Проект: «Новая Заря»

      ________________       Приятного чтения, товарищи.       Внимание, могут быть ошибки! Если найдёте, то кидайте в личку/публичную бету.       ________________       Кхар'шан пылал. Флот СССР уже давно завершил точечную бомбардировку, оставив после себя руины военных и промышленных предприятий в окружении относительно целых жилых кварталов.              В опустевших рабских кварталах теперь царствовал только ветер, завывая в пустых бараках. Он будто насмехался, изображая гневные крики, подчёркивая мрачное торжество освобождения невольников.              Гарь и копоть закрыли небеса, скрыв свет родительской звезды. На планете уже похолодало на пять градусов. Сумрак воцарился в этом мире на долгие месяцы, если не на годы. Из-за частиц сажи рождались колоссальные по силе грозы, не давая тишине опуститься на руины.              Батарианцы возвращались в опустевшие города. Сотни и тысячи шагали по устилающему улицы пеплу, силясь поверить в произошедшее.              Некогда величественные дворцы были или разорены, или разрушены. Роскошь и богатство рассеялись, словно зыбкий утренний туман. Пришедшие карать и воздавать коммунисты не вывозили награбленные сокровища и не сдирали позолоту с крыш. Вместо этого в ход пошла химия. Слитки драгоценных металлов и безвкусные украшения заливались химикатами, превращавшими их в бесполезные соединения оксидов.              Но предметы подлинного искусства, некогда украденные жителями Гегемонии, удостоились куда лучшей участи. Картины, статуи и прочие духовные богатства были погружены на корабли и вывезены с планеты. Вскоре им было суждено вернуться домой, вместе с миллиардами рабов. Труженикам без надобности чужое.              А вот содержимое секретных серверов и компьютеров институтов — другое дело! Любой носитель данных подлежал изъятию. Объём технической и промышленной документации измерялся терабайтами. Для детей научного прогресса именно научные труды были подлинной ценностью, а не кровавое золото. К тому же оставлять опасные знания было просто опасно, в первую очередь для самих местных жителей…              И теперь СССР уходил, забирая последних невольников, оставляя столичный мир Гегемонии в запустении, обрекая его на упадок. Голод не грозил батарианцам. Союз не тронул пищевые и медицинские производства, но практически полностью уничтожил промышленность, превратив заводы в кратеры, без всякой возможности восстановления…              Мы вырвали ядовитые зубы раз и навсегда! Теперь они долго не смогут сделать что-то сложнее мотыги. У них нет ценностей, чтобы обменять их на станки. Их виртуальные щиты опустели. Оставшихся крох ресурсов хватит для выживания и жизни в мире. Только сейчас видно, что этого не будет.              Уже было видно начало теперь уже гражданской войны на трупе издохшей Гегемонии. Стоило нашим силам начать уходить, как начались первые стычки за ресурсы. Вместо того чтобы объединиться и пережить невзгоды, они решили вдоволь напиться крови, урвав кусок пожирней напоследок.              Жалко мне их? Лишь слегка. Сложись история иначе, и они бы пировали на наших трупах, а наши дети прислуживали бы им в рабских цепях. Пафосно? Похоже на политическую агитацию? Факты — вещь упрямая, скажу я вам. Иметь такого соседа под боком — просто опасно.              Гордимся ли сотворённым? Нет. Я помню множество войн, поэтому могу сказать — насилие не решение проблем, но иногда выбора не остаётся.              Ведь на нас напали первыми. Пираты, атаковавшие экспедицию, подумав, что мы слабы, даже не раздумывали. Для них ограбить и убить было естественным. Они были под защитой своего государства, что и решило будущее.              Как бы тяжело это ни было, мы вынесли урок, перестав быть лицемерами. Мы не собирались изображать приличия. Терпеть. Уговаривать. Пришёл к нам с мечом? Отлично, пораскинешь мозгами от пули!              