тон. Теперь ее больше интересовало то, как Чосо отреагировал, чем содержание слов Рэна. Чосо, словно растягивая время, откинулся, закинув руку за спинку стула. — Честно? Не помню. Я действовал инстинктивно, как всегда, — прозвучал его уклончивый ответ. Взгляд скользнул по одинокому букету, брошенному на стойку, и он лениво кивнул в его сторону. — Этот идиот начал, я закончил. Все это ерунда. — отмахнулся от произошедшего, как от назойливой мысли, и отпил чай с медленной, почти демонстративной неспешностью. — Чосо… — она уставилась на него теперь как можно строже, облокотившись на стол. Это его отстраненное отношение к произошедшему, а главное — слово «инстинктивно» — все это вызывало в ней растущее напряжение. Она чувствовала, как нарастает стена между ними, сотканная из его непостижимой, почти нечеловеческой природы. Чосо, казалось, вернулся в свое привычное умиротворенное состояние, его глаза снова были полуприкрыты. Но что-то в напряжении его плеч, в том, как он держал вилку, выдавало едва уловимое изменение. Он поднял взгляд, ожидая очередного, как ему казалось, неважного вопроса. — Ты же понимаешь, что недопустимо использовать свои техники против мирных жителей — ни в какой форме? — Конечно, — отрезал Чосо, слишком быстро, слишком резко, словно отбиваясь от невидимого удара. — Я просто хочу убедиться, что ты это понимаешь в полной мере. Чосо, до этого момента казавшийся невозмутимым, вдруг замер. Его взгляд, который только что был пустым, теперь сфокусировался на невидимой точке на столе. Он медленно опустил вилку, его пальцы слегка дрогнули. На лбу пролегла едва заметная складка, а уголки губ опустились, придавая лицу выражение глубокой, почти физической боли. Это было не просто задумчивость — это было сопротивление. — Я знаю… — голос его был глухим, сдавленным, словно он пытался протолкнуть слова сквозь плотную преграду. На мгновение его тело напряглось, будто он боролся с невидимым противником, а потом обмякло. По его лицу, словно тень от пролетающей птицы, скользнула череда невообразимо мрачных, мучительных воспоминаний. Мэйко видела, как его обычно бледная кожа стала еще бледнее, сильнее оттеняя привычные синяки под глазами, как напряглись желваки. — Знаю, что нельзя. Он резко поднял на нее взгляд, и Мэйко успела заметить в его глазах не просто влагу, а целую бездну невысказанной скорби и вины, прежде чем он поспешно отвел их в сторону. Неужели вспомнил Шибую? Сказать, что она тут же пожалела, что случайно затронула такую болезненную рану - ничего не сказать. Видя, как он резко встает, словно пытаясь убежать от собственных мыслей, Мэйко поспешила вмешаться, стараясь вернуть ему хоть крупицу того хрупкого спокойствия, что было до ее опрометчивого вопроса. — Чосо, подожди! — протянула руку, чтобы остановить его, но тут же опустила ее, не решаясь прикоснуться. — Мы же договорились пойти за телефоном, помнишь? Чосо замер. Мэйко видела, как он сжимает челюсти, как едва заметно дрожат его руки. «Ну кто меня за язык тянул?!» — Магазин совсем рядом, — нарочито легко и непринужденно добавила Мэйко, стараясь вернуть ту легкость, что была до ее вопроса. — Мы можем просто пройтись пешком. Это даже полезно после ужина, прогуляться немного. Он медленно повернулся к ней, словно преодолевая невидимое сопротивление. Его затуманенные глаза на мгновение встретились с ее взглядом, но тут же отскочили, не в силах выдержать. — Я… — начал он глухо, но Мэйко, уловив в его голосе надлом и не желая, чтобы он погрузился глубже в эти воспоминания, тут же перебила, стараясь говорить быстро, заполняя неловкую тишину. — Давай, — она продолжила, стараясь говорить быстро, заполняя неловкую тишину. — Это не займет много времени, да и Юджи перестанет волноваться. При упоминании Юджи в его напряженной фигуре что-то дрогнуло. Он