Жила-была любовь: дитя света и тьмы

К выходным погода установилась по-летнему тёплая. Пушистые невесомые облака со скоростью улитки передвигались по небу, чтобы каждый успел разглядеть их пухлые белоснежные бока и дать волю своей фантазии. Голубизна неба напоминала жителям города о беззаботном времени, и, греясь на солнце у себя в палисадниках в окружении тюльпанов, никто из них не жалел, что остался в Сторибруке. Энергия от былого страха и тревог умело направилась на возделывание грядок и починку старых вещей. Грэм всё не вставал с постели, и ему оставалось любоваться расцветающей природой лишь из открытого окна, вдыхать сладкий цветочный запах, причудливо сливающийся с затхлым морским воздухом и чувствовать горячие лучи солнца на своих руках. Раздался стук в дверь, и Грэм обрадовался, что его снова пришли навестить. Без живого общения ему было так же трудно, как и без деятельности шерифа. — Открыто! — крикнул он и слегка приподнялся на подушке. В комнату прошла Руби и сочувственно улыбнулась. — Привет... — она прижимала к груди коробку шоколадных конфет, — вот... зашла справиться о твоём самочувствии. От Эммы много не узнаешь. Она осторожно присела на гостевой стул, что стоял у кровати Грэма, и огляделась. Спальня была небольшой, но и мебели было в ней немного: прикроватные тумбы, заставленные всевозможными коробками сладостей, впрочем, нетронутых, среди которых ютился кувшин с водой и высокий стакан. Рядом с окном стоял большой зеркальный шкаф, одна дверца была приоткрыта из-за перекинутого через неё свитера. Вдоль стен стояли большие горшки с растениями, внося в комнату особый шарм уюта. — Жар ещё не спал, — поделился Грэм. Сам он выглядел не очень: щёки были нездорово бледны, лоб время от времени покрывался испариной, которую он утирал тыльной стороной руки, кудри потеряли свой лоск, а глаза выглядели утомлёнными и покрасневшими. Руби виновато оглядела его и его перевязанное предплечье. Она легонько коснулась пальцев его здоровой руки. — Не переживай, бабушка сказала — ещё немного, и он спадёт. Всё будет хорошо. Волком ты точно не станешь. Она усмехнулась, отводя взгляд. Грэм улыбнулся. — Это бы меня не испугало. Но моя участь куда хуже — если я тут и умру, то видимо от скуки. Руби хихикнула в ладонь и, взглянув на свои руки, вдруг вспомнила о конфетах. — А это вот, для тебя, — она перевернула коробку, чтобы он мог прочесть надпись. — Грильяж и чернослив... — он улыбнулся, — очень мило, спасибо. — Это не от меня, — Руби положила коробку поверх кучи сладостей на тумбе, — принесли в кафе от некой Лили. Знаешь такую? — Впервые слышу, — Грэм покачал головой. — Похоже, что ты украл сердца половины девушек королевства, — медленно произнесла Руби и озорно взглянула на него, — у тебя много поклонниц... что неудивительно — бесстрашный шериф, да ещё и красавец. Как тут устоять? Грэм в изумлении поднял брови и рассмеялся. — Что ж, это объясняет количество подарков, что мне доставляют к дверям последние дни, — он покачал головой, смущаясь. — Ходят слухи, что некие энтузиастки даже организовали твой фан-клуб, — по секрету поведала Руби, — всё пытаются выяснить, кому принадлежит твоё сердце. — Как встану на ноги — сразу прикрою эту бесчестную лавочку, — Грэм усмехнулся, и на его щеках проступил застенчивый румянец. — Удачи с этим, — она улыбнулась, — но мне-то можешь сказать. Я сохраню твою тайну. Она лукаво взглянула на него, и Грэм увидел любопытство в её глазах. — Моё сердце свободно, — тихо ответил он, но его голос дрогнул, — любовь пока что обошла меня стороной. Руби опустила глаза и сжала пальцы между собой. — Вот и у меня так же. Но оно и к лучшему... Никто не полюбит оборотня, тем более, что история моя не обнадёживает. Давным-давно был у меня парень, мой друг детства... но, обратившись волком, я его убила. С тех пор, сам понимаешь, сблизиться с кем-то безумно страшно. Я ведь опасна для всех, кто мне дорог. И теперь я ранила тебя... это так мучительно. — Это грустно, — помолчав, сказал Грэм с сочувствием. — Да, и самое ужасное, что я скучаю по тому времени, когда я была просто официанткой, пусть глупой, но счастливой, — Руби покачала головой, глядя в потолок печальной улыбкой, — а теперь вся боль моего прошлого, тех загубленных жизней, тех потерь, возникла вновь. Так хочется порой улизнуть за черту, чтобы этот тяжёлый груз исчез и не вернулся. Быть беззаботной и трусливой, но без этой боли. — Руби, я понимаю тебя, — ответил Грэм и положил руку ей на сомкнутые