Мой терновый венец

«Заповедь новую даю вам: Да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга»

От Иоанна 13:34 Старец Иона — человек, чьё мирское имя стало загадкой для мира и воспоминания о прошлой жизни словно покрылись толстым слоем пыли, а взятый им обет молчания сорок пять лет назад, не мешает утверждать законы, не имея голоса. Присутствие его холодно и неподвижно, что заставляет всё вокруг замереть, а каждый жест, считая благословение перед началом приёма пищи, исполнен благодати и бесстрастного поклонения перед Богом. Годы, проведённые в этих стенах, дали ему не только высокий сан, почёт в кругу монахов и седую голову, но и полное отсутствие веры во Христа. Сегодня пятница, а это значит сокращённый день для учащихся: три урока и обед, а после — прогулки по саду и беседы с духовными наставниками. Полностью свободное время, а главное, выход в город. По пятницам, после всех проведённых занятий и выполненных послушаний, братья, во главе заместителя Настоятеля, выводят детей на прогулку за территорию монастыря. Обед проходил в привычной тишине, прерываемой лишь шорохом посуды , когда Професс Иона, обводя взглядом зал, обратил свой взор на конец трапезного стола. Его внимание привлёк совсем ещё юный мальчишка по имени Грегуар: за всё время обеда тот ни разу не притронулся к еде и ни одна мышца лица его не дрогнула, когда звучала благодарственная молитва перед началом приёма еды и после — тоже. Грегуар лишь сидел понуро опустив голову над тарелкой и периодически бросал короткие взгляды на против сидящего друга. И во взглядах этих — испуганных, но полных тепла, Настоятель увидел целомудренное дерзновение. Он вновь погрузился в себя, и эти мизерные сорок пять лет, снова стали песчинкой в море временного потока. Ощутив на губах старую недосказанность, вкус крови и старого вина, смешанный с последним отчаянным поцелуем, оборвал дыхание. Здоровье монаха последние годы и без того оставляло желать лучшего, а зализанная давно, казалось бы, рана, которую не смогла вытравить ни одна живая душа, снова закровоточила. Нарушая собой же установленные правила, Настоятель подал знак, подняв руку — Грегуар должен был явиться к нему сегодня по окончании вечернего Богослужения.

***

Необъятная нежность окутывает от макушки головы до кончиков пальцев ног, каждый раз, когда Чонгук будит его вот так: едва ощутимо целует за ухом и мягко бегает пальцами по спине между лопаток. Тэхён до слёз боится щекоток, но Чонгука никогда не прогоняет, даже когда уже невозможно терпеть. Вот и сейчас, едва раскрыв глаза, Тэхён первым делом перехватывает руки Чонгука и, перевернувшись на спину, заключает того в объятия. Смех Чонгука проносится таким чистым звуком, что перебивает звон колокола, оповещающего о начале вечернего богослужения. Но сейчас совсем не до этого. Сейчас совсем не до молитв и поклонений. Сейчас самый счастливый и любимый момент в жизни Тэхёна имеет облик чище Девы Марии: у него карие глаза; насупленные чёрные брови, сведённые к переносице; родинка на кончике носа и самая яркая улыбка в мире. — Ну прости, прости меня, — Чонгук заливается и уже едва может дышать, — я совсем забыл, что так нельзя делать. И Тэхён клянётся, что готов душу дьяволу продать, лишь бы только Чонгук не переставал смеяться. Лишь бы его голос ни на секунду не затихал. Даже во сне. — Тебе можно всё, забыл? — он так всегда делает — целует в лоб и трётся своим носом о нос Чонгука. Как сейчас, заглядывает в глаза, зачаровывая, а из кармана брюк достаёт несколько листиков базилика и протягивает. — Ты у меня любимый. Если бы только эти чувства имели форму, Тэхён уверен, они бы непременно были бы куполом, который ни одна живая душа не может разрушить.

