Ангелы не летают

7. Вопросительный знак. Анастасия видит его каждое утро — огромное граффити в виде размашистого чёрного вопросительного знака на заборе напротив дома. Каждый вечер, возвращаясь, она тоже цепляется взглядом за этот глубокомысленный вандализм. В такие моменты ей хочется спрятать глаза. Вся жизнь — вопрос, неожиданно философски думает она, быстро шагая по мостовой, спеша на работу, в ателье. И её, и чужая. А жизнь Дани — один из тех вопросов, которые задаёшь, надеясь никогда не услышать и не узнать ответ. Анастасия отдаст всё, чтобы оставить этот вопрос без конкретного ответа, эту библейскую притчу без нравоучительного финала. Её янгол выше этого. Её янгол выше смерти в назидание другим. Раньше Анастасия боялась слова «смерть» даже в мыслях. Она слишком часто бродила по пятам, преследовала, жарко дышала в затылок и щекотала космами ухо. Смерть шла то на цыпочках, бесшумно, то топотала и грохотала так, что вздымалось Чёрное море, то принималась наматывать такие круги, что лучше бы уже кинулась, то хохотала во весь сиплый голос, аж надрываясь. А тут смерть вела себя иначе...или Царько только так казалось?  Она стала относиться к смерти иначе. На её лёгкие дуновения и бег Анастасия отвечала равнодушием и напористостью, а грохот и топот не могли покорить жадную, ледяную и суровую Балтику. Фокусы смерти резко потеряли значимость. Она высасывала из ангела жизнь по крупицам, по кусочкам, по ниточкам. Она медленно впитывала в себя его силу, его слёзы, его боль, его страхи, забирала, перемалывала и возвращала в утроенном размере. Здесь же смерть изо всех сил тщилась отобрать у него последние мечты и хрупкость, но, сколько ни пыталась, так и не смогла ничего в нём найти. Смерть чувствовала со всей яркостью, что ангел сейчас столь же близок к ней, сколь и к падению, причём он не знал, чего боялся и чего желал. Ангел стоял на самом краю обрыва, видя, что вокруг одна пустота, ощущая, что если он качнётся и упадёт, то переломает крылья, но если попытается взлететь ввысь, то его заклюют птицы, унесёт ветер, разорвёт небо. Ангел стоял на самом краю, видя, как медленно рушатся остающиеся пути к земле, видя, что если он не примет решение, то и его клочок скалы сломается.  Но Анастасия не знала о падении. Она думала о своём янголе слишком хорошо, чтобы вспомнить, что ангелам бывает больнее, чем людям. Она не смогла бы себе представить, как он сидит, прикорнув на плече у Володи Шмаля, пьёт пиво с горла, ест что попало, убегает ночами, смеётся, отхаркивая при этом кровь. Анастасия верила сыну — она в жизни бы не подумала, что он, всегда бывший идеальным ребёнком, будет желать о самых страшных наслаждениях. Анастасия не спрашивала у него о таких вещах, потому что они казались ей совершенно немыслимыми. Она отчаянно работала, наскребала жалкие деньги, пытаясь делать хоть что-нибудь, спасать его всеми силами... Но этот вопросительный знак! Её шатает. Она слаба. Последний раз она спала два дня назад, что-то около пяти часов. В остальное время она работает и плачет. Спокойно плачет, невозмутимо, сидя на кровати и зная, что её никто не увидит. Она с утра не держала во рту и крошки, поэтому, должно быть, её тошнит. Она падает на скамью на детской площадке, стараясь не смотреть на вопросительный знак на заборе. Она нагибается, уперев локти в колени, согнувшись, сотрясаясь всем телом. Она чувствует, как из небрежного пучка выскальзывает кудрявая прядь и неприятно щекочет плечо. Живот у неё крутит невыносимой болью, смесью голода и чего-то ещё, адского чувства, настолько ужасного, что хочется достать все органы и выкинуть к чёрту. Анастасии страшно, но она не знает, отчего. Она прикрывает глаза и чувствует, как ей приятно холодит веки. Ей кажется, что её крепко и ласково берут за руки, целуют в глаза, гладят по волосам, обещают счастливое будущее, обещают родной берег. Ей кажется, что она слышит голос своей сестры — Ирочки.... Ира. Пышнотелая, высокая, такая же кучерявая, но чуть светлее. С ясными серыми глазами, задорным курносым носом и тонкой полоской вечно искривлённых губ. Ира была старше Анастасии на два года, вышла замуж за парня с Донецка и уехала вместе с ним туда, ни о чём не подозревая. Ира была счастливой и хорошей женой. В 2014, когда Анастасия предложила им переехать к ней, в Одессу (в тесноте да не в обиде), Ира больше недели не звонила ей от обиды. Ира и её супруг никогда не хотели детей, они хотели построить в Донецке хороший приют для бродячих животных, подбирали всех брошенных и больных, лечили, как могли. Они приезжали раз в месяц, тискали Даню, пили наспех кофе, со смехом говорили «Прорвёмся!», уезжали обратно. А когда всё началось, оба пошли воевать — он по