Я за неделю боёв устала как собака! Мой предел мечтаний — выспаться, упав в спячку на сутки. Но сначала душ! Смыть грязь телесную и духовную. Хотя… духовную — вряд ли. Она, как старая травма, ноет при смене погоды, и никакая вода не спасёт. Пусть медицина уберёт даже шрамы, но она продолжит напоминать где-то глубоко внутри, в мыслях, что не лечатся.              Сейчас — только базовые потребности, как у любого животного. И ведь знаю, что это нормально — такая усталость, такие реакции. Знаю, как это работает, почему после адреналина наступает опустошение.              Хотя… где-то в глубине души всё ещё живёт та, что могла бы облечь этот ад в изящные метафоры. Но не сейчас. Уставший мозг генерирует только правду, без прикрас. Поэтому сон, душ, еда и объятие любящего мужчины…              Только когда снова стану похожей на человека, согреюсь и разморожусь, позвоню детям. Сашенька уже совсем взрослый. Эсминцем командует. А казалось бы, только недавно на руках качала. Быстро дети растут при длине жизни в шесть сотен лет, с хвостиком.              А пока осталось дотрястись в челноке, провонявшем потом, кровью и прочими «приятными» вещами, ощущая, как тело медленно затекает в побитой броне. Я не самоубийца, чтобы снимать её перед самым подъёмом на орбиту!              Ведь ракете будет индифферентно, а вакууму тем более, как под скафандром чешется всё тело после культурного заплыва по канализации. СОЖ в нечистотах барахлил, повысив температуру внутри…              О, этот зуд! Настоящая пытка для тех, кто чувствует каждую мышцу, каждую связку… На этом горели многие опытные бойцы, задумавшись о высоком, позволив телу на автомате почесаться. А снайпер, как известно, не театральный критик — он спать не будет!              Не до политологии или философских глубин, когда пот стекает между лопаток, а в тебя стреляют, и тем более не до куртуазности. Всему своё время, особенно когда стреляют. Даже просто почесаться не всегда получится. Не на прогулке… Вот мой утренний променад оказался чертовски опасным и смертельным для штаба противника…              Но как же всё чешется!!! Особенно под грудью, где всё сопрело, даже несмотря на кондиционер брони. А хбешка ещё и впитала в себя всё, оставшись влажной, прикипев к коже.              В общем, вывалились мы из нашей «калоши» уставшие, помятые, местами голодные и готовые рвать противника голыми зубами. Примерно вот так мы были вымотаны. Смутное удовлетворение от хорошо проделанной работы бывает только у новобранцев после первого десятка боёв. После — только опустошение и тонна грязи с пониманием необходимости.              О! Вот и комитет по встречам пожаловал!              Стоило нам вытряхнуться, как нас взяли в оборот медики и инженерная служба. Резко стало тесно от всех этих замечательных разумных. И быть им битыми, если не вездесущие роботы-стюарды с нагруженными подносами, полными еды. Бузить и возмущаться сразу расхотелось. Под одобрительную песню желудка. У нас народ такой, что у большинства после боя наступает жор.              Психология. Банальный механизм выживания. Но почему-то именно сейчас это кажется таким… грустным?              Ну и для техников безопаснее! Трудно возмущаться, когда рот занят. А то бывали случаи, когда адреналин ещё в крови. И хорошо, если успеешь благословить прикладом…              Избавившись от брони, и только от одного этого вздохнув свободнее, жизнь стала как-то веселее. Хотя бы потому, что теперь можно снова двигаться плавно, а не как робот на сломанных шарнирах. Сразу вспомнишь, что ты — женщина, а в нос ударил амбре недельного пота.              Только тут я заметила Серёжу, подпирающего один из грузовых ящиков ангара. Это хорошо…       

