Ангелы не летают

11. Анастасии хочется рыдать и кидаться на стены от одного вида янгола на инвалидной коляске. — Это то, о чём я предупреждала, — суетливо сообщает Александра Фёдоровна — Метастазы в костном мозге. Сожалею, но мы можем лишь попробовать их вырезать, и то, успех маловероятен... — Да бросьте, — неожиданно улыбается Даня — Всегда мечтал падать, чтобы не больно. Теперь вот вообще не чувствую внизу ни черта.  Александра замолкает, неловко отводя взгляд. Парень в последнее время всё чаще разбрасывался такими «шутками», и это откровенно пугает. Напрягает и пугает. Потому что самоирония — далеко не показатель здоровья. Скорее, смирения. — И що ж, он совсем таки не могёт ходить?  Александра Фёдоровна отчего-то не решается поднять на неё глаза и сказать прямо, только кивает. Анастасия смотрит на сына, который отчего-то улыбается, разглядывая свои босые ноги. Затем Даня вдруг хмурится, упираясь обеими руками в подлокотники и слегка приподнимаясь: — Простите, Александра Фёдоровна, а у меня на ноге браслет был, с птичкой такой. Он у Вас? Женщина удивлённо хмурится, затем кивает: — Да, что-то припоминаю... Я что-то с тебя снимала перед осмотром... Сейчас схожу, поищу.  — Спасибо. Этот браслет ему дарил на день рождения старый друг ещё в Одессе, и он искренне переживает за него. На браслете этом — по факту, попросту на голубой ниточке — болтается подвеска в форме чайки. Браслет напоминает ему о доме, и расставаться с этой частичкой лета он не в силах. Как и Анастасия не в силах расставаться с лживыми, слабыми надеждами, которые она лелеяла до сих пор. Но сейчас, сейчас, когда болезнь и смерть смешались в одно, подступая столь близко, отбирая у янгола и ноги, вынуждая его учиться летать, готовя его к небесной жизни, готовя его оторваться от грешной Земли максимально легко, пусть и не безболезненно... о каких силах и надеждах может идти речь?! Её милый янгол, её мальчик выскальзывает из её рук у неё на глазах, испаряется, буквально пропадает, начиная терять свою оболочку, своё движение, свою жизнь, свои силы, всё, что было важно и дорого. Его волнует только браслетик, некогда болтавшийся на ноге, дорогая для него безделушка. Даня даже не плачет, когда ему говорят, что он больше никогда не сможет ходить, как будто он давно об этом знает и его это совершенно не беспокоит. Словно это неважный пустяк, словно это абсолютно ничего и ни для кого не значит, словно это сущая мелочь, ничего не стоящая, никому не нужная. Словно... словно ну что, в сущности, ходьба? Что, в сущности, бег? Что, в сущности, ноги? Ничего. Ничего. Анастасия вздрагивает от одной мысли о том, как себя чувствовал Даня, когда его привезли сюда вместе с перепуганными друзьями. Правда, по словам Александры Фёдоровны и Володи, он и тогда был спокоен. Его вообще ничего не беспокоило. Он только поскуливал от глухой боли в верхе спины и затылке, которыми он ударился, но когда он раз за разом повторял «Я не чувствую ног. Я вообще не чувствую ног, пальцев ног, коленей, ступней. Я их просто не чувствую. Как будто их нет, понимаете?», он был спокоен. Он просто объяснял. Ему не было плохо или грустно. Он просто объяснял.  Анастасия не без ужаса глядит на спокойно сидящего в коляске, ныне заменяющей ему возможность ходить, мальчика, гладит его плечу, целует в макушку: — Всё таки будет хорошо, сынку. — Конечно, — улыбается он матери, перехватывая её тонкую руку и прижимая к своей щеке — Всё обязательно будет хорошо. Анастасии рыдать хочется от того, с каким выражением лица он это произносит. Анастасии хочется, чтобы Дане тоже хотелось рыдать, чтобы он плакал, паниковал, чтобы боялся, чтобы честно сказал, что больно и плохо, а не сидел с таким выражением лица, словно не с ним всё это происходит, а просто с его другом, которому он сочувствует, подбадривает, но помочь не в силах. Анастасия мысленно решает, стоит ли рисковать и ложиться на операцию, сколько это будет стоить; как ему помочь; насколько метастазы в костном мозге ухудшают ситуацию и приближают полиорганную