Ангелы не летают

15. — О Премилосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в нераздельной Троице поклоняемый и славимый, призри благоутробно на раба Твоего.... Я уже слышала эту молитву, заторможенно думает Анастасия. В Киеве и в Одессе, в Москве и в Житомире. Эту же молитву за всё того же человека, а точнее, за её янгола. А можно ли молиться за ангелов? Им вообще можно молиться? —...ему долгоденственное и благоденственное житие, мирные Твои и примирные блага, чтобы он вместе с нами... Ведь, в сущности, ангел ближе к богу или дальше? Анастасия едва заметно мотает головой, отгоняя непонятные и лишние религиозные рассуждения. Это неважно сейчас. Важно, что молитва не поможет, как и не помогала в прошлые разы. Никогда не помогала. Бог жесток. Бога не тревожит её боль, боль её янгола, их страдания. У бога наверняка есть более важные дела и более важные просители, более срочные, более востребованные им самим. Богу есть, чем заняться, кроме как исполнять жалкую молитву одной жалкой женщины, хоть и переданную ему через батюшку. Отец Сергий заканчивает своё странное, заунывное бормотание, лишний раз крестится и бухается лбом о распятие. Анастасия следует его примеру, а сама думает об Анваре. Она пришла ранним утром убрать кафе, приготовить перед приходом посетителей. Она неизменно делала это в одиночестве —только, разве что, Хадиджа, девушка, заменившая Галю, приходила помочь — но в этот раз Анвар пришёл лишь часом позже её, помог с уборкой, снова накормил её, рассказал о своих сыновьях и дочери, оказалось, что старшим по 22, среднему 21, а девчонке 19. Они минут двадцать сидели и пили свежесваренный кофе, ели лазанью. — Просто запомни, Насть, — низко и прокуренно рассказывал он — Башкирская лапша — лучшая для готовки, самая дешёвая и простая. Вкусно ведь? — Дуже... очень. — Ну и я о том же. Вечером заходи, отдам пару контейнеров с пловом, тебе специально отложу. — Дякую, но таки не надо, — неуверенно пробормотала с набитым ртом Царько. Ей не просто вкусно, она впервые за последние месяца три насладилась вкусом еды абсолютно искренне, искренне приходя в восторг, искренне смакуя на языке каждый кусочек — Правда...  — Да почему? — Анвар улыбнулся и закурил. Затем внимательно взглянул на неё своими маленькими, внимательными глазами-щёлочками, словно рассматривая каждый сантиметр, впитывая её внешность, эмоции и состояние в себя, запоминая. Откинулся на спинку стула, вынимая сигарету изо рта — Насть... Разговор такой... Ну. Я знаю, что я не мечта. Я нелегальный эмигрант, я отец четверых детей, я мусульманин, у меня крошечная квартира и купленная за копейки лада. Я и не требую от тебя ничего решительного и никаких обещаний, но предлагаю ужин. День и время выбирай сама. Что думаешь? Анастасия продолжила с аппетитом уплетать лазанью, потому что отвлекаться от столь вкусной еды сил у неё не было, не говоря о желании. Она сосредоточенно жевала, рассматривая сидящего напротив неё мужчину, чьи золотые руки приготовили это блюдо богов, и этот мужчина предлагал ей... свидание? Свидание, боже мой, ошалело подумала она. Свидание. Ужин. Наверняка придёт с букетом, а ей придётся найти хотя бы одно красивое платье, которое она не продала и не потеряла. Анастасия мысленно вспомнила собственное отражение, увиденное утром. Круги под глазами вселенского масштаба, морщин стало ещё больше, в собранных в хвост чёрных кудрях седина пробивается всё отчётливее, щёки впали, подбородок заострился, губы потресканные и обкусанные, с кожи почти смылся бронзовый одесский загар. И вот в  это он влюбился? Хотя нет, они не в том возрасте, чтобы влюбляться. Она его чем-то привлекла. Чем-то неведомым, что ему понравилось и что заставило заинтересоваться. — Анвар, — с тихим вздохом произнесла Анастасия — Я сейчас таки расскажу тебе... Кое-що... Страшное. Я тоже таки не мечта. У мене есть сын, Данечко. Он больной. Раком лёгких.  