***

      Феррион выключил голопроектор. Турианец пребывал в крайне задумчивом состоянии, отчего его мандибулы пощёлкивали.              — Не то чтобы я не ожидал чего-то подобного, но всё равно удивительно… — только и смог он сказать, глядя своими янтарными глазами в одну точку.              За соседним столом раздался низкий, клокочущий рык, полный гнева. Рядовой легионер не выдержал, почти выкрикнув:              — Да нас с дерьмом ворка во всех СМИ смешали за то, что Иерархия просто хорошо исполняет свои обязательства!!! — повернулся к нему сородич, склонив набок голову.              Ему оставалось только ответить на взгляд, высказав очевидное для него:              — В этом как раз и нет ничего удивительного, рядовой. Не гости я сейчас у СССР, то же не пожелал и мандибулами щёлкнуть. Формально это не укладывается в договорённости и наши полномочия. Приказы Примарха — не обсуждаются, а исполняются. По факту мы ничего не сделали, когда Гегемония начала разваливаться на четыре части. И тут я понимаю, почему мы соблюдаем букву соглашения, а не его дух, как бы хотели азари. Поэтому в льющихся из всех каналов помоях есть доля правды.              — Тессерарий, но почему про этих… — легионер кивком головы обвёл каюту компании, как её местные скромно именовали, базы флота, обозначив, кого он имеет в виду. — Сперва чуть ли к рахниям не приравняли, а сейчас всё тихо, а если что и есть, то осторожно-положительно?              В помещении повисла неловкая тишина. Феррион лишь подумал: «Был бы у меня в подчинении такой легионер, то долго бы рядовым не проходил.», — прежде чем пояснить:              — Политика… — вроде как равнодушно сказал тессерарий, но выделив вторым тоном голоса своё отвращение к этому слову. — На Цитадели лучше нас понимают, что Гегемонии в том виде, в котором она существовала, наступил конец. Не могу точно сказать почему, но азари её стало просто невыгодно поддерживать. К тому же, рядовой, что бы ответили другие легионеры, приди бы приказ о наведении порядка?              Собравшиеся в каюте подданные Палавена словно по команде выпрямили спины, отчего мягкие кресла одновременно скрипнули.       — Выполнили, но у большинства появились бы вопросы, — не задумываясь, ответил его собеседник с одобрительной поддержкой всех присутствующих сородичей, что внимательно прислушивались к пояснению старшего по званию. — И они бы их озвучили после выполнения поставленной задачи.              Небольшое эхо разнеслось по просторному помещению, словно соглашаясь с легионером. Бывших пленных Гегемонии было немного, чтобы создать достаточно шума. Батарианцы предпочитали не брать воинов Иерархии в плен, но спрос рождает предложение.              Поэтому познавшие прелесть неволи турианцы не желали приносить проблем своим освободителям, ведя себя крайне дисциплинированно. В ответ на это им выделили отдельное от остальных освобождённых пространство, взяв обещание, что легионеры помогут поддерживать порядок по мере возможного.              Тессерарий резко сомкнул мандибулы, словно перекусывая невидимую нить спора, прежде чем высказаться:       — Как требует от солдата дисциплина и устав, — согласился Феррион. — Если смотреть немного шире, то в тот момент, когда нужно проявить единство — сомнения ни к чему…              «Ведь пусть советы и в целом хорошие, разумные, но приди приказ, они его выполнят в точности так же, как и мы. Только методы будут… намного поучительней.», — оставил при себе эту мысль тессерарий. И так пришлось слишком много говорить. Тем более рядовым об этом задумываться не стоит. Их дело — воевать, пока не повысят за заслуги.              Внезапно дверь в каюту открылась. Турианцы все как один повернулись на источник шума.       — Ой, — отшатнулась кварианка, словно наткнулась на стену, почувствовав себя резко неуютно под столькими прицельными взглядами. — Я ошиблась каютой…              — Стоять, — припечатал к месту одним лишь словом Феррион пожелавшую поспешно ретироваться скафандрик.              