House on a hill 2: Hold tight

Есть вещи, от которых не сбежать. Они становятся твоей сутью. Либо привыкай, либо нет.

Играть в бильярд, пока на полу валяется два сухих трупа с проломленными головами? В нынешних реалиях такое нормально. Но отнюдь не нормально — источать при этом самодовольство, отчего хочется невольно обдать незнакомца презрительным взглядом. Почти в отместку. Высокий, худой в меру — не как чёртов анорексик с кучей болезней. Чёрные плотные джинсы, кожаные ботинки на молнии и кожаная утеплённая куртка. В каждом его движении даже с блядской «палкой» для бильярда чувствуется уверенность. Наличие рычагов давления. Кивком Мори побуждает сделать пару шагов навстречу к их лидеру, остальные выжидают. Нишимура Рики или «Ники» — тот, кто в одиночку удерживает контроль над сотней человеческих жизней, однако имеет особо приближённых. Но и этакое подобие заместителей или боевых генералов надо держать в узде, умело контролировать и не допустить восстания. Почему боевых? Потому что Сону нутром чует: люди японца вооружены не исключительно из-за ходячих голодных трупов. Взять хотя бы Шима — он готов убивать людей. — Значит, — начинает мужчина, не оборачиваясь, — это вы те кочевники на грани фола? «Ублюдок», — хочется выпалить со свистом. Но Ким Сону не в том положении, чтобы язвить или ходить по лезвию ножа в открытую. Мори подтвердила, включив рацию и попросив одного из своих предоставить доказательства: группа Сону была у них. Как минимум все те, кто заперлись в доме Харрисона. И наверняка содержимое машин, включая сами автомобили, подопечные Нишимура приватизировали.

Потому что могли.

— Сейчас многие кочуют. — Не мы, — после удачного «толчка» шаров заключает японец (судя по имени) и, наконец, оборачивается. Ему за тридцать пять приблизительно, но выглядит он как лощёная ухоженная сволочь. С высокой вероятностью в прошлом Нишимура занимал лидирующие позиции, а после апокалипсиса сумел взять себя в руки и организовать людей. Впрочем, было легко ошибиться и принять самонадеянность за реальную силу. Но и сомнительно, что продвинутый сталкер типа Шима стал бы слепо подчиняться кому-то. Хоть и нельзя назвать себя тем, кто отлично разбирается в психологии, почему-то это убеждение живо. Нишимура усаживается на край бильярдного стола, отчего одна его нога упирается в пол, а вторая остаётся на весу. Пухлые губы растягиваются в улыбку-усмешку: — Вспомним про взаимное уважение. Ники, — небрежно указывает ладонью на себя же, — главный среди из той весьма перспективной кучки людей, многие из которых сдохнут от старости или рака. Ну, возможно. Его почти ленивая манера говорить и звучать насмешливо не раздражает достаточно сильно. Напротив, лишь подливает масла в костёр из убеждения, что эти люди могут быть опасны. Что те мародёры и насильники из предместий Атланты — детский лепет не столько в размахе по количеству, сколько по качеству. Со стороны выхода слышен шум колёс. Должно быть, подъезжают другие из группы японца. Люди Нишимура называют себя «сукуи». Название явно от японского, но в языках Ким не силён от слова совсем. Он родной этнический и знать не знал, а школьный испанский практически вымылся из памяти вместе с лицами близких. — Претенциозность изобилует, — комментирует Сону, но вежливо представляется. Уважение, ага. Остатки былого, выдрессированная нормальным миром привычка и нечто важное, глубокое, чтобы не нарваться на неприятности. Сейчас оно едва ли больше помогает, нежели губит. Но что есть, то есть. Множество шагов позади. Возня. Сону всё-таки удерживает насмешливый зрительный контакт, отчаянно борясь с соблазном обернуться. Потому что ожидает своих — целыми и невредимыми; потому что не хочет обманываться. — Дядя! Голос племянника за спиной перекрещивается с неожиданным джеюновым, очень сиплым: — Зела?.. Сону ловит Дон-Дона в объятия, поднимает на руки и прижимает к себе как великую драгоценность. Украдкой рассматривает приехавших: «док» (прозвище было дано Таро, у кого ни крупицы медицинского образования, зато какой-никакой опыт в оказании медпомощи), растерянная и решительная Лив, младенец с нянькой. Счастливое воссоединение, мать его, папаши с новорождённым сыном пускает табун мурашек по спине. Ким сильнее прижимает племянника к груди и переглядывается с подругой, коротко качнув головой. Воздух становится разряженным, ведь накатывает понимание происходящего более яркое. Точечное. Фальшивое хлопанье в ладоши от лидера сукуи. Опустив племянника, Сону оборачивается на ничуть не удивлённого Нишимуру — на ни капли не тронутого столь трогательным воссоединением родителя с сыном. Получалось, что папаша Джеюн был из тех, кто уехал на вылазку незадолго до трагедии? Зела что-то говорила про ещё нескольких детей помимо того парнишки с диким стремлением найти старшего брата. Неужели ошибалась? …Юсона и Сонхуна не обнаружили. Вроде бы. — Спасибо, — искренне произносит Ким, не прекращая смотреть в чёрные глаза мужчины. — Что привезли их сюда. Ники встаёт со стола и уверенно произносит: — Надо поболтать, дядюшка.

