Lovesick Girl/Страдающая любовью

      Советник короля, Эйдзи Фурина, стоял неподалёку, внимательно наблюдая за каждым движением монарха. Король Шигараки, сидевший за массивным столом из тёмного дерева, методично подпись за подписью заверял документы, время от времени окуная перо в чернильницу. Комнату наполнял лёгкий запах воска и чернил, а тишина прерывалась лишь тихим шорохом бумаги и щелчками печати.       Когда Шигараки развернул очередной отчёт — донесение от придворного лекаря — уголки его губ приподнялись. Эйдзи уловил этот жест и заметил лёгкое свечение в глазах короля. Тот явно был доволен. На странице отчёта крупным числом выделялось количество изготовленных ному за прошедший месяц. От цифры веяло холодом и механической точностью, но Шигараки, наоборот, выглядел вдохновлённо.       Фурина не выдал никаких эмоций, хотя внутри его всё скребло — за много лет службы он научился распознавать, когда улыбка короля рождалась не из радости, а из тихого восторга перед властью и разрушением.       Подписав отчёт, король поставил последнюю печать с чётким, уверенным жестом и, не поднимая взгляда, протянул советнику другую стопку бумаг. — Передай это доктору Гараки, — произнёс он спокойно, но в его голосе слышалась скрытая сталь, не допускающая возражений.       Эйдзи Фурина почтительно склонил голову. — Как прикажете, Ваше Величество.       Он осторожно принял бумаги обеими руками, будто боялся повредить их важное содержимое, и поспешно направился к выходу. В коридоре аромат чернил и воска сменился запахом холодного камня, и шаги Эйдзи эхом отдавались в тишине дворца.       Пока советник шёл по коридорам внешнего дворца, его шаги уверенно отдавались между высокими колоннами и тихими шёпотами проходящих служанок. Он чувствовал на себе их взгляды — некоторые из них поспешно склоняли головы в приветствии, а стоило ему пройти мимо, как за спиной раздавался лёгкий смех и перешёптывания.       Пусть Эйдзи было уже под тридцать, но выглядел он моложе своих лет — утончённые черты лица, сдержанная осанка и холодная вежливость лишь добавляли ему загадочности. Каждый раз, когда кто-то из служанок здоровалась, он ограничивался коротким кивком — ровным, учтивым и отстранённым.       Внезапно Эйдзи замер. Перед ним, прямо посреди коридора, стояла его мать. Он всё ещё держал в руках бумаги, и ощутил, как пальцы сжимаются крепче от неожиданности.       Её губы изогнулись в улыбку, словно приветствуя его, и она уверенно шагала вперёд. Эйдзи почувствовал, как внутри поднимается тонкий раздражающий холод — встреча с матерью в таких обстоятельствах была последним, чего он ожидал сегодня.       Мать остановилась напротив него, продолжая улыбаться, будто ничего не случилось. — Ты сейчас занят? — спросила она, сохранив спокойствие в голосе. — Да, — коротко ответил Эйдзи, указывая на бумаги в руках.       Её молчание длилось секунды две, затем она начала говорить издалека, как будто подбирала слова по памяти, не спеша. — Как ты? Ты обедал? — Обедал, — сухо подтвердил он, чувствуя, как его терпение на исходе. Он знал, что за этой фразой последуют другие просьбы и напоминания, которые он привык воспринимать как часть повседневной дворцовой суеты. — Когда ты будешь свободен? — Нескоро.       Её глаза сузились чуть заметно, но улыбка сохранилась. Она повторила вопрос взглядом: это всё, что он скажет своей матери?       Внутренняя энергия Эйдзи была напряжена — она знала цену каждого промедления, и такая пауза могла означать ещё одну бесконечную цепочку разговоров, которых он желал избежать. — Принцесса скоро вернётся во внутренний дворец. — Ясно. — сухо ответил Эйдзи, не поднимая глаз.       В ответ улыбка матери исчезла, сменившись холодной непримиримостью.       А затем она вновь натянула улыбку, которую трудно было назвать искренней. — Ты ведь сейчас снова пойдёшь к придворному лекарю, во внутренний дворец? — произнесла она мягко, но с неизменной властью в голосе, — Навести принцессу заодно.       Её палец легко, словно прикосновением тени, поправил воротник Эйдзи, будто тот был помятым и требовал заботы. — Не забудь прихватить с собой цветы. Красные.       В этих словах звучала не просто просьба, а приказ, тонкая улыбка скрывала множество скрытых намерений и ожиданий.       