In the Pines

Хриплые, нечеловеческие крики Джоэла сотрясали стены. Голова его откинулась в мучительном вопле, когда клюшка для гольфа, с мерзким хрустом, обрушилась на истерзанное колено. Тело содрогнулось в конвульсиях, не в силах вынести новую волну агонии. Непостижимо. Невыносимо. Всего несколько часов назад он протянул руку помощи этой девушке. А теперь Эбби, с методичной, тупой яростью, превращала его в кровавое месиво, словно вымещая всю боль мира на одном человеке. Всего несколько дней назад он перебирал струны гитары на крыльце, пока Элли возилась в гараже. Молчание между ними было натянутым, но стало таким привычным. Ни один из них не подозревал, что это их последний мирный разговор, последняя симфония тишины перед какофонией ненависти и боли. Пока группа Эбби наблюдала за происходящим, широко раскрытые от ужаса глаза Мириам судорожно искали спасения за жалкой маской безразличия, тщетно пытаясь скрыть леденящую душу панику. Вот Джоэл рухнул на пол, словно подрубленное дерево. Глаза его превратились в узкие щелочки, руки беспомощно раскинулись по сторонам. Лицо застыло в жуткой маске из запёкшейся и свежей, алой крови — страшная карта мучений, подаренных ему Эбби. Руки Мириам, онемевшие от ужаса, были связаны за спиной. Грязная тряпка, вбитая в рот, душила не только звук, но и саму жизнь. Она сидела на коленях, парализованная, вынужденная наблюдать, как жизнь покидает Джоэла капля за каплей, словно драгоценный эликсир, пролитый на грязный бетон. Попытка крикнуть стоила ей удара в грудь. Потом её голова резко дёрнулась от внезапного звука. Резкий выстрел. Дверь распахнулась с оглушительным грохотом, пуля просвистела мимо. Элли сбили с ног, но не прежде, чем она успела всадить пулю Мэнни в живот. Его крик, полный боли и ярости, слился с общим хаосом, словно звериный вой в аду. Оуэн и Нора скрутили Элли, её пистолет отлетел в сторону после точного пинка. Теперь она была в ловушке, прижатая к полу, и могла лишь смотреть, как искажается в гримасе лицо Джоэла. — Джоэл! — её крик был отчаянным, надрывным, полным слёз, мольбой, обращенной к небесам. Но он не мог ответить ей ничем, кроме едва заметного, слабого движения пальцем. Оуэн, бледный, как смерть, не выдержал. Он шагнул к Эбби, резко прошептав: — Покончи с этим. Джоэл тем временем чувствовал не просто боль. Это была всепоглощающая ярость, смешанная с жгучим бессилием. Он знал, что конец близок. Он принял это. Но в этой комнате был человек, в которого он впустил свет, и Элли… его дочь. Сколько бы раз он ни отнекивался, ни разу не назвав её так вслух. Казалось, за двадцать лет в этом аду Мириам повидала всё: предательство, месть, кровь, боль. Казалось, её сердце должно было давно превратиться в лед. Но, видя, как корчится Джоэл… Она ошиблась. Её сердце не просто билось — оно обливалось кровью. Он был её другом. Единственным. Тем, кто, будучи сломленным, показал ей, что даже в этом дерьмовом мире всё ещё можно жить. Вмешательство Элли лишь подлило масла в огонь. Теперь эта девочка увидит… Нет. Она не должна увидеть этот конец. Нет. Взгляд Мириам упал на нож Элли, что обронили в пылу драки. Все были сликшом рассеянны, ослеплённые яростью Эбби, отчаянием Элли. У неё был маленький, но шанс. Она потянулась к ножу ногой. Спустя