Проект: «Новая Заря»

      Последнее, что помню отчётливо, как поток пламени ударил прямо в лицо. Огонь, вырвавшись через окно, оторвал меня от стены дома вместе со штукатуркой. Взрывная волна подхватила обломки и нашпиговала меня кусками дома, как домохозяйка шарлотку яблоками, что не пожалела сочных и спелых плодов. Ошмёток деревянного подоконника вонзился в лицо прямо под глазницу, но боли я не почувствовал. Трудно почувствовать отдельную рану, когда весь ты пылаешь в гигантском языке пламени, от жара которого кожа мгновенно покрывается волдырями и лопается, как шкурка сочной колбаски в огне костра.              Недолгое чувство полёта. Удар об землю. Лёжа в высокой, давно не кошенной траве, я видел, как в голубом небе пролетают мои оторванные руки. Особенно мне запомнился армейский шеврон с группой крови на лохмотьях моей униформы, что так и остались на оторванных конечностях. Было так спокойно, и пофиг на бушующее пламя и падающие с неба горящие обломки. Всё было как в замедленной съёмке. С каждым ударом сердца картинка всё замедлялась, а цвета всё больше исчезали, уступая своё место оттенкам серого и белого. Нереальная картина просто отпечаталась в моей голове, прежде чем тьма мягко погасила моё сознание, добавив на мгновение кровавые цвета и вернув назад звуки.              Не было ни боли, ни каких-то мыслей. Да, блядь, даже когда я в первый раз поймал «маслину» в Румынии, и я в горячке боя не чувствовал боли, и то больше эмоций было! Наверное, смерть именно такая. Ты просто проваливаешься в ёбаный покой, и тебе становится похуй на всё!!! Потому что у тебя и мыслей нет. Нет мыслей, а хули тогда рыпаться?! Фух… Меня даже не волновала Катя, которая была в эпицентре взрыва. Жизнь не пролетела перед глазами на пороге смерти. Врали всё, суки! Была просто тьма и пустота. Без света, без звуков. Вообще без всего. Даже страха не было! Одно большое наебалово!              Потом появились звуки. Это был звук работы робота-хирурга, но тогда мне казалось, что журчит река, полноводная и широкая, как Дон во время разлива. Хорошо, воя «Фау» не было, так бы один в один, как на войне, стало. Помню, как форсировали реку под обстрелом немчуры… Сколько тогда парней посекло! Вода розовой стала… Без зрения слух иногда может пошутить, а фантазия ему бессовестно потакает, бля!              Тьма отступила. Сквозь муть беспамятства я увидел врачей, склонившихся надо мной, и резкий свет операционной, от которого сразу же вырубился, не в силах терпеть обожжёнными глазами причиняемую им боль.              Тогда мне стало очень холодно. Словно снова провалился под лёд, и зимняя шинель камнем тянет на дно. Только лёгкие не жгло от нехватки воздуха. Как позже сказали санитары, мне ввели криораствор через капельницу, замедлив тем самым метаболизм организма, выигрывая время. Даже кожу колол неприятный холодок. Вот-вот открою глаза и окажусь в деревенской бане после художественного заплыва в снегу.              А нихрена! Хорошо хоть не в морге очнулся. Видимо, когда меня погружали в лечебную капсулу, мне стало не хватать кислорода. Оттого охуенные ассоциации с мешком для трупов появились.              Дальше начался ад. Хрень это всё! Не было ни чертей, ни пламени! Были только врачи во главе с Дмитрием Сергеевичем, которые на живую копошились в моих мозгах, пытаясь их починить, с противным перестуком хромированных врачебных инструментов и хлюпающих звуков отсоса. Как копошатся, я не чувствовал, но мне уменьшили количество анестезии, или как это правильно называется, чтобы пациент в сознании оставался? Короче, пришла она, родимая, сука, боль!              — Да они сгорели, как ебучие пирожки! — выкрикнул в удивление один из лаборантов, аж икнув от волнения.              «Катя!» — обожгла меня мысль, появившаяся вместе с приливом нечеловеческой ярости. Шептавшиеся где-то на границе сознания голоса просто сгорели в том огне. Если бы я не был закреплён, то просто удушил бы этого доходягу! Хорошо, Сеченов не растерялся и крикнул: «Огонь!» Я дёрнулся и ударился башкой о какую-то штангу, иначе бы очень неудобно получилось. Хуёво бы сказал!              