***

Они у бара: один сидит за стойкой, будто бы готовясь к допросу, а второй с невозмутимым видом расставляет бутылки с алкогольными напитками. Ники даже использует водку, чтобы сполоснуть пару пыльных стаканов, а затем вытереть те досуга платком из своего кармана и разлить виски. Выбор неплохой. Уверенные действия Нишимуры — тоже. — Где ещё двое? — спрашивает японец так, как если обсуждение касается погоды за окном. Бля. Строить хорошую мину при хуёвой игре? Ясно как белый день, что знания Нишимуры отнюдь не поверхностны. Могло быть и так, что его люди следили за передвижениями группы кочующих незнакомцев с некоторых пор. Или просто в городе было достаточно «глаз» и «ушей», чтобы узнать о незваных гостях. — Почему ты спрашиваешь? Мы можем тихо разойтись и… — Я не люблю, когда мне лгут. — Тогда что ты хочешь? Чтобы я рассказал незнакомцу, чьи люди выглядят как головорезы? Секундная тишина, а затем бархатистый низкий смех: — Сая Мори — головорез? Ебать, тогда моя маленькая секретарша — оруженосец в рамках твоего мирка с понятием «головорез», — он делает глоток, чтобы спародировать. — «Головоре-е-езы»? Ты что, парень, насмотрелся вестерна по телику? Не круто, совсем не круто… Зубы скрипят. Исключительно самоуверенный кретин будет использовать подобную манеру для общения. И хотя из карманов Сону успели вытащить все ценные вещи, здесь — в бильярдной — они были вдвоём. Могла завязаться потасовка, в результате чего лидеру сукуи проломили бы голову тем же грёбаным стаканом или попытались бы мужчину задушить. Но нет это — как ловушка. Как кошелёк, лежащий на земле и соблазняющий заглянуть внутрь, дабы взять парочку купюр. Но за углом уже спрятался коп, готовый поймать с поличным и выровнять статистку. — Я выбросил своего племянника из окна электрички, когда ходячие хлынули внутрь и бросались на всех, как дети на хэллоуинские сладости. Я отрубил моей подруге руку, потому что её укусили. Я убивал людей, которые угрожали моим людям. Так что — да, — кисло скалится Сону, — я насмотрелся. Дерьма насмотрелся, и наделал немало. Японец по-прежнему в игривом настроении. Нет, не так — он с наслаждением считывает эмоции Сону. Столь цепкий взгляд не может принадлежать каждому второму выжившему. Неожиданное откровение, пожалуй, сглаживает углы: — Мори и я работали в высоченном здании — ходячие были на каждом этаже, и нам удалось выбраться с верхнего на парковку. Потому что я не собирался подыхать и жевать сопли в слепой надежде, что правительство спасло бы меня. Потому что Мори умеет слушаться и забывать про дрожащие коленки и нытьё. — Ты был начальником, — убеждается Сону. — «Стадо оленей во главе со львом страшнее, чем стадо львов во главе с оленем», — цитирует он кого-то. — Забота о людях — тяжёлый труд. — Тебе удаётся? Ким ожидает что-нибудь пафосное из чужих уст. Что-нибудь до отвращения уничижительное, заставившее бы причислить японца к временным верхушкам власти — к этаким выпендрёжникам, чья власть пошатнётся в течение следующего года. Потому что с каждым новым месяцем будет хуже и хуже. Вот почему нужна сильная, надёжная группа. Почему перспектива обрести безопасность на военной базе, где всё обязано быть централизовано и выдрессировано, немного успокаивает. Почему Сону старается не думать напрочь о далёком и отнюдь не радужном будущем. — Свод законов. Честная иерархия. Ноль демократии, — перечисляет Ники. — Наказания за провинности. Безопасность. Младший хмурится: — Ты установил законы? — Я не подтираю зад всем подряд — вот в чём разница. Считай это формой расизма или ещё какой-нибудь поеботы, но если ты не способен приносить пользу и подчиняться, ты сдохнешь: от моих рук или от чьих-то. Распределение всего поровну? Чушь собачья, — фыркнув, он