Кварианка, что уже успела сделать пару шагов, медленно повернулась, всей позой показывая свою беззащитность, как только умеют выходцы с Флота.              — Я расцветку твоего скафандра узнаю из тысячи, — покачивая головой сверху вниз, произнёс тессерарий. — И за тебя я оказался в плену и погиб экипаж нашего корабля.              В комнате резко похолодало, а скафандрик резко заозирался, ища пути к отступлению.              — Ну, дочь адмирала Гражданского Флота? Довольны своей выходкой? Теперь вам так же смешно? — медленно встал Феррион, чей взгляд не предвещал ничего хорошего.              Вслед за ним медленно встали и остальные легионеры, неосознанно распределившись клином за спиной старшего по званию, как воины древности…       

***

— …только из операционной, — закончил свой рассказ Серёжа, устало развалившись на скамейке. — А до конца и края ещё как до Пикина… ползком.       — Я даже тебе поверила, что ты хотел сказать «ползком», — вставила очередную шпильку я.              После контрастного душа и сытного обеда стала чувствовать себя почти человеком. Сон же мне не грозил, как оказалось, ещё очень долго. Впрочем, как и всем оперативникам «Аргентум».              — Мозг — слишком сложная штука, чтобы просто взять и починить, — философски заметил муж, не обидевшись на дежурную тупую шутку для двоих. — Прошли годы, а базар фильтровать приходится. Не майор уже, чтобы на мате разговаривать… только бывает, что замыкает.              От него веяло пурпурной усталостью, а между слов так и мелькали образы, дополняя картину. Важно было то, что он не сказал, а что показал между слов.              Со вздохом привалилась к его плечу, отлично понимая, про что он. Пальцы сами, помимо воли, сжались. Я понимала, что это не так, но уши расслышали едва заметный визг сервомоторов. Некоторые фобии остаются с нами навсегда, как и травмы.              Как могу, пытаюсь согреть его теплом, телесным и духовным, зная, что он в такие моменты мёрзнет.              — Тогда, в Болгарии, мы оба пораскинули мозгами. Мне до сих пор снятся кошмары, что всё после — это только сон умирающего мозга, — говорю как бы в пустоту. — И всплывает это, когда особенно замотаешься. Примерно, как сейчас.              Муж лишь кивнул. Он тоже помнит. Прошли десятилетия, но мы оба не любим вспоминать про тот теракт и события до него.              От него пришла ответная волна тепла, и эта волна будто бы взяла мою за руку. Где-то на краю восприятия нас двоих обняли дети.              — На тоненького прошли… Самое печальное, что понимание — я идиот, — пришло уже после отходняка от операции, — глядя на парковую зелень, тихо произнёс он, поёжившись, будто бы от мороза. — Если бы кто-то из нас умер… после тех слов в запале…              В его голове, словно в диафильме, пролистались образы той ссоры, с солоноватым привкусом красного стыда и тёмной горечи, порождая у меня в голове такое же по тональности эхо, с примесью стыда.              — Я бы хотела тогда умереть на операционном столе, — констатирую я. — Ну или чтобы мне память стёрли… Жить с таким явно было бы невозможно.              Нам уже давно не нужно слов. Можно общаться одними лишь образами, но произнесённые вслух даже банальные фразы обретают иную силу. Вот такой он, странный человек. Можно вывернуть память наизнанку, но произнеся слова вслух… Более значимо, что ли?              Мы оба смотрели, как деревья медленно и величаво, едва слышно шурша корнями, совершают свой моцион, вслед за искусственным солнцем ботанического сада базы флота. Зелень и тишина, нарушаемая лишь пением птиц, была тем самым, что требовал уставший разум.              — Хорошо, что хорошо кончается, — через пару минут тихо произнёс муж, нежно сжимая мою ладонь своими пальцами.              Он полыхнул нежностью, передав слишком много смыслов в одной простой фразе.              