Ангелы не летают

14. Анастасия стучит пальцем по картонному корпусу стаканчика с дешёвым автоматным кофе, улавливая только общий смысл в пространной речи Александры Фёдоровны: — Бесполезно... метастазы... процентное соотношение... опасность... поражение... без шансов... хирург отказался... паллиатив... Может быть... Из-за санкций... В два раза дороже... Невозможно.... Царько молча высыпает в стаканчик пакетик сахара, размешивает его палочкой и делает обжигающий, сладковатый глоток. То немногое «сладкое», которое осталось в её жизни, в остальном радоваться и подслащивать нечего. Только плакать солью и глотать горечь. Так же, как и было. Она возвращается к тому ужасу, который испытала, когда ей впервые сказали о раке. Тогда ей, простой смертной, ничего не знающей об этой болезни и её лечении, это показалось концом, обрушением абсолютно всего. Потом она пришла в себя, научилась с этим жить, они нашли способы лечения и решения, привыкли к тому, что Даня засыпает везде, что его тошнит после каждого сеанса химиотерапии, что дома всегда куча таблеток. С этим несложно научиться жить, если не пугаться этого и не пытаться спрятать подальше, лишь бы не видеть, лишь бы делать вид, что ничего этого нет и не было. А теперь этот ужас обхватывает её, поглаживает по волосам, неловко хлопает по плечу, вот, мол, прости, сам не рад, что так вышло, но я снова на пороге. Адский страх, от которого не спастись никакими способами и никакими чудесами, вновь крепко берёт её за руку и никогда не отпустит. Вернее, отпустит. Но уже в тот миг, когда настанет никогда и бесконечное ничего. Анастасия не знает, что такое будущее. Для неё существует Даня, а после... а после ничего, нигде, никогда. Никогде и никто. Всё исчезнет в тот же миг, схлопнется до размера самой маленькой из звёзд и тут же сгорит, оставив за собой яростный огненный хвост. Ярость — это не про Даню и даже не про саму Анастасию. Они обаредко встречаются с этой эмоцией, да и кому она нужна? Ярко-красная, колючая, огромная, выглядящая неподъемной, но на деле лёгкая настолько, что её можно схватить и швырнуть во что угодно, тут же заставляя его вспыхнуть. Она режет глаза и колет руки, обжигает, делает больно. С яростью очень тяжело жить и практически невозможно совладать. Но это, пожалуй, легче, чем жить с любовью. —... Анастасия Ефимовна, что думаете? Она делает ещё один сладкий глоток, поправляет густые немытые кудри, глядит на Александру слегка мутно и расплывчато, не особо осознавая, что такого она должна думать, чем стоит поделиться: — Не знаю. Що Вы таки говОрили за паллиатив? — Вы уверены, что готовы положить его на паллиативное лечение? Направление есть, но... — Уверена. Ему ведь окажут таки допомогу? — Да... Но Вы ведь понимаете, что отправить его в хоспис — значит... Ну.. Начать рыть ему могилу? Может, Вы хотели бы ещё попытаться? Чисто гипотетически, можно обезвредить метастазы, которые пошли в его костный мозг, попробовать вырезать самые опасные из них, плюс то новообразование в печени достаточно необычной формы, нехарактерной для мелкоклеточного рака, вполне реально удалить... — Я таки хочу, щобы моему сыну давали хорошие обезболивающие, щобы ему хотя бы чуть-чуть стало легче. Вы сами сказывали, що шансов никаких, ды? — устало перебивает Анастасия, даже не пытаясь слушать Александру. Она говорила с Игорем Степановичем и Савелием Константиновичем, оба сказали, что всё это стоит немыслимых денег, а эффект принесёт минимальный — Лучше он таки проживёт месяц без боли, чем три сквозь слёзы, больницы и ад. Александра от такой жестокой откровенности теряется. Она не подозревает, какими мучительными были для Анастасии последние несколько последних ночей, что творилось в её голове, о чём она думала и как рассуждала. Она едва ли осознаёт, что для Анастасии это равнозначно отправить янгола на добровольную казнь. Она не думает о том, что Анастасия жертвует своим сердцем и своей материнской любовью, своим эгоизмом и жалким желанием подержать сына рядом