закатывает глаза. — Люди никогда не были равны. Да и сейчас тоже не могут. Инженеры, врачи, бывшие заключённые или блядские флаерщики (которые сумели приспособиться, конечно) — все они необходимы. Если ты выходишь за пределы базы и рискуешь своей жизнью ради общей цели — у тебя есть преимущество над остальными во всех аспектах. Если ты выполняешь чётко свою работу — у тебя есть крыша над головой, спальное место, еда и маленькие развлечения. Если ты облажался — делаешь всё, чтобы вернуть утраченный кредит доверия и всё вышеперечисленное. Ну, или я делаю хуже. Нечто тёмное, жестокое словно принюхивается к словам Нишимуры. Фокус внимания сосредотачивается на пальцах мужчины, и фрагменты расправ над провинившимися заполняют воображение. Вряд ли благая тенденция: подключать фантазию там, где не стоит. Не сегодня. — Система наказаний — какова она? Выходит вопросом на вопрос: — Что главное в наше время? Не отвечай быстро, — добавляет Ники важно, пригубив спиртного. — Подумай, прежде чем дать вразумительный ответ на такой лёгкий вопрос. Думать? Сону и сам знает правильный, по его мнению, ответ: — Люди. Мужчина щёлкает пальцами свободной руки. Мол, так и есть. Только его одобрение никуда не упёрлось, ведь любое выживание бессмысленно, если оно не приносит результата. Человеческая жизнь важна с точки зрения продолжения человечества, но не убивать нельзя — потому что иначе убьют тебя. Обоюдоострый меч, на котором тяжело нивелировать. — Держу пари, что наш теперь и не такой безутешный папаша заберёт мальца в Сукуи — и будет прав. Суть в том, что дальше предпримите вы. Беременная женщина, дохающий пацан с горячкой… — обыкновенный взгляд сменяется прищуром. — Вы целенаправленно куда-то едете, и у меня есть подозрения. — Неужели? — Какой-нибудь центр по контролю заболеваний или исследованию вирусов. Может, военная база. Или вы просто ебанутые. Сону мрачно интересуется: — Серьёзно? Нормальных сейчас мало. «Не зависимый», — делает пометку младший, когда японец без зазрения совести отбрасывает стакан с недопитым — удивительно, что стекло не разбивается. — Хочешь маленькую историю о том, как в числе моей группы оказались семеро военных и плюс шесть гражданских, перепуганных до усрачки? Мои люди забрали их. — Не понимаю… — Военных бросили в одном из штабов. Без поддержки, оружия и указания, что надо делать, — произносит чётко, выверенно. — Думаешь, ты единственный умник, который отправился за помощью к нацгвардии? Первые «умники» наверняка погибли в Атланте и других городах, что превратились в истинное подобие Ада. Там пообещали защиту, а дали смерть от зубов мертвецов и от пуль тех, кто «зачищали» заражённых при обнаружении. — Как-то у тебя слишком всё гладко. — Кто сказал, что мне не пришлось принять несколько горьких пилюль? Никто. Сону вздыхает. Залпом опустошает стакан и укладывает лоб на сложенные на барной стойке ладони. Рациональное зерно, логика — Нишимура убедительно апеллирует фактами. — На каких условиях можно присоединиться к вам? — Что вы можете предложить? Выпрямившись, Сону зачёсывает сальные волосы и сухо признаётся: — Таро кое-что смыслит в оказании первой помощи, — указывает на свой глаз. — Он зашивал, когда в меня выстрелили. Лив, несмотря на наличие одной руки, недурно стреляет. Алехандро… сука.

Легко давать своим мысленную оценку.

Трудно — вершить их судьбы перед кем-то посторонним, когда люди эти стали близки.

— Беременную и твоего племянника мы возьмём. Люблю детей. Ким недоверчиво взирает на лидера, из-за чего мужчина кривится: — Уймись. Педофилов и насильников я убиваю, а за пока ещё пузатой мелочью стоит будущее. Меня интересует другое, Сону-я. — Что? — На что готов ты, чтобы твои люди жили — и жили хорошо?