пальцы, — и я немало жизней отнял. И эта боль всегда пребудет с нами. Это сложная участь — быть хищником, но иметь доброе и сострадательное сердце. И именно оно, понимаешь, делает нас людьми. Руби поджала губы и с волнением посмотрела в его горящие сочувствием глаза. — Тебе не нужно бороться с тем, кто ты есть, — сказал он, — пусть ты волк, так и гордись этим. Умнейшее создание и властелин леса, с мощными инстинктами, не раз выручавшими нас. Тебе не нужно себя бояться — ведь твоё сердце служит гарантом твоей человечности и милосердия. Доброта твоего сердца никогда не превратит тебя в жестокую убийцу, если ты только доверишься ему. Ты не должна выбирать между двумя сущностями — это невозможно. Руби прерывисто вздохнула. — Ты... ты не считаешь меня монстром? — Конечно, нет, — Грэм улыбнулся. — Но я ведь... чуть тебя не убила. Уверена, что так и было бы, если бы не бабуля. — Волков бояться — в лес не ходить, — он внимательно смотрел на неё, — и я скажу честно, никогда ещё не видел такого восхитительного создания. Руби смутилась и отвела взгляд, впервые слыша что-то настолько лестное о той части себя, которой временами стыдилась, и ужасно. — Я... спасибо, наверное, — пробормотала она. Грэм перевёл взгляд на горы сладостей на тумбе. — И я не собираюсь есть это всё в одиночку, надеюсь, ты мне поможешь, — он улыбнулся. — Конечно, — Руби улыбнулась, — заварю нам чай.

***

— Запасные батарейки, фонарик, москитный спрей... — Эмма воодушевлённо проверяла содержимое огромного походного рюкзака, — вроде бы ничего не забыла. Август сложил в свой рюкзак тёплый свитер и пару футболок. — Проверь ещё, не кончился ли газовый баллон. Эмма отошла к небольшой переносной плитке и, взяв пару баллонов, отнесла их к кухонным весам. Несколько минут в комнате было молчание, нарушаемое лишь шуршанием вещей. — Один целый, а во втором осталось восемьдесят грамм, — сказала Эмма. — Бери оба, — он улыбнулся и, хмыкнув, выпрямился, — Эмма, ну что это такое? Она удивлённо обернулась и увидела, что он показывал ей бледно-розовые носки. — Я... — она смущённо запнулась, — я всё стирала отдельно, я клянусь. Всё было белым... Август поглядел в её испуганные глаза и усмехнулся. — Да шучу, они и были розовыми. — Что?.. Ах ты... Эмма схватила полотенце и, перешагнув стопку одежды, погналась за ним через всю комнату, но он успел забежать за диван и схватить подушку, выставив вперёд как щит. — Ты специально купил себе цветные носки, чтобы дразнить меня? — она била полотенцем подушку. — Не удержался, извини, — Август со смехом отбросил подушку, и Эмма оббежала диван, настигая его. Но он перехватил полотенце и притянул её к себе. Недовольный взгляд обжёг его. — Позволь загладить свою вину, — с улыбкой он перехватил её за талию и поцеловал. Эмма не собиралась так просто сдаваться, но её негодование само против воли сменялось волнующим приятным чувством в груди. И она потянулась к нему сама, обхватывая рукой шею. — Так нечестно... — прошептала она и нашла взгляд его хитрых голубых глаз. Он и не пытался этого отрицать. — Чтобы искупить вину, тебе придётся надеть эти носки, — она лукаво сощурилась и выскользнула из его объятий. — Суровое наказание за невинную шутку, — он рассмеялся. Эмма отошла к рюкзаку, чтобы закончить сбор вещей, а Август направился в прихожую разобрать утреннюю корреспонденцию перед выходом. Среди газет, рекламных буклетов и квитанций он обнаружил свежее письмо из издательства. Пальцы дрогнули. — Эмма... — Август быстрым шагом прошёл в комнату, и она встревоженно поднялась, — ответ из издательства. — Открывай скорее, — она сцепила руки у груди и взволнованно поднялась на цыпочки. Август сглотнул и дрожащей рукой оторвал край конверта. — Можешь мне принести стакан воды? — тихо спросил он. Эмма отбежала к столу и взялась за кувшин. Краем глаза она наблюдала, как Август развернул письмо и пробежал взглядом по строчкам. — О нет, — Эмма увидела грусть на его лице и подала стакан, — отказали? Она робко изучала выражение его лица и удивилась, когда он мотнул головой. — Нет... — он выпил воду, и Эмма, нервно перебирая пальцы, с нетерпением ожидала, пока он снова не заговорит. — Они издадут её. Предлагают заключить контракт на полмиллиона долларов, — сказал он, поведя бровью. — Сколько?! — Эмма прижала руки ко рту, приседая от нервной дрожи. — Невероятно! Август, ты такой молодец! — она кинулась ему на шею и крепко обняла. — Мои поздравления, великий писатель... — она нежно поцеловала его