медленно кивнул. «Отныне, тема о Шибуе и убийстве мирных жителей - табу», - мысленно вздохнула Мэйко и поспешила собираться. Торговый центр, как обычно, гудел жизнью: яркие витрины манили своим блеском, громкая музыка, толпы людей текли во всех направлениях, стремясь утолить жажду потребления. Чосо, казалось, чувствовал себя здесь чужим, случайно заброшенным в людской водоворот. Он держался чуть позади Мэйко, отгороженный от мира непроницаемым выражением лица, будто его внезапно разбудили ото сна, но не до конца. Взгляд методично сканировал лица прохожих, пытаясь разобраться в хаотичном движении, найти логику в этом бессмысленном скоплении тел. Мэйко, обычно растворявшаяся в этой атмосфере с неподдельным удовольствием, сегодня, ощущала исходящее от своего спутника напряжение, и сама чувствовала себя немного не в своей тарелке. Он не просто привлекал взгляды прохожих, он цеплял их как магнит. Но в их внимании сквозило не столько восхищение, сколько в большинстве любопытство, смешанное с настороженностью. Главным его отличием от всех этих людей была широкая черная полоса, отчего кожа казалась почти нереально бледной, странно сочетаясь с темными синяками вокруг глаз. Волосы, снова собранные в два высоких хвоста, вопреки ожиданиям, не выглядели странно, а добавляли его облику неожиданного, почти вызывающего стиля, как аксессуар, подчеркивающий его уникальность. А рост, немного выше среднего, делал темную фигуру заметной в толпе, как инородный объект, попавший в чуждый пейзаж. Двигался Чосо с какой-то угловатой грацией, будто его тело было настроено на другую частоту, избегая соприкосновения с чужими плечами, чужими локтями, чужими жизнями, что текли вокруг него мутным, непредсказуемым потоком. — Долго нам здесь бродить? — вопрос Чосо прозвучал почти ровно, но Мэйко уловила в его голосе дрожь едва сдерживаемого нетерпения, почти отвращения к окружающей суете. — Недолго. Осталось подняться еще на этаж, — ответила Мэйко, не отрывая от него изучающего взгляда в попытках разгадать причину его дискомфорта. — Чосо, расслабься уже. Просто… ну, много людей. Но они же не сделают тебе ничего плохого. Он резко ответил на ее взгляд. Брови сошлись у переносицы, а в глазах мелькнуло нечто похожее на раздражение. — С чего ты решила, что я думаю иначе? — прозвучало почти враждебно, словно ее слова были не утешением, а оскорблением его способности к анализу. От неожиданной колкости Мэйко опешила. Что на него нашло? Неловко пожав плечами, она почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения, но попыталась ее подавить. — Ты выглядишь… напряженным, — пробормотала она. Чосо проигнорировал её слова, кивнув в сторону эскалатора: — Нам туда? — Да… — только и смогла выдавить Мэйко, но не успела опомниться, как Чосо сорвался с места, прокладывая себе путь сквозь толпу с пугающей целеустремленностью. Мэйко поспешила следом. — Подожди… — только и успела крикнуть ему вслед и, стараясь не отставать, с трудом пробралась сквозь людской поток. Наконец, догнав беглеца у эскалатора, она едва не врезалась ему в спину. Чосо резко развернулся и, с видом плохо выучившего урок студента, запинающимся голосом пробормотал: — Проходи… вперед. Мэйко недоверчиво вскинула бровь. — Прошу, — на его губах застыла натянутая, неестественная улыбка, обнажающая зубы, а глаза, напротив, остались холодными и отрешенными, выдавая фальшь. Мэйко нервно усмехнулась открывшейся ей нелепости и нервно ступила на движущуюся лестницу. Она, конечно, в полной мере познакомилась с непредсказуемостью Чосо, но еще не привыкла к подобным эмоциональным качелям. — Это было… — произнесла она, стараясь говорить небрежно, и бросила на Чосо взгляд искоса. — Неожиданно и странно. — А что не так? — нахмурился он. Ну вот снова… — Ты же сама говорила, что нужно уступать