Это он для других — солдафон, хам, плач и воин закона, а для меня — моя нежная и ранимая сосна корабельная. Потому что временами напрочь деревянный!              «Трое детей, десятки лет крови без передышки, а он — такой же обалдуй и баламут, что покорил моё сердце без боя.», — с улыбкой подумала я, удобнее устраиваясь на плече. Есть что-то в этой жизни неизменное…              Со стороны входа послышался шум. Кто-то очень возмущённо вопил, да так, что спугнул привычных и не к такому птиц, повидавших и ПТСР-срывы, и тоскливые вопли отчаянья. Военные даже в мирное время гибнут. А все мы кому-либо дороги, особенно в мире, где каждый чувствует эмоции.              «Вроде и только здоровались с кем-то, а его смерть воспринимается как обрыв струны, от которой идут чёрные волны.»              Только вопли были не от отчаянья, а полные ярости и негодования…? И источник направлялся целенаправленно к нам.              «Война, подготовка к переговорам, теперь ещё и это?», — со стоном отлипаю от мужа, слыша, как трещит гравий под чьей-то решительной поступью.              «Не человек. Два метра в высоту. Слишком монументально. Турианец.», — определяю на слух, вспоминая про знакомого мужа.              Я не ошиблась. К нам в закуток решительно пришагал этот легионер… вот только он был не один!              На его плече, брыкаясь и беспрестанно молотя по его спине кулачками, лежала кварианка, чьи ягодицы смотрели в зенит.              — Это — дочка адмирала Гражданского Флота, — с полностью непроницаемым лицом, даже для его расы, произнёс Феррион, скидывая девушку на землю, как мешок с гнилой картошкой, чем вызвал ещё один поток возмущённых писков. — Теперь — она ваша проблема.              Развернувшись, словно на каблуках армейских сапог, легионер гордо зашагал от нас, выпрямив спину, будто бы на параде. Впрочем, пройдя несколько шагов, он обернулся, кинув:              — Но я бы её сначала выпорол. Ведёт как ребёнок, значит, должна ответить как ребёнок, — огорошил он нас.              Я бы у него спросила многое, но… в голове будто бы не струна порвалась, а целый рояль упал с верхотуры, разбившись в дребезги, вместе со всеми инструментами в оркестровой яме. «Коллектив» качнуло чёрной волною, будто бы от нескольких миллионов одновременных смертей. Столько связей порвалось со смертью лишь одного разумного…              Во рту стало мгновенно кисло, как будто я ящик лимонов съела.              — Аргон… умер… — только смогла выдавить из себя, борясь с приливом чужой смерти.              Слишком большое потрясение.              — Нет, его даже не убили… С ним сделали что-то хуже. От него даже архива не осталось, а не только сознания! — скрепя зубами, произнёс муж.              Его слова сияли горечью, гневом и решительностью.              — Это не к добру… — и, видя недоумённое выражение глаз турианца, поясняю. — Он был героем всего Союза. Очень многие почувствовали…       

***

В больничной палате, в медицинском сне, вздрогнул Артём, ощутив смерть человека, что заменил ему отца.              Сидящая возле его кровати Миранда тоже скривилась, приложив руку к груди чуть ниже ключицы. Там, словно на мгновение, вспыхнули угли, к недоумению девушки, вызвавшие больший дискомфорт, чем волнения в нейросети.              «Странно.», — подумала она, поправляя венозный катетер. По нему, струясь по трубке, вливалась её кровь в организм Артёма.              «Хоть какая-то польза от меня.», — её мысль отдавала горечью. «Именно на основе моей плазмы синтезировали универсальную плазму. Но моя кровь лучше… Во всяком случае, так говорил мой отец.»       ________________       Что же, разминка закончена. В следующих главах пойдёт уже большая политика. Параллельно ей у Шепа будут приключения. Естественно, как только его подлатают.              P.S. На этой недели будет 3-4 главы.