Так продолжалось охренительно долго. Ебучие пироги! В этом состоянии хрен поймёшь — день, ночь, сон! Что мерещится, а что взаправду. Дмитрий Сергеевич, конечно, добрый человек, но не до такой степени, чтобы над пациентами дневать и ночевать! Как он с Катей возился! Словно с дочерью… другого слова не подобрать. Аж завидно напополам с ревностью, если бы не обстоятельства! Я только могу сказать спасибо.              Он мне и раньше был почти как отец, особенно после смерти родного и матери. На то он друг семьи, наверное? Крёстный… это не по-коммунистически, но правильно. Реально второй отец. А после того, как он нас собрал, как ебучий пазл, и вовсе стал как родной. Мне в жизни с ним не расплатиться.              Смешно. Я понял, как он со мной возился там, на войне. Поэтому, после того как отболел этой коричневой чумой, стал добровольцем. Не раздумывая! Хотел помочь, но как он меня потом ругал… Думал, несмотря на то, что интеллигент в пятом поколении, не то, что я, рожа рязанская, возьмёт и выпорет! Взгляд у него был очень красноречивый, как у ротного, который заметил бойца, страдающего хуйнёй вместо службы. А рядовым только дай хуйнёй пострадать. Они ей наслаждаться начнут! Поэтому солдат должен быть загружен постоянно, во избежание.              Даже в отряд «Аргентум» меня взяли по его просьбе, как и Катю. Кузнецов, про которого в армии самые настоящие байки ходили, как про Штирлица, мне потом прямо сказал. Да и сам понимал, не тянул я на элитного оперативника. Ничего! Не бывает плохих солдат, а бывает мало муштры!       Командир подсластил пилюлю. Говорил, будто бы я душа компании, коммуникабелен и положительно влияю на моральный настрой людей, но та же Катя лучше вдохновляет. Ей позывной «Блесна» поэтому и дали. Она привлекала внимание своим пионерским пылом и верой в коммунистические идеалы, не давала впасть в уныние другим. Повернёшь назад, когда девочка-пионерка на баррикады лезет! Командир, Аргон, этим и пользовался, подсекая, как рыбку, всех мужиков в отряде.              Я же изначально Катю хотел просто защитить… наверное, поэтому. В карантине она смотрелась инородно на фоне других добровольцев. Неунывающая девушка, в глазах которой плясали бесенята, просто не могла не приковать к себе внимание. Не знал я тогда, что ей и восемнадцати нет. Это потом выяснилось, когда её мать пришла. Тоже известный персонаж. Женщина, которая в одиночку роту немцев положила, забив с десяток сковородкой, неизвестной быть не может!              Думал, всё, сейчас Катьку будут драть до кровавых волдырей, а нет! Зинаида, увидев, что дочку мало того, что не переубедить, так уже и поздно, побурчав, успокоилась, обещав всех урыть, буднично так. Потом как-то у нас с Катей всё завертелось тогда. Встретились два одиночества… Заодно вот так оригинально я познакомился со своей будущей тёщей.              У меня было много времени подумать. Особенно когда повязки вместе с обгоревшей кожей снимали. Хоть как-то убежать от боли получалось.              Мы поссорились перед операцией. Конечно, потом помирились бы, да и не ссорились мы в лоскуты, но неприятный осадок остался. В запале мы друг другу много чего наговорили. Как бы я жил после всего… Ебучие пироги, ёбаный взрыв! Мне бы осталось лишь вечное чувство вины, а с таким жить трудно, если возможно…              Ещё время от времени начинало что-то шептать на грани сознания, но под конец этот надоедливый шёпот заглох… Вроде тогда мне в мозги залили нейрополимер, наподобие которого когда-то испытывали на Кате. Стоило этой студенистой жиже коснуться, хрустя, как первый снег и стекло одновременно, как скрежет и писк на границе сознания, царапавший черепушку и приставучий, как вереск, исчез. Даже показалось, что слышал вскрик-рык и шелест чего-то втягиваемого назад, блять!              