несколько долгих, вечных минут верёвки поддались. — Покончи с этим, — слова Оуэна прозвучали в её голове набатом. Она покончит с этим. С ними. Она рванулась вперёд, набросилась на Эбби со спины, прежде чем та успела занести клюшку для нового удара. В комнате вспыхнул ад. Все вокруг перестало иметь смысл кроме пульсации в висках и хриплого свиста в горле. Годы выживания сработали быстрее мысли. Лезвие вошло глубоко в плечо Эбби со спины — не смертельно, но достаточно, чтобы та с выкриком выронила свою проклятую клюшку. Из её горла вырвался вопль, когда она пошатнулась, и алая полоса проступила на рубашке, словно адское клеймо. Элли вырывалась из рук Оуэна и Норы, её глаза дико блестели, словно у загнанного зверёныша. — МИРИАМ! — её крик был наполовину предупреждением, наполовину — хриплой мольбой о чуде, о том, что, возможно, этот кошмар не поглотит их окончательно. Но атака лишь пробудила зверя в Эбби. Она развернулась к Мириам с рыком, испепеляющим взглядом. Вырвала нож из её ослабевших пальцев и с коротким, яростным взмахом вонзила лезвие ей прямо в левый глаз. Мириам отбросило на пол. Она ударилась о бетон с глухим стуком, и резкая, обжигающая боль пронзила череп, словно раскалённый гвоздь. С левой стороны всё расплывалось в багровом мареве. Во рту был вкус железа и пыли — вкус смерти. Крик Мэнни прозвучал как спасение: — Валим отсюда! Оуэн выругался. Эбби, истекая кровью, всё ещё рвалась к Джоэлу, одержимая жаждой мести. Но Оуэн был непреклонен — словно воплощение здравого смысла в этом безумии. — Мы уходим! — Их группа, словно стая перепуганных шакалов, бросилась прочь, увлекая за собой обезумевшую Эбби, словно сорвавшуюся с цепи фурию. Всё стихло. Сквозь пелену боли Мириам увидела их — Элли, приникшую к окровавленному телу Джоэла. Оба живы. Она, шатаясь, поднялась и направилась к ним, её голос прорезал гул в собственных ушах: — Держись, приятель… Дыхание Джоэла было хриплым, клокочущим. Но его уцелевший глаз приоткрылся — и остановился на её, Мириам, лице. Пальцы слабо дёрнулись по полу, пытаясь дотянуться. Элли рыдала навзрыд. — Держись… держись, чёрт тебя дери… Мириам работала быстро, не обращая внимания на собственную рану, как обезумевшая. Её движения были чёткими, даже когда тёплая кровь сочилась из-под века и капала на разорванную грудь Джоэла, словно багряные слезы. Она оторвала кусок ткани со своей рубашки, прижала к самой страшной из его ран. Наклонилась так близко, что чувствовала, как бьётся его израненное сердце, словно слабеющий метроном, отсчитывающий последние мгновения жизни. — Только попробуй мне тут сдохнуть, сукин сын. Не здесь. Не сейчас. Вдалеке послышался топот копыт, крики, тяжёлые шаги патруля — предвестники возмездия. Но ничего уже не имело значения, потому что его пальцы слабо сжали её запястье — слабый, но ощутимый импульс жизни. Всего на миг, прежде чем темнота поглотила его снова, словно бездонный океан (но не навсегда). И когда Томми спустя мгновения ворвался в распахнутые двери с оружием наизготовку, он увидел троих выживших — израненных, сломленных, но живых. Они были переплетены у самого края пропасти, словно корни, отказывающиеся отпустить землю, пытающуюся их поглотить — последние свидетели трагедии, словно уцелевшие деревья после лесного пожара.