Он почувствовал, как кулаки непроизвольно сжались, сдерживая раздражение и внутренний протест. — Зачем мне навещать принцессу? — его голос прозвучал сдержанно, но с оттенком вызова.       Мать не смутилась и ответила с насмешливой лёгкостью, словно говорила о чём-то очевидном: — Просто навести её. Поговори с ней… Конечно, у неё характер тот ещё, — она прищурилась, — но красотой она не обделена. — Жаль, мне некогда, — резко ответил он, уже собираясь уйти.       Но мать ловко схватила его за руку, и в её взгляде стекла вежливой маски наконец спали. — Почему ты такой неблагодарный? — голос дрогнул, но за ним слышалась скрытая боль и упрёк. — Я столько для тебя сделала, а ты даже разговаривать со мной не хочешь! Если бы не я, — она сжала его руку крепче, будто поддерживая иллюзию близости, — ты бы сейчас не был советником Его Величества. Я так многого прошу?       Её глаза устыденно опустились в пол, а потом вновь поднялись, полные ожидания и ранимой надежды.       Он тяжело вздохнул, отводя взгляд. — Я подумаю, — коротко бросил он и, не прощаясь, развернулся и ушёл.       В коридоре осталась лишь лёгкая тень его присутствия и тихое эхо слов, что висели в воздухе. ~~~~~       Эйдзи держал в руках небольшой красный букет. Он уже был во внутреннем дворце и направлялся к покоям принцессы. Тяжелые шторы из плотного бархата мягко колыхались на сквозняке из открытого окна, сквозь которое пробивались лучи заходящего солнца.       Он не испытывал никакого желания идти к Камелии. Скорее наоборот — ожидал, что принцесса встретит его холодом и прогонит обратно, как обычно. И это казалось ему желанным исходом, потому что сама мысль о предстоящем разговоре вызывала у него внутреннее напряжение.       Как только он приблизился к дубовым дверям, неожиданно из-за угла вышла служанка принцессы. Она заметила Эйдзи, сделала глубокий поклон, выражающий признание его статуса, и двинулась к тем же покоям.       Фурина, слегка приподняв букет, сказал ей спокойным, но твердым голосом: — Сообщи принцессе, что я пришёл и хочу поговорить.       Однако Элла не успела ответить, как из покоев донеслись резкие, тревожные крики.       Безусловно, это был голос принцессы. Сато и Эйдзи напряглись, осознавая всю серьёзность ситуации — скорее всего, кто-то из слуг провинился перед Камелией, и теперь та была во власти ярости.       Элла мгновенно подошла к двери и дернула её на себя, чтобы войти и выяснить, что произошло. Но едва ступив внутрь, она замерла на месте, словно сковалась от увиденного. Эйдзи шагнул ближе, заглянул через приоткрытую дверь и тоже остановился, удивлённо глядя на происходящее.       В покоях Камелии теперь царила тяжёлая тишина, нарушаемая лишь едва слышным шуршанием рук Луизы, дочери Эллы. Её руки светились жёлтым мягким сиянием. Свет струился из её пальцев, обволакивая пострадавший цветок, словно невидимая энергия пронизывала каждый лепесток, заставляя их медленно возвращаться к жизни, наполняясь свежестью и мягкой красотой.       Элла почувствовала, как земля уходит из-под ног. Внезапно она осознала всю опасность: что её дочь делает здесь — в покоях принцессы, и использует магию исцеления, такую же, какую когда-то владел её биологический отец. Вопросы крутились в голове, как грозовые волны — откуда у Луизы эта магия? Когда она появилась? Почему именно здесь, во дворце Виллиана, в самом корне зла, она позволила себе применять такую магию?       Сато обвела тревожным взглядом комнату и встретилась глазами с Камелией. И тогда страх овладел её всем существом: глаза принцессы… были алыми.       Не раздумывая ни секунды, Элла резко подбежала к дочери и перегородила её собой, как будто пыталась защитить.       Луиза, заметив мать, на мгновение удивилась. Её глаза встретились с глазами Эллы, и в груди девочки вспыхнула искра облегчения — словно долгожданный приют после долгой бури. Но это чувство прошло так же быстро, как появилось, когда она увидела, как мама внезапно прижала её к себе с такой силой и страхом, что руки несколько застыли на её плечах. Элла неотрывно и настороженно смотрела на Камелию, стоявшую напротив.       Та в шоке наблюдала за Сато — девушкой, которую привыкла видеть уверенной и спокойной, а теперь видела как загнанного в угол зверя.       