недостаточность, которую предсказывал Савелий Константинович (об этом стоит с ним и поговорить), но как обо всём этом думать сейчас, как это решать, почему она вообще должна думать о таких вещах, почему именно она, почему она страдает и пытается спасти своего мальчика, пока другие матери счастливы, пока у других женщин — здоровые дети, почему крылья её янгола расправляются, почему он обязан навсегда её оставить и её покинуть... Ей хочется плакать и кричать от ужаса. Но вместо этого она достаёт телефон и набирает смс Савелию Константиновичу с просьбой подъехать попозже в больницу, глянуть снимки  и результаты анализов, составить примерный прогноз. Он её сообщения читает, но молчит. Анастасия устало прячет гаджет обратно в карман, приваливается спиной к стене и прикрывает глаза. Молча. Не разговаривая ни с кем и ни на кого конкретного не глядя, она просто опирается на стену (хоть на что-то!...), чувствуя спиной её холод. В голове вдруг начинает само собой играть тихое, заунывное и пронзительное «У Чёрного моря», а её мысли сами собой переносятся куда-то далеко, в неопределённое место без имени и смысла, просто сбегая, испаряясь, уносясь. Ей становится до поразительного легко в это странное мгновение, на несколько жалких, оторванных от мира секунд. Ей не хочется думать ни о чём и ни о ком, просто забыть о существовании всего вокруг, просто отпустить всё, что рядом. Как будто этого нет. Как будто нет ни проблем, ни счастья, ни горя, нет ни больничного коридора, ни инвалидной коляски, ни света, ни тьмы. Есть только приятный холодок, сковавший спину, есть твёрдость в ногах, есть расслабленные руки и растрёпанные кудри, есть лёгкая боль в животе (она слишком плотно позавтракала и её слегка мутит) и гул в голове. Её не волнует ничего, кроме её тела, её самоощущения, её любви, её боли и её пустоты, что так сладко окружает и касается её, проникая внутрь и ощупывая её горе и её тело. Она напрягает мышцы разных конечностей, чувствуя их поразительно отчётливо, убийственно ярко и невероятно... своими. — Вот, Дань, — Александра Фёдоровна склоняется к мальчику, протягивая ниточку. Анастасия вздрагивает, словно выныривая из воды, удивлённо глядит на блондинку: — О, спасибо... Допоможете ему таки, пожалуйста. Онкологиня молча кивает, присаживаясь на корточки и надевая браслет на ногу мальчика. Даня улыбается: — Дякую, Александра Фёдоровна.  — Не за что, малыш... В целом, это всё, вы можете уезжать домой, если, конечно, не передумали насчёт стационара. Учитывайте все сложности с коляской, — многозначительно добавляет Александра Фёдоровна. Анастасия кивает: — Дякую, справимся. Всего доброго таки. Она берёт коляску за ручки сзади, осторожно толкая вперёд. Едет она легко и мягко, Анастасии не приходится прикладывать усилий. Если бы это действительно было столь легко.   Едва Даня оказывается на улице, к нему мгновенно кидаются стоявшие всё это время у входа Володя, Лёша, Тимур и Агафья. Анастасия замирает. — Здравствуйте, — негромко произносит она. Тимур, выглядящий странно заплаканным, быстро кивает: — Здравствуйте, Анастасия Ефимовна. Рапунцель, ты как? — Жить буду, — посмеивается Даня, пожимая его руку, но тут же хмурясь, замечая содранные в кровь костяшки. Тимур уже обращается к женщине: — Анастасия Ефимовна, видите тот «мерседес»? Там за рулём шофёр отца, давайте мы Вас подбросим до дома.  Царько слегка теряется, но Володя уже оперативно забирает у неё сумку, относя её в машину, поэтому она только устало кивает: — Да, дякую... Данечко, ты пока потрескай с ребятами, я пойду, сяду, потом позовёшь. — Да ну до машины нам хватит сил его довезти, — улыбается слегка Тимур.  