Анвар сглотнул, но, помедлив несколько секунд, сосредоточенно кивнул: — Ясно. Я мало чем смогу помочь финансово, но постараюсь... — Он умирает. Мужчина застыл, не занеся сигарету до рта для следующей затяжки и явно потерявшись. Он снова кивнул, на этот раз медленнее и тяжелее, но Анастасия не дала ему и рта раскрыть: — Мы тоже эмигранты, но це ты ведаешь. И Данечко умирает. Если он таки проживёт месяц, це будети счастье. Ему не допоможешь. Уже ни. Розумеишь [понимаешь]? Анвар нервно вздохнул, потёр лоб, явно глубоко задумавшись и пытаясь осознать только что услышанное. Он прикусывал щёки изнутри, не замечая, как пепел с сигареты сыпался на его любимые брюки, а Анастасия продолжала доедать лазанью, словно ничего особенного не произошло, и она не рассказала ему то, о чём предпочла бы забыть и сама. Она сообщила это деревянным тоном, зная, что если скажет хоть на одно слово больше, то раздрыдается прямо здесь, упадёт на пол и не встанет, захлебнувшись горем. Потому что силы есть либо на откровения, либо на эмоции — по-другому никак, по-другому, с её невыносимой усталостью и с её-то бессонницей, она не выдержит, не вынесет, как бы не пыталась. Анвар нравится ей, как человек. Он не красив и не богат, но он честен, он вкусно готовит и любит детей, не фанатично привержен исламу, он прост и откровенен. С ним можно ощущать себя спокойно и расслабляться, что бы ни происходило вокруг — просто потому что он мужчина, с которым можно поговорить и который умеет помогать, даже когда не просят.  И именно поэтому она сказала ему эту правду. — Сделать совсем ничего нельзя? — уточнил Анвар, подняв, наконец, на неё глаза — Хотя бы чуть-чуть помочь? — Можно. Но це стоит таких грошей, яких мне и за год нэ забрати, и це тока даст ще год. Анвар отвернулся, не выдержав. Анастасия осторожно сделала глоток воды, вдруг подалась вперёд и положила руку Анвару на плечо: — Дякую за еду... И за добро... Но... Прости таки мене. Я не можу так. Мий сын умирает, я не хОчу, щобы ты страдал. Анвар поднял на неё усталые глаза, полные странной смеси из боли и сочувствия. Он перехватил и её руку и поцеловал костяшки грубыми губами, оставив микроскопические царапинки. Анастасия мягко улыбнулась — вымученно, но искренне, откровенно, как будто открывая ему самую потаённую часть души.  —...да храни вас Господь Бог. Она вздрагивает от прикосновения отца Сергия, но на автомате склоняется: — Спасибо, святой отец. — Я помолюсь за тебя, матушка. Тяжкая судьба у тебя, ох, тяжкая... — с трудом переваливаясь на коротких ножках, вынужденных выдерживать немаленький вес полного тела, отец Сергий удаляется, продолжая бормотать себе под нос благословения. Анастасия вдруг понимает, что её тошнит. В самом буквальном смысле тошнит от одного присутствия здесь, от мерзкого запаха свечей, от икон, от прикосновения отца Сергия, от глаз просящих, от шёпота каждого молящегося. Она из церкви не выходит, а по-настоящему выбегает, вылетает, тут же кидаясь к ближайшей мусорке, склоняясь к ней и трясясь. Дожили, думает она. От православия затошнило. Быть может, матери ангела неположено?   — Был когда-нибудь в детском доме, Данек? — Ни разу. Но знал пару ребят оттуда. — И как они тебе?  — У одного был рак сердца, познакомились в санатории. Он оказался там по государственной программе или что-то в духе. Он был милый, ты знаешь. Много матерился и днем постоянно спал, но ночью его всегда тянуло на откровения.  — Он брошка или сирота? — Брошка? — Брошенный, в смысле.  Володя сидит на тренажере в одних спортивках и майке, словно не замечая холода вообще. В перерыве между подходами он курит обычные сигареты – сильнее пахнут, но почему-то вызывают меньшее отвращение. Леша, как и всегда, к брату не присоединяется, вместо этого лежит на скамейке, вяло кутаясь в куртку и болтая ногами. Даня в инвалидном кресле сидит неловко, неуверенно хватаясь за ручки, он все еще к этому не привык. Едва слышно вздыхает, смотрит Володе в глаза: — Вроде сирота. Я не спрашивал. Он много про своих друзей рассказывал, про жизнь в целом, про детдом чуть-чуть… и еще девочка была. Красивая, но очень злая. — В детдомах добрых не бывает. — Но вы-то двое вообще не злые, – неловко улыбается Даня – Наоборот даже.  