призыву, она за ним. Там и погибли. Вдвоём. Тогда Анастасия впервые узнала, что смерть бывает не только медленной и требовательной, как та, что плелась за Даней, а яростной и внезапной, как бомба. Тогда Анастасия впервые поняла, что её сын рождён в жестокий, в беспощадный век, в неисправимый век. И это был единственный раз, когда янгол увидел её слёзы. Она открывает глаза. Перед ней никого нет, только на качелях сидит, опустошённо глядя в никуда, курящий, пьяный бомж. Он не обращает на неё внимания, не просит денег, не пристаёт, молча качается, едва-едва отталкиваясь от земли ногой в одном только носке, словно не чувствуя холода. Он дымит, как паровоз, но едва ли это его интересует. Анастасия глядит на его карман, из которого торчит пустая бутылка водки, на засаленные седые волосы, торчащие в разные стороны. Её резко встряхивает и она, судорожно хватаясь за живот и хрипя, сгибается напополам, не сумев сдержать рвотный порыв. Её тошнит долго, минут пять, причём уже желудочным соком. Болезненные спазмы скручивают её в три погибели, вынуждая, тихо скуля, трястись и дрожать, выблёвывая остатки завтрака в виде кофе и двух таблеток от головы. Царько буквально сползает на землю, опираясь спиной на скамейку, загнанно дыша и не видя ничего перед собой из-за неосознанно потекших слёз. Она буквально давится собственной тошнотой, слезами и невыносимой болью, которая сковывает всё тело такими тисками, что остаётся только задыхаться, вцепляясь в плечи ногтями, трястись и пытаться на выплюнуть желудок. Когда она осознаёт произошедшее, то понимает, что бомж без особого интереса наблюдает за ней. — Деньги у меня таки нет, — на выдохе, слегка хрипло, сообщает она. Мужик пожимает плечами: — А что такое деньги?  Анастасия переводит взгляд на вопросительный знак на заборе.   — Всем нужны деньги А что такое деньги? Уже который день Я болею от обиды на людей... Володя гитарные струны не щадит, бьёт грубо и властно. Сухими, сбитыми до крови и синяков костяшками, чётко и уверенно. Голос у него не ахти, даже чуть-чуть хочется поморщиться, но никто, конечно, не осмеливается. Они сидят на крыше какой-то старенькой, готовой в любой момент развалиться многоэтажки, продуваемой всеми ветрами. Даня лежит, вытянув ноги, опустив голову Виталику на колени. Рядом сидит Агафья, на плече которой чуть не спит Тимур. Лёха тянет «Лит энерджи» без сахара, а Инесса задумчиво щурится на играющего Володю. — Я сейчас умру от депрессии, — вдруг бросает Витя, тоскливо глянув на Вову — Давай «Нервы»? — А там-то ебать позитив, — мгновенно откликается Агафья, резко дёргаясь — Тимур, хорош кусаться. — Я так вырафаю сфою люфофь, — бормочет парень, вцепившись зубами в плечо Агафьи, с которого спадает кофта. Виталик смеётся, увидев скривившееся лицо Гаши: — Да Тим вроде не больно кусает... — Агафья больнее, — подтверждает Звегинцев, перехватывая потянувшуюся к банке пива руку рыжей и прикусывая запястье. Володя ржёт, но тут же продолжает петь: — И пропадает в миллионах навек, когда-то Самый дорогой человек, правда Слишком глубокая рана Забывать друг друга пора нам... Там хавчик остался? Дайте чё-нить, пж... Тут слышится громкий топот по пожарной лестнице. Агафья и Лёха синхронно прячут электронки, Даня на автомате прикрывает чужие энергетики руками. — Спокойно, это я, — раздаётся громкий голос Юры. В него прилетает пустая пачка из-под чипсов — За что?! — Проверка реакции. Падай.  — Дайте покурить, пожалуйста, — Швецов длинной нескладной тенью опускается рядом с Тимуром и, поймав кинутый Лёшей под, удивлённо оглядывается — Спасибо... а Никитоса нет? — Нет, — мотает головой Виталик — Сказал что-то про дополнительную тренировку. — Дополнительную что? — изумлённо вскидывает брови Володя — Вы реально поверили, что старик захочет видеть кого-то из нас лишний раз? Да наш дедок лучше из окна выкинется, чем откажется от выходного. Тимур задумчиво щурится на фонари вдали. Повисает странная тишина, нарушаемая только шумом ночного Петербурга — звуками машин, криками чаек, пением уличных музыкантов, смехом пьяных гуляк, музыкой, звучащей из баров. Володя вяло интересуется: — Есть идеи? — А можно мне? — вдруг тихо просит Инесса, протягивая ладошку к гитаре. Вова фыркает: — Да ради бога. — Не стоит, — железным тоном отрезает Агафья. Виталик удивлённо оборачивается на сестру: — В чем проблема? — Инесса, у него металлические струны. Ты убьёшь себе пальцы. Все опять, словно по команде, молчат. Даня недоумённо оглядывается, пытаясь прочесть, зачем они сейчас ничего не говорят, как будто всё самое важное уже было сказано. Даня не любит, когда люди молчат, его это очень пугает. Обычно, когда люди молчат, у них в голове творится что-то жуткое, они