с собой подольше ради самого Дани, ради того, чтобы он мог спокойно дожить свои дни и не бояться больше лекарств, химиотерапий, капельниц, её слёз, выбриваний волос, боли и процедур. Чтобы Даня умер спокойно. — Тогда.. М... Я думаю, Вы слышали про «Детский хоспис», это наша, питерская организация, в том числе для онкобольных детей с четвёртой стадией. У меня там есть определённые связи, я думаю, местечко я Вам выбью... Хороший уход, профессиональные психологи, определенное лечение. Детям там хорошо, о них заботятся, да и Вы сможете быть рядом в любую секунду. Вас устроит такой вариант? — Думаю, що таки да. Мне трэба тока, щобы я могла с ним быть и ему давали лекарства. — Да-да, с этим проблем не возникнет. Чудесно, думает Анастасия, допивая кофе. Оставшаяся на дне вязкая жижа неприятно оседает на языке, но тут же становится сладкой из-за скопившегося там сахара, который буквально крупинками ощущается на языке. Царько проглатывает эту мерзкую смесь, не морщась. Отлично. Ты его похоронила, Настя. Ты уже знаешь, что это конец. Так не бойся же, Настя. Пройди с сыном до конца. Подойди с ним к краю бездны. Будь той, кто его толкнёт.   Даня ошалело пялится вниз, вцепляясь в шею Володи ещё крепче. Тот сипло и выразительно смеётся: — Ты чё? Мы же уже забирались сюда. — Ну тогда я стоял на своих ногах, а тут на твои надеяться приходиться... — Вот что-что, а ноги у него ух, — усмехается Юра, затягиваясь и выдыхая сладкий банановый дым, тут же морщась — Что за гадость ты куришь? — Ой, вот только не выёбывайся, — фыркает держащий в руках сложенную инвалидную коляску Тимур, отбирая у него свой под — Какую жижу нашёл, такую и купил. Мне нравится. Обзор, открывающийся с крыши Исаакивского собора, завораживает. Ночной Петербург расстилается, кажется, на сотню километров вокруг, простираясь в самую бесконечную даль, занимая собой всю вселенную и упираясь в её края. Чарующие огни, фонари, провода — всё это заставляет слегка прищуриться, чтобы не ослепнуть от красоты и страха. — А нас не наругают, что мы сюда влезли? — вдруг соображает Даня, глядя на Володю и Тимура. Оба синхронно пожимают плечами: — Наругают. Если увидят. — В прошлый раз, когда мы сюда с Князевым влезли, нас не спалили, — сипловатый голос Агафьи звучит за спиной, словно откуда-то из темноты. Даня выгибается, пытаясь рассмотреть её стройную фигуру, но вместо этого замечает странный тёмный силуэт, замерший в неестественной позе вдали. Он вздрагивает и толкает Тимура в плечо мыском кеда: — Кто это? Звегинцев с искренним удивлением оборачивается, вглядываясь в направлении, указанном Даней. Юрочка застывает вместе с остальными, неловко поправляя очки, явно даже не пытаясь разглядеть ничего.  — Бля, Рапунцель, это статуя, — резко засмеявшись, сообщает Тимур — Вот, видишь крылья? Это ангел. Представь собор днём, у него на площадке стоят по краям ангелы, помнишь? — Аааааа... — робко бормочет Даня, пряча глаза — Простите... — Забей, — смеётся Гаша — Я тоже не поняла, кто это. Со стороны Юрочки резко раздаётся громкая, неприятно режущая слух мелодия. Тот вздрагивает, спешно выхватывая из кармана телефон и, увидев имя звонящего — «Мама» — со злобным вздохом суёт его обратно, не сбрасывая и не принимая звонка, шепча себе под нос: — Да пошла ты... — Чё она, хочет знать, где ты ошиваешься в полтретьего? — уточняет Агафья, присаживаясь на самый край. Юра разозлённо отмахивается: — Да я заколебался докладываться. Дома быть ровно в полдесятого, опоздание на минуту наказуемо, нельзя гулять там-то, там-то и там-то, не общаться с теми-то, теми-то и теми-то, номера телефонов всех друзей, их родителей, адреса всех, к кому ты ходишь в гости, номера всех учителей, родительский контроль на телефоне, включить местоположение, подъём по расписанию, постоянная учёба, всё как скажут они. Я даже рубашки сам себе не выбираю! — неожиданно вскрикивает он — Всё решается за меня! Конечно, мне ведь всего лишь почти восемнадцать, я такой маленький и глупый, я ни на что не