в щёку. Но её смутило то, что он не радовался вместе с ней. — Что-то не так? — она растерянно отпустила его. Август отвёл взгляд. — Понимаешь, чтобы подписать контракт, я должен приехать в Бостон. — Это не проблема, вернёмся из похода и сразу поедем, — ответила Эмма. — Ты можешь уехать куда угодно, но я-то был проклят, — он невесело усмехнулся, — пересеку черту и останусь навсегда Уэйном. А тому вряд ли нужны мои писательские лавры. Эмма совсем забыла об этом. Она вздохнула. — Я один раз уже вернула тебе память, сделаю это снова... — Нет, Эмма, напомнить тебе о цене волшебства? — Август отмахнулся. — Не думаю, что нам по карману ещё одно чудо. — Обычно ты оптимист... — Эмма растерялась. — Я с детства на всю жизнь заложник магии. Не жалею об этом, но быть должником непросто. И я хотел добиться чего-то сам... не хочу, чтобы и это достижение было куплено волшебством. — Вовсе нет, — Эмма взяла его за руку, — ты ведь сам написал книгу, и издательство само тебя выбрало. Это целиком и полностью твоя заслуга. А магия — это как... купить билет на поезд. — А вдруг это проверка? — Август встревоженно взглянул на неё. — Вдруг жизнь испытывает меня, мол, выберу я славу и богатство или то, что мне уже дорого. Пожертвую ли я чем-то важным ради... корысти. — Ерунда всё, — Эмма смотрела на него с непониманием, — это не ради корысти, а ради твоей мечты. — Мечты о чём? — Август внимательно посмотрел ей в глаза, и она уловила в них сомнение. — Мечты о признании? Может, они уже неактуальны. Я получил несоизмеримо большее — твою любовь. Боюсь, как бы магия всё не испортила. Он кинул письмо и конверт на стол. — Давай-ка собираться, а то малыш раньше нас в лес убежит, — он мягко завершил разговор и отошёл. Эмма с сожалением подняла письмо и прочла его. Если Август за две недели не приедет, издательство выберет другого автора. И что бы он сам ни думал, она всей душой верила, что он был достоин публикации своей книги, и то была не проверка, а награда. Она не знала другого человека, кто больше заслужил бы и признания, и славы. И месяцы упорного труда и бессонных ночей за пишущей машинкой не стоили того, чтобы сдаться в последнюю минуту. Наверное, ему просто было страшно — ведь его мир изменится, в одно утро он проснётся известным, его имя — уже не творческий псевдоним — окажется в каждом книжном магазине. Наверное, это пугало и наталкивало на мысли об отступлении, но Эмма, пряча письмо, была решительно настроена сделать всё возможное, чтобы его мечта исполнилась.

***

В западной части городского леса, ведущей на холмистую местность, преобладал хвойный массив. Почва, усыпанная золотистыми иголками да шишками, мягко хрустела под кроссовками, а запахи нагретой смолы и хвои успокаивали, будто самое настоящее волшебство. Эмма слегка отстала от Августа с его широкими шагами и Генри, у кого хватало сил вприпрыжку следовать за ним. Рюкзак с непривычки оттягивал ей плечи и, делая шаг по склону наверх, она боялась, что одна крошечная шишка под подошвой — и она покатится вниз по тропе. — Не помню, чтобы мы собирались покорять горы, — прокряхтела она и схватилась за тонкую сосну, чтобы подняться. Тонкий слой коры и смолистые крошки тут же оказались на её ладони, когда она отняла руку и продолжила путь. Солнце стояло уже высоко, и иногда под раскидистыми ветвями становилось неимоверно душно, когда тонкий ветерок прекращал дуть. В подобные моменты лес ощущался будто сауна, прогревающая насквозь, воздух, плотный и горячий окутывал лицо и руки, насыщенный ароматами дикой травы и хвойных деревьев. Август помог Генри забраться на очередной пригорок и, упёршись ногой в древесный корень, с улыбкой потянулся к боковому карману рюкзака. — Знаешь, Генри, в чём настоящая сила мужчины? — в его руках оказалась сложенная карта местности, и он легонько ударил ей по ладони. Генри задумчиво запрокинул голову. — В том, чтобы защищать слабых? — Что ж, это разумно, — Август игриво сощурился, — но то, что я скажу, немного шире. Это умение принимать решения. — Вроде... что съесть на завтрак? — Нечто сложнее: принимать решения для своих близких, а порой для целого королевства. С самых стародавних времён лишь мужчинам разрешалось делать важные жизненные выборы. Сейчас многие вещи себя изжили, но это лишь значит то, что чтобы использовать свою силу, теперь нужно ещё больше усердия и мудрости. — Мне десять лет, — Генри пожал плечами, — никто меня не послушает. — Усердие и мудрость, — Август заулыбался и склонился к