готовятся сказать что-то ужасное, что-то неприятное и болезненное. Особенно Даня не любит, когда рядом много людей, и все они молчат, делая вид, будто понимают, зачем они молчат, и только он один ничего не понимает и не знает. Даня боится тишины, потому что когда наступает тишина, он вспоминает, что скоро его тишина сольется с вечностью. — Так где может быть Никита? — задаёт Царько первый пришедший в голову вопрос, повернувшись к Тимуру. Все резко поворачиваются к нему, как будто по команде. Пристально вглядываются в самого Даню, затем переключаются на Тима. Вся эта пантомима продолжается минуты две, не меньше. И при этом все продолжают молчать, нависая, как стервятники, над Даней, глядя на него. Он робко уточняет: — Я что-то не то спросил? — Нет, всё норм, — мгновенно наперебой сообщают ему все, делая вид, что ничего не произошло. Как будто не было этой странной, из ниоткуда взявшейся паузы, этого жутковатого молчания. Как будто всё так и должно быть, будто это Даня повёл себя странно, а не они. Даня смотрит на Тимура, но тот улыбается вместе со всеми и продолжает смотреть на фонари.  Как и Агафья, легко тряхнувшая волосами, вызывая звон колокольчиков.   Ледяной, неестественно ломкий женский смех отлетает от белых стен прихожей. Обладательница его, Арина, стоит, опирась худым плечом на дверной косяк. Причина смеха — Панкрат Легашов — только сдержанно улыбается, наблюдая за ней. — Иногда ты ведёшь себя, как маленький мальчик, Панкраш, — снисходительно сообщает Арина. Панкрат разводит руками: — Сочту за комплимент. Рад быть твоим персональным клоуном. — Это не я сказала. Леонидова небрежной, изящной походкой приближается к висящей на стене картине, привлекшей её внимание из-за полного несоответствия с интерьером. Она склоняет голову к плечу: — Елисей подарил? — Да. Ещё давно. Эту картину он выкупил за полляма на каком-то аукционе.  — Не лги самому себе, у Елисея в лучших друзьях ходят контрабандисты международного масштаба, — фыркает вяло Арина, проводя кончиками пальцев по позолоченной раме. — Ты и об этом в курсе? — Мне больше нравится, что ты в курсе. — Ты же понимаешь, что моя должность рядом со связями Звегинцева значит ровно ничего, — раздражённо напоминает Панкрат. Женщина отвечает, не оборачиваясь: — Но картину ты повесил. Легашов замирает. Резко поднимается из кресла с таким видом, будто сейчас ударит Арину, но вместо этого проходит к плите и ставит на конфорку турку. — Кофе будешь? — Да. Чёрный. Без сахара. Панкрат принимается за готовку, при этом раз в полминуты стабильно бросая на Арину долгие взгляды. Наконец она, вдоволь наглядевшись на картину, оборачивается, успев перехватить взгляд блондина. — Прекрати, меня это напрягает, — устало просит она. — Тебя напрягает, когда тобой любуются? — Ты плоховато лжёшь для слуги закона. А отвечая на твой немой вопрос — да, теперь я официальный совладелец его фармацевтической компании.  — Мило. Будешь добиваться того же с киностудией? — Зачем? — сухо возражает Арина — Не забывай, у него есть сын, которому он всё передаст. Мальчик он не глупый, но с точки зрения бизнеса полный ноль. Он похоронит всю коммерческую империю своего отца года за три-четыре, и я не хочу наблюдать за кораблекрушением, находясь на борту. — А ты-то почему уверена, что справишься? — насмешливо спрашивает Легашов — Без обид, но ты балерина. Очень талантливая, красивая, способная, гениальная, но балерина... ну предположим, хореограф. Даже режиссёр-постановщик, верю. Актриса. Но бизнес, Ариша!.... — Расслабься, — улыбается Арина так, что Панкрат невольно сжимается. Он продолжает смотреть на неё, ожидая какого-то продолжения фразы, но Леонидова невозмутимо опускается в кресло, включая телефон и сосредоточенно увлекаясь чем-то, что увидела на экране. Блондин возвращается к приготовлению кофе, затем подаёт голос: — Помнишь, я тебе рассказывал про новую женщину Елисея, которая была с нами? Это давно было, правда, месяц назад.... — Помню. — В тот вечер, когда я рассёк Елисею щеку, она была с нами. Она всё видела и знает, кто я. Арина едва заметно и скупо приподнимает бровь, но всё равно выглядит заинтересованной: — А она сама кто? Ты что-нибудь выяснил? — Конкретного — ничего. Но однозначно могу сказать, что она с ним не по своей воле. Видимо, должна за что-то... — Скорее всего, актриса. Хочет главную роль.  — Не хочу, чтобы она много болтала. — Вряд ли, если есть голова на плечах. Скажи лучше, где мне композитора нормального найти, вот задача, — неожиданно произносит она вслух, явно не ожидая от Панкрата ответа всерьёз. Тот риторически пожимает плечами. Что ж, думает Панкрат, если она актриса, то удачи в карьере ей, с такой внешностью, не видать.