Даня оглядывает их. Зачем они приехали? Опять его спасать, опять выручать? Опять жалеть? Неужели они сами не устали от этого? Володя нёс Даню на руках до больницы, а сейчас он снова здесь, стоит, как будто пришибленный, но старающийся улыбаться и не показывать своего шока и непонимания. Гораздо более спокойный, но, судя по запаху, только что выкуривший несколько сигарет подряд Лёша, стоящий за братом и словно не знающий, как себя вести. Агафья явно сорвалась с работы, едва ли она успела даже домой заглянуть, но улыбается задорно, как будто даже смеясь, зная, что это — лучшая поддержка. И Тимур в пальто поверх пижамы, весь словно высосанный, загнанный и разбитый, готовящийся помогать и спасать. Поэтому Даня выдаёт ему вопрос первым: — Що с тобой? Що случилось? Тимур теряется, поджимая губы. Но тут же дёргает плечом: — Хуйня. Мы с Никитой расстались. — Шо?! — Царько хочется подскочить на ноги и закричать на всю улицу, но получается только слегка приподняться и заорать. Зато Володя мгновенно хватает Тимура за плечо: — Что, блять?! Как?! — Жопой об косяк, — скалится в ответ Звегинцев, тут же переводя взгляд на Даню — Со мной всё в полном порядке, веришь, Данёк? Скажи лучше, с тобой что? Мне опарыши описали, конечно, но я не очень понял... — Инесса, к слову, просила передать, что её мама ждёт, но она очень переживает, — вставляет Агафья, оказываясь вдруг за даниной спиной и слегка отодвигая коляску так, чтобы освободить тротуар. Даня вздыхает: — Да я бы и не злился, вы о чём... У меня метастазы в костный мозг пошли. Пока не могу двигать только поясом нижней конечности, но дальше вполне реален, что называется, полный паралич. Но вроде не факт, честно, я хз.  — А как ты... — начинает растерянно Тимур, затем замолкает. Пронзительно смотрит на Даню — Сидеть сам можешь? — Ты всё правильно понял. Не могу. Это позвоночник.  — Бля, — лаконично и ёмко выражает все эмоции Лёша. Даня неловко улыбается, оглядывая ребят. Агафья прищуривается: — Метастазы деформировали позвонки, если я хоть что-то правильно понимаю? — Да, из-за этого возникает нечто вроде грыжи, но намного серьёзнее. Короче, сначала я почувствовал жёсткую, пипец сильную боль в спине, а потом просто перестал чувствовать ноги и тело будто стало ватным, мягким. Я контролирую движения рук и головы, но при этом вообще не понимаю, что такое «держать спину», типа, я не могу. В общем, странно это всё. — Пиздец это, а не странно, — возражает растерянно Володя, и все молча соглашаются. Переглядываются. — Данечко! — негромко зовёт Анастасия, и все вздрагивают. Тимур оборачивается к машине: — Идём!... Вов, помоги. Шмаль и без просьбы уже берётся за инвалидную коляску, подкатывая её к самой дороге. Тимур молча просовывает худую руку под данины ноги, второй придерживая его за спину, в одно уверенное движение перенося его с коляски на сиденье. Даня вздрагивает: — Ты дурак?! Спину потянешь!... — Сам дурак, ты весишь полкилограмма, чё бы я там себе потянул?... Володь, убирай коляску в багажник, что стоишь. Сам Звегинцев обходит машину, залезая на заднее сиденье с другой стороны. Сидящая на переднем пассажирском Анастасия сидит, утомлённо рассматривая бумажки с медицинскими заключениями, только на Даню отвлекается на несколько секунд. Задерживает полный боли взгляд и снова опускает. Водитель — давным-давно маленький Тимур назвал его «дядя Добрыня», и с тех пор Звегинцевы принципиально избегали настоящего имени — барабанит пальцами по рулю. В открытое окно со стороны Дани заглядывают ребята: — Дань, если чё надо будет... — Пиши всегда, мы приедем! — Живи, братан, мы с тобой. Даня улыбается, чувствуя, как его треплют по плечам и голове. Кивает: — Конечно. Спасибо. Добрыня молча заводит машину, всё поняв по глазам Тимура. Выезжает с больничной парковки, оборачиваясь к Анастасии: — Какой у вас адрес? Нет у нас адреса, думает Даня. Мы давно уже его утратили. Мы бездомные. Мы ничтожества.   