нему, — привилегия быть творцом своей жизни не даётся просто: решения могут быть сложными, и не каждый будет с тобой согласен. Развивай в себе эту силу, и ты станешь достойнейшим принцем. Он выпрямился и лёгким жестом выудил из кармана красный маркер. — Как насчёт небольшой практики? — он бережно развернул карту, — вот мы здесь... — он обвёл место кружком, — и нам нужно вот сюда, где... крестик. Выберешь нам путь? Он опустил карту пониже и загадочно улыбнулся. Генри сначала недоверчиво моргнул, а потом стал увлечённо разглядывать карту. — Вот этот как будто короче... но эти символы ведь означают перепады высот? Крутой подъём? — Генри поднял взгляд на Августа, и тот кивнул. — Тогда вот этот, — он показал пальцем и взял протянутый ему красный маркер, — я могу... нарисовать на ней? — Ты сейчас главный. Генри осторожно взял карту и, опустив её на землю, присел над ней и обвёл маршрут. — Здорово, идём? — он вернул Августу маркер, а карту поднял перед собой. Тот усмехнулся и бросил взгляд за его спину. — Подождём сначала нашу ворчунью. Эмма словила фразу краем уха, неспешно забравшись на пригорок. Её спортивная кофта уже давно была повязана вокруг бёдер. Она подошла к ним и тронула Августа за плечо. — Достань мне, пожалуйста, воды, а то услышишь, как я ворчу по-настоящему, — сказала она. Она повернулась спиной, и Август, расстегнув её рюкзак и посмеиваясь, достал бутылку. — Ты же целыми днями бегаешь по городу с шерифом, — заметил он, — что с тобой? — Просто залюбовалась лесом, — она отпила воды и улыбнулась, — такое чувство, что мы уже давно не в Сторибруке... — Я нашёл тропу! — раздался голос Генри откуда-то из-за елей. — Давайте скорее! Эмма взяла Августа за руку. — Нашёл кому передать главнокомандование? — шепнула она вполголоса. — Он умница, — Август сжал её руку. Конечная точка маршрута оказалась живописной поляной на вершине холма. Со всех сторон её окружали стройные сосны, лишь в одном месте они будто с почётом разомкнули свои ряды, чтобы открыть вид на городок, утонувший в пышной весенней зелени. Словно выстроенные по линейке домики казались игрушечными с высоты, на разноцветных крышах играло солнце. Оно собирало, бликуя, отражение своих лучей, чтобы ярко засеребрить ими море, что плескалось вдали. — Красота! — Генри восторженно подбежал к краю холма и во все глаза смотрел на захватывающий вид. — Я ещё никогда не был так далеко от дома... Его переполняли эмоции: здесь, в лесу, в походе, он открывал новые грани жизни и боялся хоть что-то упустить. Он вдыхал полной грудью ароматы хвои, смотрел то на ветви, раскинувшиеся в вышине, то на стволы деревьев, то на землю, усыпанную шишками, пытаясь запечатлеть в своей памяти каждую мелочь и всю ту радость, что будоражила сердце. Он обнял Эмму, а потом бросился к Августу, который уже стелил на земле палатку. — Ух ты! — он восхищённо осмотрел дрожащий на лёгком ветерке зелёный нейлон. — Неужели из этого получится целая палатка? И безо всяких инструментов?! — Давным-давно отец учил меня, что самый важный инструмент в любом арсенале — это... твои руки, — Август улыбнулся, демонстрируя ладони, — в тот самый миг, когда осознаешь эту простую истину, поймёшь, что тебе по силам собрать что угодно. Давай, изюмка, я научу тебя. Август поднял с земли алюминиевые прутья и протянул Генри целую связку. Следуя инструкциям, мальчик собрал по сегментам дуги, вдел их в петли на тенте, и помог поднять его. Август закрепил палатку колышками, а Эмма, юркнув под навес, прицепила под тент внутреннюю часть. Генри, отряхнув руки, обошёл кругом палатку. — Невероятно, тут есть даже окна! — восхитился он, тут же подбегая и заглядывая внутрь под брезентовую шторку. Видно ничего не было, кроме шевеления стен. Эмма закончила возиться внутри и вынырнула, довольно откинув волосы с лица. — Чаю? — улыбнулась она. От её слов в душе Генри потеплело, и он расплылся в улыбке. Когда Август ушёл в лес набрать воды из речки, мальчик сел рядом с Эммой, наблюдая, как она расставляет вещи в тамбуре палатки. — А что обычно делают в походе? — спросил он. — Разводят костёр и плавят зефирки? Эмма подняла на него игривые глаза. — Мы костров не жжём, заботимся о природе, — ответила она. — Или просто Август боится огня? — Генри склонил голову, хихикнув. — Не без этого, но... — Эмма вынула железные эмалированные кружки из пакета, — это действительно вредно для леса. Почва, повреждённая костром, восстанавливается долго, не стоит её травмировать ради одного вечера. Мы