Ангелы не летают

10. Анастасия жадно откусывает половину от зефира в шоколаде и, заметив улыбку сидящего напротив неё Дани, отмахивается: — Не лыбься таки, це же вкусно.  — Вкусно, — довольно соглашается парень, отпивая чай — Ты ешь, мам, ешь, я же ничего не говорю. Анастасия проглатывает кусок, при этом пристально глядя на сына. Он ещё сильнее похудел в последнее время, хотя много ест. Кожа у него теперь серо-жёлтая, сухая и тонкая, синяки под глазами уже давно почти чёрные, губы сливаются с лицом. Он сидит в огромной толстовке, явно украденной у кого-то из его друзей, подобрав ноги под себя, с кем-то переписывается. — Я вечером погуляю с ребятами, ма? — Тебе таки ещё к лекарю топати. — Я успею, мам. Можно? — Можно, но що бы ночевал в дому. Даня радостно кивает. Анастасия думает о том, что это страшно — видеть своего ребёнка умирающим и счастливым, не знающим о том, что ему скоро умирать. О том, что она не хочет отпускать его никуда, никогда, ни за что. Ни в больницу, ни к друзьям. Только сидеть рядом с ним, гладить по лысой голове, целовать маленькие руки, обещать, что всё наладится. Обещать — и знать, что всё и вправду наладится. Не говорить слов в пустоту, а действительно верить каждому из этих слов. Она хочет домой, и дом этот только рядом со здоровым, смеющимся Даней, а какое рядом будет море — Чёрное или Балтика, это неважно. Она готова и исчезнуть навсегда из этой страны и этого мира, но наблюдать за Даней тенями, отблесками, призраками его жизни. Она хочет увидеть данину жену и даниных деток, а потом уйти на покой, умереть раньше своего ребёнка, как и полагается хорошей матери. Она мечтает о другой жизни, той, где они оба будут счастливы.  Но Анастасия знает, что этому не бывать. Что у Дани и этой-то жизни не будет, эта жизнь для него скоро кончится, не говоря уж о какой-то другой, о лучшей, более счастливой. Нет, у Дани не будет ничего, у Дани не будет семьи и не будет детей, не будет одуряющей студентской молодости, не будет пения под гитару у костра и не будет бешеного хохота, не будет лёгкой простуды, не будет незакрытой сессии, выпускных балов, знакомства с родителями, не будет переездов, тайком выкуренной сигареты. Не будет ни-че-го. Только ещё капельницы, ещё химия, ещё боль, ещё судорожный сон и ещё жалкие слёзы. А что будет у меня после того, как Даня окончательно утратит всё, включая душу и тело, думает Анастасия? Что будет с ней самой? Куда ей деться? Зачем ей жить вообще, если её родной, её милый Данечко навсегда уйдёт, навсегда исчезнет, если она потеряет его?... Не «если», а «когда», мысленно поправляет она сама себя, доедая зефир и запивая его кофе, чтобы не плакать. Когда она потеряет Даню, ей придётся жить дальше и что-то делать. Ей придётся есть, пить, работать, иногда улыбаться, ходить, надевать одежду, заплетать волосы в косу. Ей придётся искать что-то новое, чтобы хотя бы попытаться жить. Ей придётся найти смысл жизни. А какой он может быть, если у неё не будет сына?! Как ей жить дальше, зачем?! Что делать, кого любить, о чём думать, ради чего существовать вообще? В чём цель?... Неужели ей придётся просто плыть по этому грязному, серому течению каждый день своей жизни, просто вставать с кровати по утрам, пить кофе, работать, возвращаться, есть, гулять, приходить домой, ложиться спать? Ведь её родители старые люди, мама ещё хорошо себя чувствует, но отцу недолго осталось, возраст и болезни берут своё. Она останется одна, причём скоро. Что она будет делать? Анастасия неожиданно протягивает руку к сыну, ласково гладит его по острой скуле. Даня вздрагивает, но тут же ластится к её ладони, перехватывает, целует тонкие пальцы, счастливо улыбнувшись. — Мамуль, ты чего? — Всё в порядку, сынку. Мальчик довольно засовывает в рот целый зефир, подскакивает. — Ты що, прямо сейчас таки пойдёшь? — Я фейфас погуляю ф Инефой, Фолодей и Лефёй, а фефером пойдем фсе. Мофно? — В полпятого щоб дома, як мачта. — Як штык, ма. — И он також [тоже] Даня смеётся, выскакивает из комнаты, на ходу стягивая домашние шорты и надевая джинсы. Анастасия провожает его загнанным взглядом. Уходит. Опять.   