Окончательно я пришёл в себя одним рывком, словно кто-то защёлкнул обойму моей памяти в голову и взвёл затвор. Просто в один день я проснулся. В отличие от других пробуждений, которых было столько много, что они просто слились в одно, меня вынули из лечебного резервуара, где я отмокал. Возможно, поэтому сейчас я столь чётко соображаю, и всё происходящее не похоже на бред сумасшедшего. Ебучие пироги, я даже не уверен, что до сих пор не сплю или не подыхаю на операционном столе, пока Дмитрий Сергеевич раз за разом не пытается собрать воедино содержимое моей башки! Зная его и его целеустремлённость, может быть, и не такое…              Лежал я в обычной больничной палате комплекса «Павлов», если можно считать обычной палату, обставленную по последнему слову полимерных технологий, в которой, если захочешь, то не факт, что умрёшь. Я в дерьме, на сей раз фигурально, хотя нахождение в этой субстанции было бы неебически лучше, чем… Не знаю! Меня всё бесит, сука!              В специальной полимерной кровати, вместо матраса у которой один большой кусок студенистого полимера, в котором пациент просто-напросто плавает. Мы такое испытывали. Испытательный отряд как-никак, а не только секретное подразделение. Смешно, аж оборжёшься! Гы-гы!!! В условиях того, что я помню, могло быть хуже. Если бы в «Веретено» запихали бы…              Я накрыт до шеи специальным одеялом, тоже высокотехнологичным, произведённым с использованием знаний на стыке ботаники, зоологии и микроэлектроники, что для Предприятия вовсе неудивительно. Одеяло — штука полезная, призванная защищать кожу после ожогов от третьей степени включительно.              Это тоже не удивляет. Поймать ебалом взрыв — это такое… Но, ебучие пироги, я рук и ног совсем не чувствую и пошевелить не могу. Вспоминая то, что в последний раз руки видел на фоне неба, летящими отдельно от тела… Это уже не жопа, а пиздец. А пиздец умеют лечить только на Предприятии! Я на нём, следовательно, всё будет заебись!              Память услужливо подкинула то, как я чуть не удушил лаборанта. В тот момент у меня руки были. Следовательно, с большой долей вероятности, они у меня есть. Хотя, зная Волшебника, я могу быть кучкой мозгов в колбе, вставленной в грёбаного робота. Ну что, Серёга?! Полезай в грёбаного робота! Будешь теперь бухать масло вместо пива с раками на сочинском пляже!!!              Вдох. Хули я был таким спокойным, если бы меня седативными не обдолбали! Выдох. Ебучие пироги, без рук мне резко захотелось курить! Вдох. У меня ещё хватает сил жаловаться?! А хули я пасть разеваю?! Подумай, Серый, если тебя так уебало, то каково твоей жене? Выдох. Одно могу сказать: жива! Вдох. Зная, какое ебать специфическое понимание блага у профессора, и то, что он в мозгах мастак покопаться, буквально, я бы и не вспомнил про Катю, если бы её не было. Волшебник такой, для общего блага и глаз на жопу пересадит, и передвинет левое яйцо вправо. Выдох. Он не злой, просто порой воспринимает других немного не так, но он с этим борется. Наверное.              Из-за ширмы, которая отгораживала мою койку, раздался хриплый голос. Видно, громко я пыхтел, занимаясь дыхательной гимнастикой, пытаясь затушить накатившее откуда не возьмись раздражение.              — Серёжа? — раздался хриплый голос, в котором я не сразу признал свою пионерку. Слишком он был слабым.              Ебучие пироги, ей-богу, в этот момент я чуть не обосрался от радости! Не уверен, что могу всё ещё это сделать, наши врачи, пускай и лучшие в мире, но могли жопу на бок вывести, но это не отменяет факта охуенного облегчения! Как говорится, в окопах нет не атеистов, а нет тех, кто в первый раз не обосрался. Не фигурально. Иногда и не фигурально обоссавшихся. Над такими не смеются. Таким завидуют. Если смог обосраться, значит, точно живой!              Вот и я сейчас ощутил себя как после обстрела «Фау-5», которые своим завыванием и взрывами давили непомерно на очко. Вот утихает канонада, а твой блиндаж целый, пусть у тебя и в штанах тепло и мерзко хлюпает. Ты живой, блять!              