женщинам. — пробормотал он без эмоций. — Ты — женщина. Значит, я должен был… так сделать. Разве нет? — Слушай, Чосо, я не говорю, что ты что-то сделал неправильно… — отрезала Мэйко, уже не скрывая раздражения, — Просто надо делать такие вещи более… естественно. Более… доброжелательно. Чтобы это шло от души, а не по инструкции. Однако, вместо обиды или возмущения, Чосо просто уставился на нее с обезоруживающей непосредственностью, будто услышал разгадку на сложную задачу. Мэйко на мгновение лишилась дара речи. Нарастающее возмущение тотчас потухло, сменившись уже привычным чувством неловкости. — Ясно, — только и выдавил он, поднимаясь на ступеньку ближе и добил окончательно: — Прости меня. Как на него вообще можно сердиться? Ну, конечно. Ему, наверняка, пока сложно читать между строк, как обычно выражают свои мысли женщины. Особенно такие как она. Да что уж говорить, даже зрелые мужчины, с их жизненным опытом, не всегда понимают прозрачные намеки. Ну а ожидать этого от Чосо — было, мягко говоря, наивно. Похоже, сам он еще не определился, как реагировать на этот мир, как правильно в него вписаться. Однако эта его готовность признать ошибку, пусть и выраженная в столь угловатой манере, обезоруживала и тронула Мэйко до глубины души. — Ладно, проехали. Купим тебе наконец телефон и сразу домой, — сказала она, стараясь придать голосу ободряющие нотки. К ее удивлению, уголок его губ дрогнул едва заметно вверх. — Ага. Улыбка? Неужели? Пусть пока и такая робкая, но уже что-то. Мэйко, ощутив легкое облегчение от того, что удалось разрядить напряжение между ними, уверенно вышла с эскалатора и направилась к сияющим витринам магазина техники. Она старалась не затягивать, понимая его нелюбовь к подобным местам. Быстро выбрав простой, надежный телефон, предназначенный исключительно для звонков и переписки, они покинули шумный торговый центр. По пути, обмениваясь ничего не значащими фразами, они забрели в огромный гипермаркет, чтобы наполнить зияющую утробу опустевшего холодильника. Мэйко, превратив тележку в подобие оды здоровому образу жизни, заметила, как на лице Чосо вновь начала проступать маска отстраненной скуки. Она внезапно, словно вынырнув из собственных размышлений, спросила: — Кстати, а что ты умеешь готовить? — Эмм… — Чосо нахмурился, задумчиво почесывая затылок. — Названий не знаю… Никогда не заморачивался. Но… мы как-то готовили рисовые шарики с курицей и имбирем… — О, точно! Вспомнила! — Мэйко радостно щелкнула пальцами. — Итадори как-то угощал! Объедение! Давай купим ингредиенты, и ты их завтра приготовишь? Чосо ответил с каким-то равнодушным упрямством: — Ты же говорила, без тебя ничего не готовить… — Завтра у меня выходной, — отрезала Мэйко, стараясь вложить в свою улыбку максимум теплоты и искренности. — То есть… я не буду весь день один? — нахмурился он, словно заподозрил подвох. — А что, плохо? — Наоборот, — он вскинул брови и возмущенно взглянул на нее. — Почему ты вообще спрашиваешь? — Так, значит, рад?! — Мэйко приподняла бровь, слегка озадаченная его реакцией. — Знаешь… — ответил он после короткой паузы, и на его лице отразилось осознание, словно он только сейчас пришел к этому выводу: — Да. Рад. Это было… неожиданно. Снова. Скрыв мимолетное удивление, Мэйко ответила ему легкой улыбкой и спокойно повернулась к прилавку, чтобы выбрать самый свежий имбирь. В принципе, она и сама догадывалась о причине такой реакции. Бедняге, очевидно, было совершенно нечем себя занять в одиночестве, и перспектива провести еще один день в четырех стенах явно не прельщала. Как бы то ни было, радость оттого, что удалось растопить лед, сковавший их общение в этот непростой вечер, согревала Мэйко изнутри как глоток пряного глинтвейна в зимнюю стужу. Быстро расплатившись, они направились к выходу. Чосо молча