***

Тело дрожит, а сердце предательски стремится выпрыгнуть из груди, стук в дверь вынудил монаха закончить молитву и вернуться в реальность. Професс Иона, с трудом поднявшись с колен, направился принять гостя, прекрасно зная, кто пришел в столь поздний час. Грегуар стоит под дверью уже битые полчаса и всё это время боится как-либо заявить настоятелю о своём присутствии. Но тот ведь сам приказал явиться на беседу, поэтому волей-неволей юноша заставил себя постучать в дверь, тайно надеясь, что за толстым слоем дерева его не услышат, но отворили спустя считанные секунды. Отец Иона кивает головой мальчику в знак принятия его поясного поклона и рукой указывает куда можно пройти. Келья монаха напоминала скорее нежилую пещеру, нежели место, где спит и проводит свое время настоятель монастыря. В правом углу комнаты расположено деревянное ложе с соломенным матрасом, точнее, его подобие. Голые каменные стены, пропитанные холодом и влагой, украшает окно, выходящее на монастырское кладбище. И лишь тяжелое распятие золотого цвета (но не золотое), висящее напротив входа в келью, привлекает внимание, а тусклый огонь, исходящий от маленького камина, на котором монах вскипятил воду для приготовления чая ребенку, совсем слабо освещает комнату. Грегуар так и стоял съёжившись в углу, прошибаемый мелкой дрожью, не смея поднять взгляд на Настоятеля. Сердце юноши бешено отбивало стоккато и билось о рёбра, грозясь покинуть его тело. Он ждал наказания, хотя понятия не имел, за что мог быть вызван. Настоятель тихо присел на край своей кровати и лёгким жестом руки пригласил гостя расположиться рядом с ним, протянув чашку горячего чая с травами. — Ты,— голос монаха был низким и совсем сухим, словно песок. Он остановился, прочищая голос, за сорок пять с лишним лет молчания, его связки разучились выполнять свою единственную функцию. — Боишься Бога? — Я не понимаю, Отче. В глазах Грегуара вспыхнул и без того нескрываемый страх. За всю свою жизнь он впервые так напуган. И чем, о Господь Всемилостивый, тем, что старец нарушил данный им обет молчания. — Понимаешь, — монах кивнул, движение его было едва заметно, но несло в себе тяжесть. Он не говорил конкретно, не требовал имени, не цитировал канонов церкви и заповедей. Он прошелся солью по незаживающей язве, — Почему, ещё будучи столь юным, ты уже смотришь на Христа как на пустоту? Землю выбили из под ног. Грегуар, потрясённый раскрытием его самой тайной, богохульной мысли, пал ниц перед священнослужителем и ухватился пальцами что есть силы за подол его черного, как ночь, облачения. — Святой Отец, — то ли мольба, то ли проклятье, — Нет мне прощения ни перед Господом, ни пред собой. Ни перед Раем и адом. Моё сердце сжигает дьявол, каждую минуту наполняя его любовью. Я грешен и каюсь в этом, но не могу ничего поделать. У меня вот здесь, — Грегуар что есть силы лупит себя в грудь, туда где сердце, — такая боль, что я спать не могу, клянусь Вам, веки закрою, а в темноте перед глазами он. Старец Иона всё время молчит. Смотрит на слёзы юноши, самого изнутри разрывает, но виду не подаёт, ребёнка выслушать нужно, а уж после… — А как взгляну на него — на душе так спокойно, словно ангелы с небес спустились, понимаете? Понимает. Хотел бы не понимать. Юноша совсем испачкался в мелу, пока сидел на коленях перед монахом, штаны его слегка намокли в местах прикосновения с землей, а ноги замёрзли. — Скажи мне, сын мой, — монах положил ладонь на макушку Грегуара и с трепетом, присущим только родителю, погладил мальчика. Все они его дети. — Разве не сказал Господь нам «Заповедь новую даю вам: Да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга» ? Келья медленно погружалась во мрак, никто не пытался поддержать тепло и свет в потухшем камине, лишь треск тлеющих дров изредка перебивал всхлипы Грегуара. Он поднял на Настоятеля взгляд, полный чистоты и нравственности. Полный надежды в возможности быть услышанными не судимым. — Не говори о любви как о горести, ведь она тебя не убила. Не отравляй её праведности, ведь она возвела тебя к небесам. Не брани её, ведь она распалила огонь в твоём сердце. Не лукавствуй, не клевещи о любви, ведь оковы её всё еще держат тебя на ногах. Носи её с благородством рыцарским и защищай от людских глаз, размести в своём сердце и дай ей пустить корни так глубоко, чтобы больше она из тебя не выбралась.