Только это чувство облегчения было не за мою тушку! Катя жива! Остальное — похер! Выберемся. Волшебник своих не бросает! Как и командир. А значит, точно выберемся на своих!!! Аргон упёртый. Надо будет, землю будет жрать, но своих вытащит! Он во время попоек вспоминает не тех, кого вынес, а тех, кого не успел. После чумы же он только упёртее в этом плане стал. Именно на основе его крови вакцину разработали. Другой на его месте радовался, а он грустит.              Слишком много дерьма в мыслях! Смирно, солдат! Возьми себя в руки, сын интеллигента и сельской учительницы! Распластаешь дерьмо в башке, только хуже своей жене сделаешь!!! Вот кому херово, а ты только взрыв ебалом поймал, нытик конченый!              — Ка-т-я… — выдавил из себя я и чуть лёгкие не выкашлял. Только сейчас ощутил, как сухо в моей глотке. Ощущение, что пил «тормазуху» по мёрзлому лому.              Поговорить нам никто больше не дал. Сразу же сработала автоматика, и началось столпотворение.              В палату ввалились санитары, как живые, так и механические. Этот весёлый хоровод кинулся на нас, простукивая, слушая, беря пункции на живую и страдая другой живодёрской хренью! Нам разве что в зубы не заглянули!!!              Наверное, со стороны казалось забавным. Раньше мы это оборудование лишь только испытывали, а теперь именно оно и спасает нашу жизнь.              Привычное ощущение опустилось на нас в тот момент. Словно и не было взрыва, а было всего лишь очередное испытание. Только ярость опять накатила, беспричинная и жгучая…       

***

      Кузнецов вновь топтался в вестибюле «Павлова», топая к регистратуре. С момента эксцесса, как это обозвали дипломаты, прошла неделя. Полковник, сдавая трёхсотых на руки медицине, отдавал себе отчёт: его бойцы могут и не выжить. Пусть объективно он сделал всё, что мог, но смерть есть смерть. Неважно, в момент взрыва или под скальпелем своих коновалов. Исход для бойца один. Поэтому на лице офицера легла тень. Он знал, что за жизнь каждого солдата он несёт ответственность.       Аргон понимал: потери неизбежны. Он уже многих терял. Война без потерь невозможна. Только привыкнуть офицер не мог, а когда начнёт привыкать, то сам снимет с себя погоны. Это генералы могут двигать фигурки по картам и не забивать себе голову человеческими жизнями. Он же, полевой офицер, перестав ценить жизни товарищей, станет для них угрозой. Одно дело — это оставить кого-то в заслоне, чтобы отряд выжил. Совсем другое — тралить своими бойцами минное заграждение под пулемётными очередями. Грань между необходимостью и преступной глупостью была едва заметной, но жизненно важной.       Приёмная медсестра кивнула, узнав офицера. Было бы удивительно, если бы не узнала. И до этого бойцы «Аргентум» оказывались на больничных койках или испытывали тяжёлые медицинские эксперименты на себе. По-иному вобще никак. Некоторые вещи просто не испытать на тех же мышах. Они просто не умеют говорить.       — Они пришли в себя. Состояние стабильно-тяжёлое, — сухо бросила сестра, не отрываясь от документов, зная, про кого хотел спросить хмурый офицер. — Можете пройти. Они в лабораторном крыле, только поговорить не сможете. У них процедуры.       Лаборатории в «Павлове» были похожи на анатомические театры, дабы высокому начальству были более наглядно видны результаты опытов. На достижения медицины любили смотреть многие партийные руководители и генералы, особенно если их можно было использовать для войны. Злостные заключённые умирали, как подопытные крысы, через боль искупая грехи перед Родиной, под надзором высших эшелонов партии.              От этого персонал комплекса был более сухим в общении, даже больше, чем обычные врачи в любом другом медицинском учреждении. Смерти тут совсем не редкость, а даже наоборот, но по-другому — никак. Не с тем противником воюет СССР, чтобы тут было место сентиментам!       В этом нет ничего удивительного, что люди очерствели сердцем, наблюдая, как изо дня в день умирают люди. И не важно, были ли они добровольцами или преступниками. Любая смерть на твоих глазах не может оставить равнодушным.       