подхватил тяжелые пакеты, неся их с такой непринужденной легкостью, как если бы в них были не продукты, а пушистые перья. Уже подходя к дому, они заметили прямо у центрального входа яркий передвижной прилавок с мороженым. — Может, по одной? — неожиданно предложил Чосо, приятно удивив Мэйко внезапным переходом от молчаливой сдержанности к неожиданной инициативе. — Юджи каждый день их ест. Говорит, помогает думать. — Ну раз Юджи одобряет, — улыбнулась Мэйко, заразившись его внезапным порывом. Они никуда не спешили, и, благодаря Чосо, тяжелые пакеты не тянули руки вниз. Почему бы и не поддаться маленькой слабости? Он, недолго думая, выбрал фисташковое с щедрым карамельным топпингом, а Мэйко предпочла классическое сочетание клубники и шоколада. Войдя в холл, Мэйко привычно огляделась — Рэна, к счастью, не было видно — и нажала кнопку вызова лифта. Но стоило перевести взгляд на Чосо, не смогла сдержать тихий смешок. — Ты как-то… необычно ешь мороженое. Чосо промолчал и, заходя за ней в лифт, безжалостно запихал в рот уже вторую половину рожка. Раздувшиеся щеки придавали ему вид суетливого хомяка. — Но это… мило, — добавила она, прикрывая смех рукой и аккуратно слизала почти нетронутое мороженое. Чосо неожиданно подмигнул ей в ответ одним глазом и продолжил сосредоточенно жевать свое мороженое, перекидывая половину пакетов в освободившуюся руку. Это была странная манера общения, граничащая с чем-то, до боли напоминающим легкий флирт, но в случае с Чосо такая мысль казалась совершенно невозможной. Скорее, это был просто еще один его странный, непостижимый способ взаимодействия с людьми. — Не понимаю, зачем тянуть, если вкус нравится? — серьезно произнес он, щеки все еще забавно раздувались от мороженого, но больше всего теперь смущал его взгляд — странный, слишком пристальный, направленный на ее… губы. В этом взгляде Мэйко уловила что-то похожее на… раздражение? Чосо проглотил остатки мороженого, отчего адамово яблоко отчетливо дернулось вверх по шее. Но взгляд по-прежнему не отрывался от ее губ. От этой пристальности по спине Мэйко пробежал озноб, а сердце совершило внезапный, неконтролируемый кульбит. «Что вообще происходит?» — бешено застучало в голове, заглушая все остальные мысли. — А мне, наоборот… — Мэйко медленно провела языком по тающему мороженому, стараясь скрыть смятение. — Чтобы потом не жалеть, что все так быстро… — Ц, погоди… — внезапно оборвал ее Чосо и стремительно наклонился ближе. Его лицо оказалось так пугающе близко, что горячее дыхание опалило кожу. Мэйко задержала дыхание. Инстинктивно отступила назад, пока затылок не коснулся холодной стены лифта и в панике уперлась ладонью в его грудь, пытаясь отстраниться, но рука словно потеряла чувствительность и отказывалась слушаться. «Этого просто не может быть!» И когда она почувствовала на своих губах легкое, обжигающее прикосновение, сердце болезненно подскочило к горлу, словно птица, бьющаяся в клетке. Он быстро, невесомо провел языком вдоль ее нижней губы, стирая остатки сладости, и мир вокруг замер. Время остановилось, оставив их наедине с этим дерзким, необъяснимым поступком. Чосо выпрямился, отстранившись всего на дюйм. — Ты измаза… Он осекся на полуслове, словно внезапно осознал всю абсурдность и непристойность того, что только что совершил. На его лице отразилось замешательство, а в глазах раскаяние. Его взгляд, до этого такой уверенный и пристальный, теперь заметался в панике — от ее ошеломленных глаз к ее влажным губам, затем к полу, словно надеясь найти там оправдание своему импульсивному поступку. Щеки Чосо, обычно бледные, начали медленно окрашиваться нежным румянцем, выдавая смущение. Мэйко машинально провела языком по губам, пытаясь стереть воспоминание, но вместо этого лишь ярче ощутила прохладный фисташковый привкус с оттенком