в лес приходим как гости, чтобы насладиться его успокаивающим ароматом... очистить мысли, отвлечься от забот и ненадолго вернуться к естеству, к тому, откуда мы родом. — О чём ты? — не понял Генри. — Я говорю про Зачарованный Лес, — Эмма улыбнулась, — и хоть ты родился во Флориде, ты всё равно часть сказочного мира, из рода чистых душой и чудесных людей. По рукам Генри побежали мурашки, и он обнял себя руками. Принц и Белоснежка уже многое рассказывали ему о своих семьях и каждый раз он хотел слушать ещё и ещё. Но не только о них. — А что мой отец? — робко спросил он. — Он был плохим человеком? — Почему ты так решил? — Эмма отвела взгляд. — Догадался. Он ведь тебя бросил... Она замялась и стала вращать в руках коробку с чаем. — Скажи, как есть, — попросил Генри, его щёки заалели от волнения. — Он... был вором, Генри, и разбил мне сердце, — тихо сказала Эмма, — и я долгое время ненавидела его за это. Но мои к нему обиды не должны быть и твоими. — Тогда расскажи мне о нём что-нибудь хорошее, — сказал он. Эмма вздохнула, раздумывая. — Мы с Нилом познакомились, когда он пытался меня обокрасть, — начала она, и тень улыбки проскользнула по её лицу, — я оставила вещи на пляже и ушла за соком, а когда вернулась, обнаружила его роющимся в моей сумке. Я не испугалась, мне даже стало любопытно, что он станет делать, когда не обнаружит там ничего, кроме школьных конспектов по литературе и запасных ручек. И его тоже удивила и заинтересовала моя реакция. Он был не из робких: мы разговорились, и на мой вопрос, зачем ему воровать, он ответил, что крепко запутался в жизни и лишь пытается найти в ней смысл. Я прониклась к нему сочувствием тогда, но не думала, что наши пути вновь пересекутся. Но он нашёл меня на другой день и сказал, что я стану смыслом его жизни, если не отвергну. Он попросил об одном свидании, а потом о втором... и закрутилось. Я полюбила его. Он был обаятельным и постоянно говорил комплименты, совершенно искренне и всегда уместно. В Ниле я видела то, чего не было у других — свободы мыслить и поступать, как хочется. С ним было очень легко — он был собой, никогда не притворялся, не обращал внимания на чужое мнение. Таким он был... независимым... и неуловимым как ветер. Генри слушал рассказ так внимательно, что осознал, что перестал дышать. Эмма замолчала, в её горле будто встала царапающая кость. Всё внутри сопротивлялось тому, чтобы признать существование у Нила положительных качеств. — Спасибо, что поделилась, — сказал Генри, поняв, что продолжения не будет. — Ты имеешь право знать, — тихо ответила Эмма и вернулась к вещам. Несмотря на её слова, Генри ощутил себя виноватым за то, что заставил погрузиться в болезненные воспоминания. Он видел, что с лица Эммы пропала улыбка, а взгляд стал невидящим и тяжёлым. И он решил, что не станет больше задавать вопросов об отце: образа, что явился ему, было достаточно. К тому же, Генри понимал, что даже если бы его растила Эмма, рядом с ним все десять лет был бы другой мужчина. Так зачем стремиться узнать больше о том, кто и пальцем о палец не ударил, чтобы постараться сохранить семью... в то время, когда был человек, что совершенно бескорыстно и искренне хотел заботиться о нём. — Смотрите, что нашёл в ручье, — Август вернулся в лагерь, покачивая наполненным чайником. В другой руке на открытой ладони что-то лежало. Генри вскочил с места и с любопытством подбежал. — Ого! — восхитился он и взял с ладони Августа оранжево-золотистый камень с гладкими боками. Солнце будто просвечивало сквозь него, делая ярким и светящимся, как волшебный уголёк. — Это сердолик, — Август тоже залюбовался игрой света на камне, — природное чудо. То, за магию которого не нужно платить. — Он волшебный? — изумился Генри. Эмма подошла к ним, чтобы тоже взглянуть на камень. Стоило ей встретиться с озорными огоньками в глазах Августа, как воздушное былое настроение взмыло с низа живота и трепетно овеяло грудь и щёки. Он игриво сощурился. — Зависит от нашей веры и воображения, Генри, — ответил он, — древние люди верили, что сердолик защищает пары от ссор и споров, а одиноким служит как привлекающий любовь амулет. Говорят, что он даже обладает силой приворожить кого-нибудь... — Что? — Эмма скептически забрала камень и рассмотрела его. — Это же против магических правил. Нельзя заставить полюбить. — Так и его волшебство условно, — Август усмехнулся, — не веришь — не сработает. Эмма, успокоившись, вернула камень Генри, а тот протянул Августу. — Оставь