Принцесса на мгновение перевела взгляд и внезапно заметила советника короля у порога. Его лицо было затенено мягким светом, падающим из окна, но даже этого хватило, чтобы увидеть на нём неподдельное удивление. Эйдзи тоже увидел это — магию исцеления. ~~~~~ *Хиро, Общежитие UA*       Ночь опустилась густым бархатным покрывалом, окутывая тренировочную площадку в тени и прохладе. Луна смотрела сверху холодным светом, отражаясь в каплях пота на израненном теле Бакуго. Он перемещался с почти одержимым упорством, каждый взрыв от сабли — словно крик боли и силы, рвущейся наружу. Время будто остановилось для него: не было ни звуков ночи, ни холодного воздуха — только ярость и желание стать сильнее.       Пальцы сжимали рукоять сабли так крепко, что жилы на руках вздувались словно канаты. Его тело уже начинало сдавать — ноги гудели, мышцы горели, а каждый вдох давался с трудом, словно внутри разгоралась настоящая битва. Пот стекал ручьём, смешиваясь с пылью и землей. Но он не мог остановиться.       Когда ноги наконец отказали, он рухнул на землю и тяжело дышал, пытаясь угомонить внутренний шторм. Рукa сжалась в кулак, и без предупреждения он несколько раз ударил его о твёрдую землю, ругая себя и ситуацию. Воспоминания о словах Камелии днем не давали покоя — они пронзили его, словно металлический клинок, впившийся глубоко в душу. — Черт… — прорычал парень сквозь зубы.       В этот момент знакомый голос нарушил тишину: — Эй, Бакуго, ты всё ещё тренируешься, что ли?       Это был Киришима. Он подошёл ближе и протянул руку, чтобы помочь другу встать. Но Бакуго отверг помощь, оттолкнул руку и встал сам, сжав зубы. Его тело дрожало, ноги подкашивались, но он встал. — Что-то случилось? — спросил Эйджиро, внимательно наблюдая за состоянием Бакуго. Он всегда знал по выражению лица друга, когда тот расстроен. — Отвали, придурок, — раздражённо ответил Бакуго, направляясь к сабле, чтобы продолжить тренировку. Его глаза горели смесью боли и решимости — он не мог выкинуть из головы слова Камелии, и это подталкивало его к новым усилиям, несмотря ни на что.       Киришима пришёл к сабле первым и, не раздумывая, поднял её. Лунный свет холодным серебром отражался от стального лезвия. Не теряя времени, он аккуратно задвинул саблю обратно в ножны.       Бакуго, однако, встретил его злобным взглядом. — Хватит на сегодня тренировок, — улыбнулся Киришима, стараясь снизить накал ситуации. — Отдай саблю! — прорычал Кацуки, делая шаг, чтобы забрать своё оружие, но Эйджиро спокойно отошёл в сторону. — Отдам, — ответил он с лёгкой усмешкой, — после того, как выпьем чего-нибудь. ~~~~~       В баре было шумно — переходящие разговоры, звон посуды, смех и музыка создавали ту атмосферу, что только усиливала раздражение Бакуго. Он сидел, стиснув зубы, взгляд искал что-то, что могло бы заглушить внутренний град боли и гнева, копившихся внутри.       Киришима же, напротив, казался спокойным островком в этом хаосе, мягко улыбаясь и пытаясь донести до друга немного спокойствия.       Официант принес алкоголь, поставил перед ними два стакана с янтарной жидкостью, отражающей разноцветные огни заведения. Бакуго хмуро посмотрел на свой стакан, не торопясь делать глоток, тогда как Киришима взял первый, стараясь смягчить атмосферу. — Тебе нужно дать себе передышку, — сказал Эйджиро мягко, глядя на друга с понимающей улыбкой.       Но Бакуго лишь бесстрастно бросил взгляд на освещённый баром потолок, напряжение в плечах не спадало.       Киришима смотрел на него с тихим ожиданием в глазах, словно пытаясь прочитать мысли и понять, насколько глубока буря внутри друга. Кацуки, стиснув зубы, выругался и принялся пить. Алкоголь жёг горло, будто стараясь заглушить ту невыносимую боль, которую Бакуго пытался отпихнуть подальше от сознания. Но раскрыться, поделиться своими чувствами — гордость не позволяла.       Киришима понимал это всё без слов. Его тихий взгляд говорил Бакуго, что рядом есть тот, кто не станет осуждать. И хоть слова не шли, эта молчаливая поддержка была сильнее многих разговоров.       Кацуки начал пить больше, словно стараясь заглушить ту глухую боль, что жгла внутри. Алкоголь давал ему хотя бы временное облегчение — он помогал вырваться из ореола мыслей об Очако, о Деку и о… невыносимой Камелии, чьи слова всё ещё эхом отзывались в голове.