карамели, наложенный поверх ее собственного клубничного. Лицо вспыхнуло жаром, и это был не просто стыд. Внутри разлилось странное, тревожное и до мурашек… приятное ощущение, заставляющее сердце бешено колотиться. «Успокойся! Он просто… убрал мороженое», — твердила она себе, как спасительное заклинание. — Так делать… не стоит, — с трудом выговорила она, стараясь дышать ровно, но голос предательски дрогнул. Резко отвернувшись к стене, она прикрыла пылающие щеки ладонью, чувствуя себя пойманной с поличным. — Можно было просто… сказать. Или, в крайнем случае, дать салфетку. Если она… у тебя есть. — Извини… — прозвучало позади, приглушенно и совсем неуверенно. — Я не подумал. В этом искреннем раскаянии сквозило такое неподдельное смущение, что гнев как-то сразу испарился, оставив за собой лишь растерянность. Лифт коротко звякнул, извещая о прибытии на их этаж. Мэйко поспешила выскочить первой. Они молча, словно чужие, прошли по коридору к двери квартиры. С лихорадочной торопливостью, Мэйко нашарила в сумке ключи, стараясь не встречаться взглядом с Чосо. Каждый звук казался оглушительным — резкий звон ключей, щелчок замка, тихий звук открывающейся двери. Воздух между ними будто загустел, наэлектризованный невысказанными словами и странными, новыми чувствами. Даже шум обещанной Рэном вечеринки из соседней квартиры казался далеким, приглушенным. Их это не касалось. Войдя в квартиру, Мэйко буквально отдернула ноги от туфель, торопливо повесив пальто, и резко обернулась к Чосо, отчаянно пытаясь сохранить видимость самообладания. Он же, вопреки всей неловкости ситуации, казался на удивление собранным и уверенно смотрел ей прямо в глаза. — Ну, спокойной ночи, — фраза выскочила быстрее, чем следовало, — отчаянная попытка поставить точку в этом недосказанном диалоге. — И разгрузи пакеты. — Сделаю, — прозвучал его тихий ответ, сопровождаемый не отрывающимся от нее взглядом. Как будто ожидал других слов… Мэйко почувствовала себя пойманной в ловушку и опустила глаза. Когда Чосо, наконец, разулся и направился на кухню, Мэйко стремительно нырнула в ванную комнату. Захлопнув за собой дверь и прислонилась к прохладной поверхности спиной, пытаясь остановить вторжение липких мыслей. «Что это… что это вообще было?!» — отчаянно пронеслось в голове. И как ей, взрослой, опытной женщине, если можно ее так назвать в ее двадцать два, реагировать?! Почему ведет себя как школьница? Если бы то же самое сделал, к примеру, Иджичи, она бы точно отреагировала по-другому… После душа Мэйко пробралась в свою комнату и, не раздеваясь, упала на кровать, словно в пропасть. Теперь ее ждала бессонная ночь. И причина крылась не в пьяном смехе за ее стеной. Она ворочалась, словно на углях, пытаясь отмахнуться от настойчивых воспоминаний, но они не отступали. Это абсолютно точно всего лишь запоздалая реакция на долгую эмоциональную анемию? Наверное… Просто в ее личной жизни слишком долго не было… никого. И тут, как наваждение, возникает он: загадочный, опасный и нелепый одновременно. И, словно этого мало, он еще и не совсем человек… Что делает его не просто запретным, а смертельно притягательным. Простое любопытство? Наверно. Но в одном она не сомневалась: такой всепоглощающей дрожи от простого касания не испытывала со времен безрассудной юности. Сожителя явно не затронули такие же переживания, или он на них попросту уже «забил». Из-за стены донесся шум льющейся воды. Чосо, закончив с продуктами, решил принять душ. Сейчас меньше всего на свете Мэйко хотела сталкиваться с ним лицом к лицу, решив отложить выяснение обстоятельств нового «инцидента» до завтра. Она укрылась одеялом с головой, свернувшись в клубок, но тщетные мечты о сне были жестоко разрушены настойчивым стуком во входную дверь. За ним прозвучал голос Рэна: — Мэйко-тян, ты здесь?