Александр благодарственно кивнул и, накинув лабораторный халат поверх формы, отправился вглубь комплекса, приветственно отсалютовав охране. Любой капиталист уже давно бился бы в конвульсиях от страха, стоило бы ему попасть в эти стены.       Большевики были из другого теста, а сам Кузнецов был отлит из легированной стали. Поэтому полковника не смутили некоторые картины. Он просто знал: может быть гораздо хуже. Видел своими глазами, тогда, в Германии, и в некоторых лабораториях американцев.       Лаборатории янки в последнее время были намного страшнее, чем иной концлагерь, особенно если к ним попадал какой-нибудь советский гражданин, улучшенный на Предприятии 3826. Препарируя их, янки копались в самом сердце советской науки. Спецслужбы США всё пытались найти слабости своего идеологического противника и не чурались даже самых грязных методов. Даже в фашистских концлагерях не было столько ненависти и бесчеловечности…       Дойдя до нужной лаборатории, военный застыл у панорамного окна, наблюдая за проводимыми процедурами. Блесна и Плутоний выглядели откровенно ужасно. Они теперь были больше машинами, чем людьми, но зато всё ещё пребывали среди живых, несмотря на полученные травмы. Их обгоревшая плоть переплеталась со сталью и полимером. И то, что они пребывали в сознании, делало зрелище ещё более страшным. Аргон чувствовал эту боль, как свою.              Он был не единственным наблюдателем. Возле окна застыла Зинаида, которая наблюдала, как лечат её дочь и зятя. Полковник про себя отметил, как осунулась женщина. Она не покидала комплекс всю эту неделю. В её глазах можно было увидеть больше боли, чем у самих пострадавших. В сочетании с застывшим лицом, это был страшный контраст.              — Не люблю, когда лезут свои рылом в душу, — нарушила молчание Муравьёва, давая одной интонацией понять, про кого идёт речь.              Аргон не знал, про что Муравьёва разговаривала с Сеченовым, но фингал в пол-лица на лице мужчины после разговора был красноречивым. Поэтому лишних вопросов он решил не задавать. Солдаты вообще не любят, когда к ним лезут в душу.              Зинаида, ещё немного постояв, отвернулась от бронированного, трёхслойного стекла. Выщелкнув сигарету из пачки, она неспешно её раскурила, прежде чем продолжив неспешный разговор:              — Спасибо. И этому хлыщу учёному, тоже спасибо. Плевать мне на партию, секретаря ЦК и коммунизм. Дочка — единственная радость в жизни. Я для неё не хотела такой жизни… Видно мало порола, — криво оскалилась женщина. — Её шалопай хоть как смог… воздействовать. Хоть выучили, на пару с Сеченовым, и то оладушек! Один уговорами, другой научными примочками поколдовал. Только ты знаешь, и я знаю, таких, как они со службы только вперёд ногами выносят. Не знаю откуда это у зятька, батюшка у него, царство ему небесное, приличным человеком был, но вот доча вся в меня! Это было видно с детства. Поэтому на балет и отдала. Только удержишь ли волчицу в неволе? Особенно когда шило в жопе от папаши досталось…              Кузнецов продолжал хранить молчание. Ему не требовалось сотрясать воздух, чтобы отвечать. Солдат всегда поймёт солдата. Незабываемый аромат «Примы» витал в воздухе. О чём тут говорить?              — Как бы я ни относилась к этому вашему Сеченову, но все его приблуды спасли жизнь Катеньке. Да сам он, жук проклятый, жопу рвёт! Чует, что виноватый! Ух, чует! Знаешь, кулак об него почесала, так легче и стало. Хороший человек или не совсем тупой. Молча ушёл.              — Надеюсь, его, как вы метко сказали, приблуды нас от беды уберегут, — ответил полковник, сказав этой фразой вообще всё, намекнув про что не говорили в казармах, при этом всё зная.              — Кто бы этого уберёг! Заставь дурака… А-а-а-а-а, — махнула рукой женщина, развернувшись по-армейски, на каблуках и зашагав прочь от лаборатории. — И говорить не хочу! Слишком много чести этому сморчку! Вот сдюжит, тогда и поговорим. Устала! Доброй слишком стала… Прощай, служивый! На службе ещё свидимся! И так этот блядовник без пригляда на столько оставила!