Молодая красавица ведёт изящными бёдрами, подчиняясь широкой ладони Елисея, лапающей её сзади. Она покорно и соблазнительно выгибается, посмеиваясь, ощущая, как её резко вжимают в себя, стискивая груди. Звегинцев шепчет ей в самое ухо: — И всё-таки, ты лучшая шалава Питера, Анечка. Та развратно и сипло смеётся в ответ, оборачиваясь к нему и запуская длинные коготки ему в волосы: — Не подлизывайся, я это и без тебя знаю. Елисей ухмыляется, резко разворачивая её к себе и впиваясь зубами в её шею, гладя по ляшкам и ягодицам. Анечка обычно не позволяет клиентам кусаться и в целом трогать её с грубостью, но Звегинцев доплачивает настолько хорошо, что отказываться глупо, поэтому она лишь запрокидывает голову и раздвигает ноги, позволяя ему наиграться вдоволь. В глубине души она его презирает, в каком-то смысле даже ненавидит, но деньги не пахнут, и это важнее моральных принципов, личностей, отношений между собой. Её интересует только его кошелёк, его интересует только её тело, и для обоих это в порядке вещей. Елисей властным движением толкает её назад, укладывая на собственный стол. Анечка закидывает ноги ему на бёдра, принимаясь тереться о его пах, шумно и страстно дыша, надеясь как можно быстрее его возбудить и покончить с этим. Брюнет на провокацию ожидаемо ведётся, жадно притягивая её к себе и стягивая с неё откровенное чёрное платье, оставляя в одних кружевных трусиках и чулках, небрежно, но болезненно стискивая грудь, оглаживая тонкую талию. Анечка покусывает пухлые губы, томно глядя на Звегинцева из-под густых ресниц, легко расстёгивая его рубашку, вцепляясь в крепкие плечи, но он резко переворачивает её, вынуждая встать раком, тут же звонко шлёпая по упругой ягодице, вызывая нервный выдох. Коленом раздвигает ей ноги, спуская собственные брюки, но Анечка вдруг, ласково смеясь, сжимается: — Елечка, презикииии.... — Сука. Тебе жалко, что ли? — Елечка, ты, конечно, красавец и всё такое, но идея залететь мне не очень нравится. Тот злобно и глухо рычит, но выуживает из стоящей тут же, на его столе, сумочки Ани, маленький пакетик, вскрывает его, в одно резко движение растягивая латекс по всей длине члена. Девушка, сладенько улыбаясь, начинает вилять бёдрами, тут же чувствуя, как в них вцепляются с двух сторон две руки... Уже оттягивающего трусики проститутки Елисея прерывает резко звучащий рингтон его собственного телефона. Он раздражённо отпихивает Анечку, тянется к гаджету, сбрасывает, не глядя, но растерянно замирает, увидев с сотню смс от секретарши, коллег, прокурора. Последний тут же набирает ему по второму разу, и на этот раз Елисей отвечает: — Да? — ЕЛИСЕЙ АНДРЕЕВИЧ, «БРИЛЛИАНТОВЫЙ ЗМЕЙ В ОГНЕ»! ВАША КИНОСТУДИЯ ВСЯ ГОРИТ! МИНУТУ НАЗАД УЗНАЛ! СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙТЕ, ТУТ МЧС, ВАШИ ЛЮДИ, Я... ЭТО КАТАСТРОФА, КАЖЕТСЯ, ЖЕРТВЫ, НЕСКОЛЬКО ПАВИЛЬОНОВ В ОГНЕ! СРОЧНО! Звегинцев вздрагивает, не веря собственным ушам. В голове проносится тысяча мыслей одновременно, вспыхивает ярким калейдоскопом, гремит набатом в ушах, как-то странно пугая, сдвигая, переворачивая весь мир с ног на голову и обратно. Все эти мысли сливаются в одно слово: — Еду. Затем Елисей резко натягивает брюки, игнорируя разочарованный скулёж Анечки: — Ну и кудааа ты? Надолго? — Одевайся и выметайся. — сквозь зубы шипит Елисей, уже подхватывая кошелёк, документы и сигареты, вылетая из кабинета и закуривая на ходу. Едва он покидает комнату, девушка странно вздыхает, выпрямляется и, так и стоя полуобнажённой, быстро набирает какой-то номер: — Алё? Ариша? Привет, кис, ты уже в курсе, что киностудия Ели полыхает?... Нет?! Я думала, что это ты и устроила... Ты ща в безопасности? Хорошо. Но, если что, да, «Бриллиантовый змей» горит. Да я сама слышала, я сейчас у него, ему прокурор лично набрал. Ага, имей в виду. Я хз, кто бы это мог быть. Это не моё дело. М? Да, я у вас дома, в кабинете у него. Да он уехал уже, я сейчас тоже оденусь да пойду, у меня работы дофигища. Что? Хорошо, полью. Давай, целую. Анечка закидывает телефон обратно в сумку, надевает платье обратно, осторожно застегивает. Подойдя к высокому шкафу со стеклянными дверцами, щурится на своё отражение, небрежно собирает в пучок ярко-жёлтые волосы, подкрашивает губы. Затем легко открывает шкафчик, доставая оттуда стеклянную бутылку роскошного виски, от которого Звегинцев без ума и, перелив в свою карманную фляжку грамм двести, возвращает алкоголь на место. С лёгкой улыбкой выскальзывает из кабинета. Отличный вечер.