Лёха на качелях скорее стоит, чем сидит, буквально забравшись на них, как воробей на жёрдочку. На соседней качели пристраивается Инесса, робко пряча руки в карманы кофты, а Даня довольно болтает ногами на турнике, куда его закинул Володя. Сам Шмаль с удобством лежит на собственной куртке, постеленной на земле, с аппетитом уплетая уже третий «сникерс». — Как тебя вообще отпустили-то с нами? — вальяжно интересуется Вова у Инессы. Та растерянно хлопает большими глазами: — Что?... А. Пришлось соврать маме, что я иду с тремя девочками. — Хера себе, — ухмыляется Лёха — Я теперь, значит, девка?  — Да ты и так как девка выглядишь. — Нахуй сходи. — Сам сходи. — Почему твоя мама так сильно против общения с мальчиками? — спрашивает Даня, игнорируя ругающихся братьев. Инесса неуверенно пожимает плечами: — Она считает, что все мужчины плохие, что хорошему вы не научите и что можете... ну... — Трахнуть тебя, — любезно подсказывает Володя. Девушка вздрагивает от грубого слова, потерянно зажимается: — Ну... Да.... Лёха выуживает из кармана ашку, жадно затягивается. Даня пристально смотрит на него: — Ты же знаешь, что эта штука убивает? Володя развязно усмехается, услышав этот вопрос. Лёша странно морщится, наклоняя голову к плечу и пристально вглядываясь в Даню, отчего Царько становится не по себе. — Нет, Дань, эта штука — хуйня, — сообщает Володя — Знаешь, что действительно убивает? Спайс. И героин.  — Не пугай ребёнка, — неожиданно пресекает его Лёша. Даня растерянно смотрит на них обоих: — Вы же бросили?... Юра сказал, что бросили. Володя кивает, неожиданно поднимаясь со своего места и, лениво потянувшись, принимается разминать руки и шею. Даня неосознанно крепче вцепляется в перекладину турника, надеясь, что его не стянут с него насильно. — Бросили, конечно. И никому не советуем. Да, Лёш? Лёха почему-то закатывает глаза: — Рот закрой.  Даня недоумённо, растерянно улыбается, не понимая смысл этих фраз. Он абсолютно уверен, что парни больше не употребляют, ему об этом говорили неоднократно. Да ребята и не похожи на наркоманов... Ангел встречал за свою жизнь всего одного наркомана. Это был тощий и безумно весёлый парень, Тёмыч, которого, как и многих других наркоманов на реабилитации, привезли в соседний корпус санатория для онкобольных. Он всегда смеялся неестественно громко, зубы у него были жёлтые, местами черноватые, глаза бешеные, красные, со всегда расширенными зрачками, кожа шершавая и серая, под ногтями всегда грязь, вены в синяках от постоянного использования шприцов. Один раз он нюхал в присутствии Дани. Это выглядело странно и как-то нелепо, но отнюдь не так страшно, как Даня представлял. Тёмыч каким-то неведомым образом умудрился протащить с собой определённое количество наркотиков, а ещё отлично знал, какие свойства имеют медикаменты и как их смешивать, чтобы добиваться определённых интересных результатов. Дане он, конечно, по классике жанра тоже предложил, но Царько хватило мозгов отказаться. Потом, когда они разъезжались, то поспорили: кто умрёт первым — выиграет. Тёмыч спор выиграл. — А що он такого сказал? — неуверенно переспрашивает янгол у Лёши. Тот криво улыбается: — Он сам знает, что он такого сказал. И знает, что он идиот ёбаный.  В этот момент они ведут себя настолько противоположно и странно, что Даня и Инесса замирают. Это похоже на ругань сиамских близнецов, слегка растерянно думает Даня. И как забавно, что Агафья и Виталик, родные по крови и ещё более непохожие, не способны сливаться в единое целое, а парни — вот, пожалуйста, в секунду перешли из существования одним и тем же в двух категорически разных и не способных согласиться друг с другом людей. Это одновременно пугает, потому что становиться зрителями семейного конфликта Царько и Инесса не планировали, но и странно будоражит. Из-за чего?... — Лучше быть идиотом, чем двуличной мразью. Лёша тихо смеётся, протягивая ашку Володе. Тот спокойно её принимает, делает