себе, — он улыбнулся. Генри обрадовался и долго не сводил глаз с камня, переворачивая его в ладони и любуясь переливами, даже когда они сели втроём на походный коврик насладиться чаепитием. Чай ароматно пах бергамотом и чабрецом, но был ещё горячим, потому Генри просто держал кружку в руке и наблюдал, как ветерок завихряет над ней пар, уводя его в витиеватый танец. Глядя на город, что раскинулся под ними, Эмма вздохнула с улыбкой. — Именно так я влюбилась в походы. Генри чувствовал то же самое. Было очень приятно сидеть с чаем на лесной поляне в окружении запахов и звуков природы и смотреть на завораживающие виды. Тело и разум сами по себе успокаивались, освобождая дорогу проснувшимся ярким чувствам. То, что Генри ощущал в своей душе, было ему незнакомо. И как назвать это, он тоже не знал, лишь понимал, что это тёплое и приятное чувство он хотел бы сохранить в своей жизни надолго. — Мне тоже нравится мой первый поход, — сказал он. Эмма улыбнулась. — На самом деле, он не первый. Мы ходили с тобой в кемпинг однажды, когда ты ещё не родился... — «Ходили» это громко сказано, — возразил Август, — мы же ехали туда на машине, чтобы исключить нагрузки. Никаких походных троп мы в тот раз не увидели... Генри опустил взгляд в кружку. Непонятное чувство снова охватило его, и спустя некоторое время он понял, что это было. Он ощутил свою причастность. Он всей душой осознал, что был частью большой семьи, которой он был нужен.

***

Реджина открыла входную дверь и окинула беспокойным взглядом человека на пороге. — Добрый вечер, мисс Миллс, — поприветствовал её доктор Хоппер, — я рад, что вы позвонили. Реджина посторонилась, пропуская его в дом. — Не была уверена, что вы примете вызов на дом... — сказала она, — но боюсь, что выходить на улицу мне сейчас не стоит. — Всё в порядке, — Арчи улыбнулся, — где вам будет удобно поговорить? — В гостиной, — Реджина провела его в большую комнату, где белая мебель золотилась в лучах вечернего солнца. На журнальном столике стояла ваза яблок и кувшин с водой. Часы мерно тикали на каминной полке. Она села на диван и пригласила Арчи присесть напротив. Он расстегнул пуговицу пиджака и опустился в кресло. — О чём хотите побеседовать? — доктор Хоппер кинул на неё взгляд поверх очков. Реджина глубоко вдохнула. Тишина дома сводила её с ума. — Я колдовала, — сказала она. — Да, я видел. — Магия... затягивает, — поделилась Реджина с горечью в голосе, — стоит раз пристраститься к тьме, как она вцепляется в тебя и не даёт освободиться. Сейчас, когда я чувствую эту энергию вокруг, эту силу внутри, сдержаться сложно. Ведь я могу одним жестом убрать всех, кто мне мешает, и это желание, словно сыпь, нестерпимо чешется и угнетает меня. Я позвонила вам, потому что я не смогу справиться с этим соблазном в одиночку. — Вы правильно сделали, Реджина, — кивнул доктор Хоппер, — ваше решение обратиться за помощью достойно похвалы. Опишите, что вы чувствуете? Что толкает вас к... соблазну использовать магию? — Зависть... ревность, страх... — Реджина сжала пальцы, и они задрожали. — Позвольте спросить, чему вы завидуете? — доктор Хоппер налил стакан воды и придвинул его ей. Она хмыкнула. — Мне никогда не дать Генри того, что даст ему его родная семья, — бросила она, — они герои, светлые, непогрешимые... я всю жизнь состязалась с Белоснежкой за любовь подданных, но ничего не могла противопоставить её доброте, да великодушию. Для короля не было никого прекраснее его ненаглядной дочурки, а на меня, свою жену, он не обращал никакого внимания. Я вечно прозябала в её тени, как бы ни старалась... В словах Реджины было много обиды и боли, они сжимали и стискивали её горло, но выговорить хотелось ещё так много. — А её дочь... с таким же добрым сердцем, да ещё и с отцовским героизмом, с ней мне и не сравниться. В её сердце столько любви и света, что моя любовь выглядит на её фоне мелкой, жалкой... ничтожной. Генри почувствует это и никогда не выберет меня, пока она где-то рядом. — Реджина, вы зря переживаете, — мягко сказал доктор Хоппер, — никому не умалить силу вашей любви к сыну. И Генри вовсе не стремится выбрать кого-то из вас — он хочет получить всё сразу. Ему хочется иметь настолько большую семью, насколько он может. И уж чему завидовать вам, не сочтите за дерзость, но вы и без магии всегда были решительной, уверенной в себе женщиной. Вы вырастили Генри с младенчества, и на вашей стороне долгий опыт родительства, чего нет у Эммы. Убеждён, что и она чувствует