имею права и вообще я идиот! Я никогда не ошибаюсь и я всегда всё делаю правильно, но у меня такое чувство, что хуже меня детей просто не бывает! Я в жизни за экзамены ниже пятёрок не получал, я в жизни ниже первого места не бывал, я буквально во всём добиваюсь совершенства, но кому это важно! Да я лучший сын, о котором можно мечтать! Все молчат, глядя на Юру. Он стоит, опустошённо глядя куда-то вниз и засунув руки в карманы пальто, зябко ёжась на жестоком ветру, как будто стремясь углядеть в ночном пейзаже нечто новое и очень для него важное, нечто ему необходимое, чтобы выжить. Тимур подходит к нему, мягко положив горячую ладонь на чужое плечо и заодно протягивая ашку: — Арбузная. — Спасибо, — бормочет тихо тот, глубоко и резко затягиваясь, выдыхая несколько облаков дыма. Даня наблюдает за этим напуганно, даже как-то растерянно. Юра оборачивается к ним — Простите, я не... — Всё ок, — перебивает Агафья, протягивая к нему руку — Покурить лучше дай, красавчик... Кстати, Рапунцель, а ты в курсе, что вы с Юрочкой почти родня? — Это как? — ошалело переспрашивает Царько. Швецов смеётся, поправляя очки и поворачиваясь к Дане: — Я белорус вообще, тебе никто не рассказывал? Мы с Витебска с семьёй, но когда мне было лет одиннадцать или двенадцать, переехали в Питер. Без понятия, зачем. Не спрашивал. — Ого, — удивлённо тянет Даня — А на белорусской мове разговариваешь? — Я её лепш рускай мовы ведаю, але цяпер ужо нэ использую, ды и акцэнту у мяне амаль нема [я её лучше русского языка знаю, но сейчас уже на использую, да и акцента у меня почти нет]. Володя восторженно присвистывает: — Ну нихуя себе... В понедельник дойдёт до Лукашенки! — Ой, — отмахивается со смешком Юрочка — Мы только дома иногда с мамой на белорусском разговариваем, а в остальном это вообще не нужно. В самой Беларуси давно всё на русском. — В Украине тоже, — подтверждает Даня — Только в последнее время... нет. Тимур устало вздыхает, дёрнув плечом: — Меня бабушка по отцу азам турецкого языка научила, она сама из Стамбула.  — И ты что-то помнишь? — с сомнением уточняет Агафья. Тимур с полуулыбкой пожимает плечами:  — Чуть-чуть грамматику и пару слов. «Привет» будет «селам»... — Это любой чурка знает. —.....а «я тебя люблю» — «сени севьёрум» или как-то так, я уже хер помню.  — А мы с Лёхой по-бурятски чуть-чуть умеем. — А где этот обдолбыш, кстати? — вдруг замечает Гаша — С каких пор вы по отдельности ходите? — Обдолбыш в компьютерном клубе на Бухарестской, — вяло усмехается Володя — Он сказал, что, видите ли, ему компания его задротов приятнее, чем наша.  Даня смеётся, потому что знает, что «задроты» — это общие друзья братьев, которых оба любят. Тимур хмурится, потому что догадывается, что «задроты» употребляют, и Лёше явно от времяпровождения с ними лучше не станет. Юра вдруг смотрит на наручные часы: — Кроме шуток, мы сейчас куда? Или от Исаакия по домам? — Мы с Тимом точно Даню до дома ещё проводим, — качаетголовой Володя, при этом зачем-то чмокнув Царько в макушку. Тот морщится: — Побрейся, не будь макакой. — Да ну ало, мне щетина солидности придаёт, — довольно возражает Вова. Агафья энергично кивает: — Конечно-конечно. Просто так и скажи, что не умеешь бриться. — Что?! — Юра резко оборачивается к нему, ошеломлённо глядя на Володю. Тот пятится, взбешённо глядя на счастливую Ояцкую — Ты не умеешь бриться?! — Я с тебя валяюсь, — хохочет, аж заливаясь, Даня — Даже я умею, хотя и брить-то ничего! — Нечего, — на автомате поправляет смеющийся Тимур — Ладно, ладно, ну не умеет человек, бывает... Хотя, Вов, ты, конечно... Подожди, но ты же иногда бритый приходишь. — Мне либо батя, либо вот эта конченая помогает, — злобно бурчит Вова, кивая в сторону Агафьи — Я тебя убью нахуй! Ояцкая в ответ только отмахивается, показав ему язык. Тимур пристально смотрит на обоих и видит, что на самом деле масштаб раскрытого секрета и в половину не настолько велик, насколько они показывают, и Агафье даже удастся избежать смерти от чужой мощной