тягу, затем вдруг оборачивается к Дане: — Много тебе рассказывали про вред этой херни? — Очень много. И я думаю, что это правда. — Частично правда, — подтверждает Лёша. Даня мотает головой, устало вздохнув: — Поверьте, вы просто не представляете, что это такое — постоянная боль в груди, когда хочешь сделать вдох, но знаешь, что тебе будет пипец как плохо, решаешь вдыхать медленно, и... — Видел ломку когда-нить? — неожиданно перебивает его Володя. Даня удивлённо вскидывает блеклые брови: — Нет. — Я не обесцениваю, кншн, твою боль... Но, поверь, мы догадываемся, что это такое. — И готовы это пережить ещё раз? — уточняет Царько хлёстко и откровенно, переводя взгляд с Володи на Лёшу и обратно. Парни неуверенно переглядываются. По ним видно, что не готовы. Поэтому они оба молчат. Володя выдыхает дым, с прищуром голубых глаз вглядываясь в Даню, будто оценивая его, стараясь что-то понять, увидеть нечто новое. Лёша же встаёт на качелях в полный рост, обхватывая руками верёвки, глядя словно в пустоту, никем не интересуясь и ни с кем не разговаривая. Инесса робко прячет ладошки в карманы, будто стремясь прикрыться от парней, что-то от них скрыть и не показать своего секрета, тайной слабости. Вдруг Даня падает с турника. Просто падает с глухим стуком без какого-либо предупреждения, но стонет спустя несколько секунд. — Рапунцель, ты чё?! — ошалело вскидывается Володя, подлетая к нему. Даня смотрит на него и, тихо давясь слезами, сообщает: — Я ног не чувствую...   Никита смотрит на Тимура странно. — О чем ты хотел поговорить? — Пройди в квартиру, пожалуйста. Брюнет фыркает, но сбрасывает с себя ботинки и куртку, лениво ерошит волосы и небрежной походкой следует  за Звегинцевым, уводящим его в свою комнату. Самому Тимуру подготовка к тому, чтобы позвать Никиту для разговора, стоила таких неимоверных усилий, что сейчас болезненное предвкушение предательства стискивает его тело с бешеной силой. Он забирается на свое кресло с ногами, пока Левышев подходит к нему и зачем-то замирает, стоя, напряжённо глядя на парня. — Ну, Тим? — Ты мне изменяешь? Вопрос вылетает вообще не с той интонацией. Тимуру страшно, он хочет себя ударить за столь резкую и прямолинейную фразу, потому что это грубо и странно, но тут он видит лицо Никиты, его невероятные, изумрудные глаза, их выражение... Никиту шатает на секунду, но он тут же обратно встает прямо и тихо, хрипло отвечает: — Как ты узнал? Тимур застывает. По щекам у него бегут слёзы, которые он контролировать, вопреки своим устоям и привычкам, совершенно не в силах. Тимур понимает, что он на грани, чтобы не начать задыхаться и буквально впасть в полнейшую истерику, но рядом же Никита, родной Никита, широкоплечий, красивый, всегда надёжный... — Это шутка? — жалобным, по-детски наивным тоном шепчет Тимур, тщетно пытаясь уцепиться за чужую руку, но Никита с неожиданной злостью ее отталкивает, делая шаг назад: — Прости. Я хотел тебе сказать, но.... Никита. Родной его, любимый Никита. Обожаемый Никита. Всегда крепкий и всегда сильный Никита, переживший с ним худшие времена. Никита, который был рядом во время депрессии. Никита, который со смехом подхватывал на руки, делая вид, что не тяжело. Никита, который устало зарывался в воротник его толстовки и скупо плакал, рассказывая о проблемах. Никита, который приходил на все его спектакли с огромным букетом и аплодировал громче всех. Никита, который блаженно прижимался к нему, шутливо называя «батареей» за всегда горячую кожу. Никита, у которого в глазах плыло от возбуждения, когда Тимур танцевал. Никита, который всегда пил из его кружки, «так вкуснее». Никита, который часами доказывал, что лучший человек паук — это Тоби Магуайр. Никита, его Никита, его Кот. Никита. Такой родной и близкий Никита стоит от него в двух метрах, и когда Тимур машинально вскакивает, стремясь поймать его, то он опять уворачивается. — Прости, Тим, мне стоило признаться во всём гораздо раньше. Мы так и хотели: сказать тебе, а потом сойтись, но я струсил... — Мы?... — Да. Я и Гордей... Ну, Лесков...  