***

Она не помнила дороги до Джексона. Словно провал в памяти — как их втащили за ворота, как в безумном калейдоскопе мелькали над головой огни и встревоженные лица. Сознание вернулось в обжигающей стерильности госпитальной палаты, где воздух был пропитан запахом антисептика и крови. Коллеги уже скрыли под тугой повязкой левую сторону её лица — давящий саван на месте глаза, который не удалось спасти. Элли, утомленная болью и уколом седативного, дремала на соседней койке. А на другой… Джоэл. Взгляд Мириам скользнул по его измученному телу, по сетке синяков и швов — многие из них она наложила собственноручно, в безумной гонке со смертью, буквально собирая его по кускам. Но главное — грудь его слабо, едва заметно вздымалась. Одному Богу известно, вырвется ли он из комы, выберется ли из этой кромешной тьмы… но сейчас он был жив. И этого было достаточно. Её рука — холодная, липкая от чужой, уже засохшей крови — цепко держала его ладонь. Даже когда короткий, тревожный сон смыкал веки, пальцы не разжимались. Прерывистое, хриплое дыхание Джоэла было одновременно и горьким утешением, и ежесекундным напоминанием о хрупкости этой нити, что удерживала его в мире живых. Шаги заставили её вздрогнуть и поднять голову. Элли. Она стояла рядом, призрачно-бледная, и взгляд ее приклеился к неподвижной фигуре на койке. Мириам молча, медленно отступила в тень. Элли на ватных шагнула вперед. Беззвучные слезы текли по щекам, оставляя на грязной коже влажные, блестящие дорожки. Дрожащие руки замерли в сантиметре от Джоэла, боясь прикоснуться, словно от этого он мог рассыпаться в прах. — Почему…? — выдохнула она, и в этом одном слове был заключен весь неподъемный груз мира, вся боль, от которой перехватывало дыхание. И тут рука Джоэла дернулась. Всего лишь раз. Слабый, едва уловимый спазм в ответ на звук её голоса. Рефлекс? Или нечто большее — упрямая воля, пробивающаяся сквозь пелену беспамятства? Мириам наблюдала за ними из дверного проема, так крепко скрестив руки на груди, что кости ныли. Впивалась пальцами в собственные бока, будто могла спасти саму себя от распада, просто надавив посильнее. Она не вмешивалась. Не проронила ни звука, когда Элли наконец осмелилась коснуться его избитых костяшек — так осторожно, будто он был сделан из хрупкого стекла и застывшей ярости, а не из мышц и старых шрамов. Но некоторые истины не нуждались в словах. Они висели в воздухе, раскалённые добела и тяжелые от бремя вины. Вместо этого она просто разжала онемевшие руки и тихо повернулась к выходу. — Я буду снаружи, — прошептала она в тишину, и мягкий щелчок закрывающейся двери оставил их вдвоем в стерильной белой комнате, под мерный писк аппаратов, отсчитывающих время в такт его сердцебиению — медленному, упрямому, как сама смерть, которую он снова обманул.

***

Мириам вжалась спиной в ледяную стену коридора, тщетно пытаясь утихомирить бурю внутри: боль, страх, ярость. Гудение люминесцентных ламп, назойливое и монотонное, давило на виски, превращаясь в подобие пытки. Она стояла, замерев, и ловила ртом воздух, чувствуя, как пульсирует рана под повязкой, напоминая о случившемся. Тяжелые, нетерпеливые шаги заставили её поднять голову. Томми. Лицо измученное, серое, будто выцветшее под бледным светом ламп. — Как он? — голос охрипший, грубый, но даже сквозь эту грубость прорывался страх. Страх и, возможно, тень вины брата, который знал, что Джоэл уже давно должен был умереть, но отчаянно цеплялся за ускользающую надежду. Мириам медленно провела ладонью по лицу, ощущая под пальцами шероховатые швы — фантомная боль опаляла изнутри, словно свежая рана. «Такой же, как и прежде», — чуть не сорвалось с языка, но это была бы ложь, приторно-сладкая и такая удобная, чтобы приглушить невыносимую боль. К чему теперь эти жалкие условности? — Упрямец, — выдохнула она, и в этом единственном слове сплелись сухой юмор, бездонная усталость и горькая нежность. Всё внутри разрывалось на части, трещало, как старая ткань, но он — он все еще держался. Томми тихо фыркнул, и в этом звуке было безмолвное понимание. Он знал, что для его брата «упрямец» было равнозначно слову «жив». И в этот миг слова были излишни — некоторые паузы могли заполнить только те, кто вместе, шаг за шагом, вытаскивал одного человека из пасти смерти. — Почему? — тихий, сломанный голос заставил их обоих обернуться. В дверном проеме стояла Элли. Ее вопрос повис в воздухе — риторический, наполненный скорбью, на которую в этом мире не существовало исцеления. Не говоря ни слова, она подошла к Мириам и уткнулась лицом в ее плечо, в складки грубой, запыленной рубахи. Мириам машинально обняла ее, и тут же к ним присоединился Томми, заключая их в неуклюжий, но крепкий круг. Это всё, что они могли предложить друг другу — скудное утешение прикосновения. — Они заплатят? Они заплатят, да? — голос Элли дрожал, смешивая в себе ненависть и отчаяние, которые делали ее такой юной и такой беззащитной. Мириам содрогнулась. Она сама еще не успела добраться до этой темной, горячей мысли о мести. Ее мир сейчас сузился до размеров больничной палаты и звука дыхания Джоэла. — Да. Все, — твердо и без колебаний ответил за нее Томми. И странное, леденящее душу облегчение разлилось по венам Мириам. Не праведный гнев, а нечто более древнее и мрачное. Элли вся дрожала в её объятиях, словно испуганная птица со сломанным крылом. Мириам гладила ее волосы, с бессильной яростью думая о том, как жесток этот мир, взваливающий на плечи детей такую непосильную ношу. Уверенность Томми действовала, как обжигающий лед. Возмездие. Тень старого мира, нависшая над ними. Мириам сжала плечо Элли чуть крепче, отчасти пытаясь защитить её, отчасти — удержать себя от пропасти, и её голос прозвучал тихо, но отчетливо, словно клятва, высеченная на камне: — Ещё как заплатят.