неуверенность, сравнивая себя с вами. Реджина поджала губы и взяла стакан воды. — То, что я воспитывала Генри, ни для кого будто не имеет значения. Мисс Свон просто пришла на всё готовое и пожинает плоды моих бессонных ночей. И хоть я понимаю, что она не виновата в этом, но не готова уступить ей право считаться его мамой. — Поймите, Реджина, речь здесь даже не о вас с Эммой, а о Генри. Он считает вас мамой и любит вас, вне всякого сомнения. Что вас тревожит? — Я боюсь, что под влиянием героев он перестанет видеть меня прежней, — проговорила она, — они станут рассказывать ему о моих деяниях, убедят его в том, что я — Злая Королева, которой нет прощения. И однажды, он отвернётся от меня, уверовав в это... Доктор Хоппер кивнул. — Я понимаю ваши страхи, но скажу вам вот что. Генри уже взрослый для того, чтобы повлиять на него так просто. И я вижу совершенно обратную ситуацию — это он изо всех сил доказывает всем, что вы изменились. Он верит в это и будет защищать вас, даже не сомневайтесь. Реджина мягко улыбнулась, но сомнение осталось на её лице. — Только вот в последнее время я чувствую себя такой одинокой... — сказала она, — и чем дольше я остаюсь одна, тем выше риск того, что я сорвусь. — Надеюсь, что мои слова вас успокоят, — доктор Хоппер внимательно оглядел её, — всему новому люди, как правило, уделяют больше всего внимания. Первое время дети играют с новой игрушкой, забывая даже о самых любимых, но со временем, вот увидите, баланс восстанавливается. Дайте Генри месяц, может быть, пару, и он обязательно повернётся к вам и станет уделять вам прежнее внимание. Реджина кивнула и сделала глубокий вдох. От этих слов ей полегчало. Будто крыло лёгкой надежды скользнуло по её сердцу, взмывая вверх.

***

С потолка палатки свисал, легко раскачиваясь, фонарь, отбрасывая светлые узоры на дрожащие стенки. Золотой свет делал пространство уютным и будто защищал от темноты и прохлады, сгущающейся вокруг палатки. Эмма, полулёжа на стенке палатки, обнимала Генри, сидящего перед ней, и руками разглаживала его мягкий свитер. Нежная улыбка скользила по её лицу, а сердце то и дело взволнованно и радостно подрагивало. Август сидел напротив них, скрестив ноги, и рассказывал сказку, сопровождая её мягкими жестами. Его бархатный голос успокаивал и погружал в лёгкую полудрёму. — ... тогда лесная фея решила проучить жадного вельможу. Возвращался он ночью домой и увидел вместо сосны красивый дворец. Подивился вельможа и зашёл внутрь. В огромном зале стоял богато накрытый стол, и за ним сидела лишь прекрасная девушка. Она любезно пригласила его присоединиться, и вельможа, хоть и был сытым, не смог устоять. Он съел всё, что мог, а остальной едой забил карманы. Довольный, вернулся он домой и стал хвастаться. Достал яства из карманов — а вместо них обнаружил лишь грязь, да навоз. Родные подняли его на смех, и вельможа, разозлившись, отдал всё своей служанке и велел выбросить. Служанка вышла во двор к колодцу и там обнаружила, что вся грязь превратилась в звонкие золотые монеты. Обрадовалась она и первым делом подумала, что стоит отдать их все бедной старушке у старой сосны, которой она заботливо жертвовала свою еду. Побежала служанка в лес, а возле сосны-то стояла прекрасная девушка. Она улыбнулась и назвала себя лесной феей. Она объяснила служанке, что она и была той самой старушкой, поскольку хотела найти щедрого и достойного человека, чтобы одарить его. Фея сдержала своё слово и за щедрость служанки подарила ей несметные богатства, чудесный дом с дивным садом и даже капельку своей красоты. С тех пор жила служанка счастливо, вышла замуж по любви и создала большую счастливую семью. — Какая добрая фея, — сонно проговорил Генри, не открывая глаз. — Да, — Август улыбнулся и открыл спальник, что лежал посерединке, — залезай, изюмка. Эмма помогла Генри улечься в спальник и убедилась, что ему было тепло и удобно. Через пару минут Август погасил фонарь, и палатка погрузилась во тьму. — Спокойной ночи, Генри, — прошептала Эмма, кладя ладонь ему на грудь и легонько поглаживая. — Спокойной ночи, мам, — тихо ответил он, и она трепетно выдохнула. Услышав это в первый раз, Эмма ощутила, как внутри всё вздрогнуло, а глаза увлажнились. Сердце будто забилось быстрее, ей так хотелось немедленно прижать его к себе и обнять сильно-сильно. Август накрыл ладонью её руку и мягко сжал. Эмма, чьё сердце вырывалось из груди, готовое пуститься в пляс, осознавала, что её любовь мгновенно разрослась до масштабов целого