Тимур сглатывает, ошалело глядя на Никиту. — Ты хочешь сказать, что ты и Гордей... — Ну, да, — неловко бормочет парень, пряча глаза — Просто, понимаешь... Он не виноват ваще, он хороший, но... — И как давно? — едва слышно шелестит Тимур, но Никита слышит. Как-то странно выпрямляется, отвечает резко успокоившимся, невозмутимым голосом: — Месяца полтора. Тимур опять тянется к нему. Делает жалостливый шаг, протягивая руки: — Никита... Ты же... Шутишь, правда, любовь моя? Шутишь? — Нет. Я не люблю тебя, Тимур. Я давно уже люблю Гордея. Каждым словом — словно хлыстом по голой коже. Словно намеренно сдирая мясо. Словно жестоко рассекая плоть. Словно, вдоволь поиздевавшись над оболочкой, из груди он достанет сердце, спокойно помнет в руках, потрясёт, выбросит. Мусор. Кому оно надо? — Никита... — шепчет Тимур, теряя мысли, чувства, осязание, слух. Тимур не очень осознает, где находится, он видит только Никиту, и тянется к нему — Ты же не уйдёшь от меня, правда? Ты же не оставишь меня?... — Прекрати. Раз уж ты узнал, то всё, ты же сам понимаешь. Я тебе буквально изменил и всё такое... Конечно, я не прав... — Никита, это неважно, — неожиданно шепчет Тимур. Он берет никитино лицо в ладони, гладит большими пальцами по скулам и улыбается — Никита, пожалуйста, не уходи... Давай забудем всё это, как страшный сон, пожалуйста... Давай?... Как будто ничего и не было... Брось Гордея, я сделаю вид, что не было ничего, но ты, пожалуйста, меня не оставляй... — Э, э, э, — мгновенно мотает головой Никита, резко хватая его за запястья, отстраняя от своего лица — Ты что, ебанулся?! Ты не понимаешь, Тимур? Я тебе изменил, не люблю я тебя! Вокруг всё рушится, крушится, сходит с ума. Комната растворяется странным туманном, расстилающимся пустотой среди бескрайнего "ничего", вечного "никогда". Туман этот не совсем ещё пропадает, скорее оседает где-то там, отходя, чтобы спустя время вернуться на место. Но для Тимура эти секунды тумана повсюду кажутся вечностью. Туман слезами течет из его глаз, туман комом сворачивается в его горле, пока Тимур не умудряется выдавить из себя: — Это неважно, Никита, это неважно... Пожалуйста, останься... Я.. я всё понимаю, всякое бывает, но... — Блять, ты идиот?! — неожиданно срывается Левышев — Как ты не понимаешь! Дело не в Гордее и даже не во мне, а дело в тебе! Ты невыносим, Тимур! Ты слишком эмоциональный, совсем как девочка... И вот эта твоя собачья преданность... Фу, блять! Кто тебя просил, а? Нахер ты вечно мои проблемы решаешь, в мою жизнь лезешь, помочь пытаешься? Самый умный Тимур, самый лучший Тимур! Всегда он приедет, всегда он всех выручит, блять! Я устал, Тим. Я устал от твоего вот этого... бля... готовности помочь всегда... ну... блять, ты понял! Я просто устал от твоей эмоциональности, от твоей тактильности, от постоянной вот этой тупой нежности... Я как-то всё понимал вроде, ну, терпел тебя где-то, но тебе вообще насрать, ты считаешь это нормальным в себе. Я бы и так от тебя ушел, чесслово, но тут Гордей ещё... — Никита... — бормочет Тимур, едва соображая, что делает, падая на колени — Никита, но я люблю тебя... Никит... Я.. ты мне роднее всех... Я исправлюсь! Хочешь, я поменяюсь? Я другим человеком стану, таким, каким ты хочешь меня видеть, но, пожалуйста, останься... — ДА ОТЪЕБИСЬ! Тимур от занесенной на него руки автоматически сжимается, опускает голову. Это из детства. Но Никита, конечно, не бьет, руку тут же убирает. Звегинцев быстро-быстро моргает: — Никита, милый, я люблю тебя... Я без тебя не смогу, понимаешь, я умру... — Да делай ты, что хочешь, вскройся, с крыши прыгай, мне плевать — раздраженно и быстро отвечает Никита. Тимур медленно оседает на пол, не веря своим ушам, но брюнет только стремительно вылетает из комнаты, а спустя считанные секунды — и из квартиры. Тогда Тимур наконец позволяет себе надрывный, душераздирающий плач.  Самый родной и милый Никита оставляет его.  Самый родной и милый Никита расстреливает его со всей извращённой жестокостью.