***

— Знаю, ты возненавидишь меня за это. И её, — шёпот Мириам, обжигающий и иссушенный, словно дыхание пустыни, дрогнул в могильной тишине палаты. Время здесь словно застыло в смоле. Снаружи, за стенами, Джексон, укутанный звоном молотков, залечивал раны, нанесённые заражёнными. Но здесь, в этой комнате, лишь он — Джоэл. Его грудь, ведомая ритмом аппарата, вздымалась тяжело, каждый вдох — хриплая мольба, отчаянная битва, которую он вёл в лабиринтах сознания. Мириам нутром чуяла: даже если он вернётся, путь к себе будет долгим и мучительным восхождением. И пока тень его души блуждает по пограничью, её долг — быть его щитом. Испепелить ту, что обрушила на него эту тьму. Она заплатит. Стократно. Её пальцы впились в его ладонь, в последний, исступленный раз, пытаясь вдохнуть в мертвенно-холодную кожу искру жизни, стальной решимости. Отпустив, она ощутила, как хлынувшая пустота пронзает ее, словно ледяной клинок. Элли и Томми ждали у коновязи. Воздух, густой и липкий, как патока, обволакивал город; каждый вдох — осознанный выбор в пользу мести. Элли, с лицом, застывшим в безмолвной гримасе изваяния, натягивала стремена. Лишь одна эмоция, словно раскалённый уголёк, тлела сквозь эту каменную маску — яростная, всепоглощающая решимость. Томми, с запавшими глазами, полными мрачной вины, встретил её лишь сдержанным кивком. Слова были бессильны оправдать или облегчить то, что они задумали. Мириам подошла к своему Атласу, прижалась ладонью к его тёплой, шелковистой шее, ища в этом привычном жесте хоть каплю утешения. Лаки, пёс, подобранный когда-то ими с Джоэлом, беспокойно крутился у ног, виляя хвостом — хрупкий луч безрассудной надежды в сгущающейся тьме. Надо было сказать. Надо было сказать, что... Мысль полоснула сознание лезвием, когда она вставила ногу в стремя и вскочила в седло. Но она отогнала её прочь, заставила себя поверить, что это не прощание. Что время ещё будет. Должно быть. Резким движением поводьев она вывела Атласа на дорогу. Элли и Томми двинулись следом. Лаки бежал рядом, его собачье сердце не ведало о мести, лишь о долге — следовать за теми, кого он любит. Маленький отряд двинулся в путь под аккомпанемент, который был горше любой предсмертной песни — лишь глухой, монотонный стук копыт о промёрзшую землю отбивал такт их собственной, непоправимой судьбе.