леса, а чувство счастья и горячей благодарности накрыло её с головой. Таллахасси. Десять лет назад. Июнь. Эмма, поглаживая округлившийся живот, медленно шла по проходу детского магазина и завороженно смотрела на полки. Ей казалось, что она хочет купить каждого мишку и зайчика, а кроватки, что стояли в ряд вдоль прохода, были одна прекраснее другой. Она остановилась и восхищённо уставилась на деревянную лошадку-качалку. — Хочу такую, — сказала она. Август хмыкнул и, подойдя к лошадке, качнул её ногой. — Я с закрытыми глазами сделаю такую, и то лучше. Видишь, она кривая. Эмма вздохнула. — Зачем ты меня тогда сюда привёл, если всё хочешь делать сам? — Потому что изюмке нужна коляска, — Август усмехнулся. — Как ты сказал? — Эмма вскинула брови. — Ты ведь не станешь его так называть? — Ещё как стану. Посмотри, какая ты теперь булочка с изюмом. Эмма пронзила его недовольным взглядом. — Тебе весело? Август отвернулся, чтобы скрыть смех. Эмма подошла к стенду с разными побрякушками и выудила оттуда ободок с пластиковой короной принцессы. — Вот, — она нацепила ободок на него, — посмотри, как тебе к лицу. Уверена, даже твоей новой девушке понравится. Август, слегка нахмурившись, снял ободок и бросил на полку к игрушкам. — Мы с Мелиссой расстались. — Уже? — Эмма обеспокоенно прижала руку к ключицам. — Что произошло? — Она меня бросила, — Август слегка усмехнулся и пошёл дальше по проходу. Эмма поспешила за ним. — Да не может такого быть... что ты натворил?! Я говорила, что не стоило тащить её в двухдневный поход... это было для неё слишком? — Я... сказал ей, что скоро стану отцом, и она ушла. Я бы даже сказал, убежала. Эмма остановилась и закатила глаза. — Ты нормальный? — А что? Я сказал ей правду. — Это лишь часть правды, — возмутилась Эмма, — она ведь могла понять всё иначе! — Да всё равно, как она меня поняла. Я ведь даже в документах буду его отцом. — Только потому, что ты соврал медсестре! — Эмма обогнала его и встала перед ним, с непониманием вглядываясь в глаза. Август отвёл взгляд. — Потому что не хотел, чтобы на тебя косились. Хотел защитить тебя. Эмма виновато вздохнула. — Послушай, я не хочу мешать тебе строить свою жизнь. Мелисса вроде бы милая, объясни ей всё по-нормальному. Если она тебе нравится, то верни её. Я ведь и сама как-нибудь да справлюсь... Август сунул руки в карманы и сделал вид, что разглядывает модели конструктора на полке. — Она мне не так уже нравится, чтобы я предпочёл её всему остальному, — ответил он, — если честно, я использовал ребёнка как предлог, чтобы она меня сама бросила. Взгляд Эммы стал укоризненным. — У нас бы всё равно ничего не получилось, — он пожал плечами, оправдываясь, — мне нравятся умные, а она с треском завалила сессию. — Может быть, она так сильно влюбилась в тебя, что не могла думать ни о чём другом? — предположила Эмма, вдохновенно прижимая к груди руки. — Это ведь романтично... — Влюбилась так, что умчалась, не задав мне ни одного вопроса? — скептически спросил он. — Да её просто увлёк образ загадочного парня в кожанке и на байке, и она не думала, что я способен на что-то серьёзное. А я и не собирался дать ей шанс меня использовать. Мне нужна та, что будет ценить меня за мою душу. Эмма не нашла, что ответить. Она молча сложила руки на живот. — Не переживай, я не сильно расстроен, — он приобнял её за плечо и повёл по проходу, — пойдём, посмотрим коляску в другом отделе, булка с изюмом. Эмма откинула его руку. — Знаешь что... начинаю сочувствовать той бедняжке, которой придётся терпеть твои подколы всю жизнь. Август рассмеялся. — Чего ты, тебе же всегда нравилось. Ты стала такой ворчливой, просто ужас. — Знаю... — Эмма вздохнула, — прости меня. А Мелисса, я считаю — ворона — такого парня, как ты, ей уже не найти. Жаль, что она этого не разглядела. — Ты правда так думаешь? — заинтересованно спросил он. — Конечно. Ты заботился обо мне, как о сестре, хотя я была тебе никем, и ты готов разделить опеку над малышом, приняв его, как родного. А уж к своей любимой ты отнёсся бы как к принцессе, от широты твоей любви к её ногам осыпались бы все звёзды с неба. Очень жаль, что она так глупо упустила своё счастье. Сердце Августа наполнилось теплом от её слов, от взгляда на её улыбку. Дрожь пробежала по предплечьям, но в тот момент он списал всё на прохладу от кондиционера. Ему было невдомёк, что незаметной поступью глубокое и почти прозрачное чувство дало о себе знать в глухих и затаённых уголках радостно волнующейся души.