руки, но Вова всё равно, поддерживая веселящий друзей спектакль, мягко опускает Даню на коляску, пробормотав что-то, похожее на «извини», и пускается в погоню за уже улепётывающей от него Грушей. Царько вдруг крепко вцепляется в ручки кресла, судорожно сглатывывает, будто начиная трястись и сразу прекращая, глядя на Шмаля так растерянно и напуганно, как будто никого страшнее в жизни не видел. К глазам у него подкатывают слёзы, в горле встаёт комок, ощущающийся хуже, чем приступы кровохарканья, а дышать словно больно. Горячая рука Тимура мгновенно обхватывает его онемевшую ладонь, сам Звегинцев пододвигается к его лицу: — Что? Дышать тяжело? Тебе хуево? — Н-нет, — с трудом выдавливает из себя Даня, зажимая рот рукавом и трясясь, с трудом не падая на Тимура, загнанно шепчет — Просто... Он... Напомнил... П-помнишь, как Коля меня б-бил? В-вот... Напомнило... Тимур приподнимается, крепко обнимая Даню и гладя его по рукам, а сам одними губами шепчет замершему рядом Юрочке «останови их», уже вслух говорит Дане: — Да ты чегооо, это ж Володя, он мухи не обидит, просто у них с Гашей дружба такая... ну... токсичная. Если у них пройдёт день без драки, я охуею. Всё хорошо, Данёк, веришь? Ей не больно, а он не будет бить всерьёз. Он никогда не бьёт друзей всерьёз. Для Володи нет ничего важнее дружбы, поверь на слово. Даня неловко кивает, а сам всё равно провожает глазами убегающего к ребятам Юрочку: — Да. Конечно. Он боится не Володи. Он боится драки, боли и крови. Он боится насилия. Он боится всего, что звучит опасно. Ведь как можно не бояться, будучи на грани смерти?   Арина вбегает в холл роскошного ресторана, встряхивая копной тёмных волос. Администраторша на автомате поднимает голову, но, в секунду визуально оценив лёгкую шубку и серебряные украшения, она улыбается: — Добрый вечер. У Вас заказан столик? — Меня ожидают в вип-зале. Арина Леонидова. Девушка едва заметно кивает, быстро вбивая её имя на компьютере и проверяя, спустя считанные секунды бросая на швейцара многозначительный взгляд. Тот уже протягивает руки к Леонидовой, но та отступает: — Благодарю, предпочту оставить вещи в зале. — Я Вас провожу. Женщина лёгкой походкой следует за молодой блондинкой на второй этаж, спиной ощущая взгляды нескольких мужчин, сидящих в зале. Они поднимаются, оказываясь в большой комнате, погружённой в полумрак. Арину проводят до отделённого плотными шторами и дополнительной дверью помещения — на этот раз очень небольшого, мебель которого составляют только круглый стол и два мягких, бархатом обитых шикарных дивана. Пол укрывает мягкий ковёр, в котором мгновенно тонут шпильки Леонидовой, на стенах едва различимы репродукции работ Брюллова. — Если Вам потребуется официант, позвоните. С этой фразой администраторша испаряется.  Арина медленно поворачивается к одному из диванов, слегка щурясь. На нём вырисовывается тёмная, едва различимая высокая фигура. В темноте блестят только два ледяных осколка глаз. — Вечер добрый, мисс Леонидова. Хриплый, поразительно низкий акцентный бас раскатывается по комнатушке со свойственной его хозяину властностью. Арина холодно улыбается, легко поводя плечами и скидывая шубку, присаживаясь на диван и укладывая её рядом с собой. — Даже не оскорбите, назвав «миссис Звегинцева»? — Вы ей не станете, и нам обоим это известно.  Арина сверкает равнодушной белозубой усмешкой, отвечая на чужой едва заметный, но уловимый в голосе оскал. Иногда ей кажется, что при каждой встрече с этим человеком она неосознанно начинает играть в его игру искривлённых зеркал, отражая его эмоции. — Тут Вы правы. — Я весь внимание. — Недавно в мои руки попал поразительно увлекательный материал, — она легко выуживает из своей сумки папку, протягивая её мужчине. Их ледяные руки на секунду соприкасаются при передаче бумаг, но оба этого не замечают, Арина скорее обращает внимание на блеснувшие на бледном запястье роскошные часы — Я распечатала для удобства, но есть и электронный формат, также несколько видео. Женщина на фото — Анастасия Ефимовна Царько, тридцать шесть лет. Полагаю, Вам известно о его «благотворительной» деятельности и о том, что он оплачивает лечение одному онкобольному украинскому беженцу, мальчику четырнадцати лет? — Проинформирован, — лаконично откликается тот, не поднимая глаз от омерзительных кадров. Его лица Леонидова не видит, но догадывается, что на нём и мускул не дрогает. — Это его мать. Чисто номинально она своё согласие, думаю, давала, но с учётом ситуации и побоев, это многократное изнасилование, плюс шантаж.  — Неслабый компромат, — замечает британец. Леонидова усмехается: — Я собираюсь в нужный момент запустить эту информацию в общий доступ, сделаем из этой женщины великомученицу, я с ней договорюсь. Также у меня есть свои каналы в шоу-бизнесе и связь со всеми партнёрами Елисея, я более, чем уверена, что все контракты и договоры с ним будут мгновенно разорваны, а обещанная помощь не предоставлена.  — От меня чего конкретно Вы хотите? — В нужный момент я хочу видеть информацию об этом во всех новостных порталах, на телевидении, в жёлтой прессе, отдельно — в интернете. Но без публикации самих материалов, не будем распространять порнографию. В общем, провернёте то же самое, что сделали с Сашей Ояцким. — Общественный резонанс, осуждение, внимание органов, — понимающе бормочет Эйнкор, укладывая папку на стол и показывая на фото с Панкратом — Это...? — Легашов Панкрат Павлович, тридцать три года, рождён в Екатеринбурге, майор ФСБ. Любовник Елисея, покрывает некоторые его незаконные схемы. Зависим от Звегинцева, но часто ему угрожает. Именно через него я пущу первые «наводочки» при условии, что он даст этим бумажкам и данным о прочих грехах Елисея пройти наверх, а я сделаю вид, что не видела этих фотографий. — Это рискованно. — Он согласится. Но когда у Звегинцева и немногих оставшихся у него приятелей — а такие найдутся — возникнут вопросы относительно того, как эта информация проникла в массы, всё будет указывать на Панкрата. Несколько секунд Арина испытывает на себе ледяной, ничего не выражающий взгляд, отвечая ему таким же безразличным и спокойным взором. Затем Эйнкор едва слышно усмехается: — Хорошо. Учтите, если возникнут сложности... — С Вас взятки гладки, Вы ни к чему не причастны и ведать не ведаете, кто такой Звегинцев. Мужчина кивает, откидываясь на спинку дивана: — Что касаемо поджога? — Следствие только начато. Он винит Бероева и ещё пару конкурентов.  — Вы? — Безутешная невеста, которая готова остаться со своим возлюбленным, несмотря ни на что, пока его не окатит грязь позора насильника и морального урода. Эйнкор раскуривает сигарету, Арина понимает это по щелчку зажигалки и запаху. Он несколько секунд рассматривает папку, уточняет: — Оставлю это себе? — Любоваться будете? — Нынче трофеи не в моде, как я погляжу. — Оставьте, — расслабленно усмехается Леонидова. В обществе этого хищника, абсолютно не умеющего проигрывать, способного прикончить щелчком пальцев любого, кто навредит ему, она не чувствовала ни страха, ни беспокойства, только спокойное осознание его превосходства. Она знала, что это самое превосходство можно использовать с огромнейшей пользой, не говоря о том, что сотрудничество с таким человеком всегда сулит отменные результаты. Он затягивается, выдыхая густые облака дыма. Арина слегка подаётся вперёд: — Услуга за услугу. Могу задать хамский вопрос из праздного женского любопытства? Лёгкий кивок. — Всё из-за Лизы? Он облизывает тонкие губы, лениво вздыхает и поднимается со своего места, подхватывая кожаный плащ. — Вы знаете, мисс Леонидова, в поединке с женщиной я сочту за унижение как поражение, так и победу. Но когда женщина переступает границу и её ум не уступает моему, я перестаю быть столь консервативным. Лиза, к слову, будет на Вашей «Сильфиде», — он слегка наклоняет голову, прощаясь, молча выходит. Если бы у людей существовали антонимы, вдруг думает Арина, то Елисей Звегинцев и Мариус Эйнкор бы идеально подошли на эти роли друг для друга.