Леша искренне смеется, приподнимаясь на локтях и глянув на Володю: — Слыхал? Мы с тобой, оказывается, добряки. — Ага, – фыркает Володя – Мы добряки только последние пару лет. И то, не всегда и не со всеми. Понимаешь, Дань… Мы с Лехой побывали в четырех детдомах, и… — Я в шести, — перебивает Леша, откидываясь обратно. Даня изумленно оборачивается к нему: — Серьезно?  — Да, — кивает тот, как-то растерянно улыбнувшись — Моя маманя была несовершеннолетняя, родила от насильника, меня сразу сдала в детдом. Я чуть-чуть ее помню, первые года четыре она ходила ко мне, игрушки носила, играла со мной, даже забрать вроде планировала. Потом исчезла — залетела от какого-то парня и умерла после подпольного аборта. Я вообще тогда жил в Великом Новгороде, там сбежал с одного детдома в другой, мне было лет семь, наверное.  — А как это? В смысле… ты просто сбежал и пришел в другой детский дом? — Это немного не так работает, — усмехается Володя, зажимая сигарету в зубах и берясь руками за ручки тренажера, потянув их на себя. При этом само сидение сдвигается, и его ноги упираются в специальную подставку — С детдомов и интернатов сбегает дохуя народу, но на свободе остаются единицы. Девчата еще, бывает, на трассе пристраиваются, а там таких жопой жуй, но пацаны стабильно либо в колонию для пиздюков, либо обратно в какой-то левый детдом, куда получится. Было у нас еще двое красавчиков, Сеня Длинный и Шпингалет, первый сдох от голода в трущобах, второй влип в криминал, по итогу погиб в перестрелке. — Шпингалет сука был, — пожимает плечами Леша — Девочек малолетних на нюдсы разводил, так что никто о нем не жалеет. Но да, в первый раз я сбежал с детдома в Новгороде, пожил на улице недельку, потом сам, малолетний идиот, пошел сдаваться. Ясен хуй, менты меня сразу упекли в другое заведеньице, наподобие прошлого. Я свалил через год, меня травили пиздец, волосы жгли, ногами пинали. Денег я к тому моменту собрал ровно на то, чтобы добраться до Питера гоп-стопом, легенду придумал себе очень даже солидную. Короче, тут уж мусора сами меня нашли, когда я ночевал на вокзале…. и уже в следующем детдоме я познакомился с этим пидором, — он кивает в сторону Володи, скалясь. Тот, сосредоточенно тягающий собственный вес, на него даже не поворачивается — Ну, вообще нас трое было. Я, Воха и Антоха. — Тоха сторчался, — сообщает на выдохе Володя, отпуская тренажер и вставая, принимаясь разминать шею и плечи — Три года назад. Даня в ужасе переводит взгляд с одного брата на другого: — Вы серьезно сейчас? — Таким не шутят, — вздыхает Леша — Мне было десять, когда я встретил этих двоих. Сначала я подружился с Антохой, он старше был на год, а уже потом Воха подтянулся к нам.  Какое-то время тупо притирались друг к другу, выживали просто вместе… — Но там все в принципе нормально было по условиям, — замечает Володя, выбрасывая окурок и потягиваясь — Пожрать было что, воспитатели и учителя особо не пиздили. Нам норм было, пока у Лехи с Тошкой не родился шедевроплан побега. — Да заебешься жить по указке, — фыркает Леша — К тому же, это тебя никто не пиздил никогда, потому что ты всегда был шкафом, а меня гоняли Петя Савушкин и его пиздюки. Даже Тохин авторитет не особо спасал. Короче, мы сбежали. Конечно, недолго мы кайфовали, скоро нас поймали и засунули в исправительный госинтернат. А там и без нас был весь цвет бешеной молодежи. Вот там-то мы и научились курить траву и нюхать. — А дальше только пиздец, — вздыхает Воха. Даня облизывает губы, растерянно оглядывая обоих поочередно, и, сам не зная почему, нетерпеливо произносит: — А потом? — Потом была Ксюша. Ебанутая наркоманка. Давала Антохе наркоту за то, что он ее трахал, а он делился с нами. Обожала ебаться просто как психопатка, её полдетдома переимело, но Тоху она любила, и очень сильно. — Да и волына у него была нормальная, — фыркает Лёша. Володя насмешливо смотрит на брата: — Ты лично проверял? — Завали ебало, будь другом. Короче, мы жестко подсели на наркоту. Володя ещё и трахаться научился, да, Володь? Тот закатывает глаза: — Блять, ты будешь всем эту историю рассказывать? — Он воспитательницу поимел, — сообщает со счастливейшей из улыбок Лёша. Даня быстро-быстро моргает, переводя изумлённый взгляд с одного брата на другого: — Ты шутишь? — Да какие шутки. Просто взял её, красотку, и трахнул. Царько нервно сглатывает, рассматривая Володю. Тот легко и небрежно, будто речь идёт о пустяке, пожимает плечами, тушит сигарету о подошву кроссовки и кидает в мусор. Улыбается: — Ну, симпатичная была. Очень симпатичная. А в детдоме либо страшные, либо занятые, и занятые теми людьми, к девушкам которых лучше не лезть. А у меня, ну, извините, возраст такой, половое созревание, вся хуйня, ебаться хотелось, как не в себя. Ну поебались-разбежались, она к нам на практику приехала педагогическую, молоденькая, сиськи — пушка.  — Это он меня дразнит, — улыбается Лёша. — Да потому что ты девственник ебучий! И ещё и не признаёшь этого... Пошли пожрём? — Он сам придумал, что я девственник, — сообщает Лёша, как ни в чём не бывало. Он спрыгивает со скамьи, подходя к Дане и, присев на корточки, заинтересованно рассматривает его кеды, ярко расписанные и разрисованные — Имба. Сам разрисовывал? — Нет, — Царько улыбается — Мама к четырнадцатилетию узнала, что я о таких мечтал, договорилась со знакомой девочкой-художницей, она и сделала. Хочешь, подарю? Лёша ошалело вскидывает на него глаза: — Ебанутый? — Ну мне просто обувь не нужна... — неловко усмехается Даня — Какой у тебя размер? — Сорок один. — Это сорок, но разношенные. Померишь? Володя заинтересованно подходит к ним, встаёт рядом, разглядывая, как его брат сосредоточенно развязывает шнурки Дане, согнувшись в три погибели и сидя на корточках. Он присвистывает, потрепав Даню по шапке: — Хуяссссссе.... Я тут стараюсь, на руках его таскаю, а кеды этому одноклеточному прилетели? — Сам ты.... — Рот закрой. Даня смеётся, вдруг стаскивая с себя неоново-зелёную шапку и, задорно улыбаясь, протягивает Володе: — Ладно, так уж и быть, забирай. Это любимая. Тот застывает, как будто испугавшись, неуверенно мотает головой: — Данёк, я пошутил... Мы тебя щас нахуй разденем... — На мне, кстати, толстовка Тимура. И штаны тоже, — сообщает Лёша, рассматривая свои ноги — Слушай, заебись... — Ну забирай, — пожимает плечами Даня. Парни переглядываются: — Рапунцель... Бля... Это... — Сказал, забирайте. Оба. А то обижусь. Они неперебой благодарят его и ржут, пока сам Царько только молча, как-то обессиленно, опустошённо счастливо улыбается. Он знает, что им будет больно, когда он умрёт. Он знает, что ему не нужны абсолютно никакие вещи на том свете. И он знает, что их радость ему намного дороже любимой шапки, любимых кед и жалкой иллюзии того, что ещё не всё потеряно. Намного дороже.   Тимур стоит на балконе собственной квартиры, устало тянет кофе из кружки. В глазах у него плескается густая, бессильная пустота, похожая на застывшие и невыплаканные слезы, острый кадык дергается при каждом глотке. Он массирует пальцами лоб, сосредоточенно морщась и жмурясь, как будто пытаясь скрыться и прогнать собственные ужаснувшие его мысли. На плечо опускается тяжелая, широкая ладонь. — Привет, малыш. — Пап, — с невольным облегчением выдыхает парень, оборачиваясь к отцу. Елисей, выглядящий уставшим, почти высушенным, осунувшимся, улыбается и долго целует сына в висок. Тимур в ответ вздыхает: — Как ты? Как следствие? Елисей отстраняется, опираясь локтями на перила, выуживает из кармана пачку «винстона» и закуривает. Затягивается глубоко, вглядывается черными глазами в огни города: — Средней паршивости. Мусора топчутся на месте, улик ноль, подозреваемых море. — Сам на кого думаешь? — Бероев. — Дядя Паша? — ошалело переспрашивает Тимур — Мой крестный? — Дядей Пашей он был лет десять назад, — горько усмехается Елисей, обняв сына за плечи и привлекая к себе — Сейчас он просто ебучая мразь. Мы с ним стали конкурентами года четыре назад, после того, как я стал лучшим продюсером страны… Ну и еще я с его женой переспал.  — Папа! — с искренним шокированным возмущением восклицает Тимур. Елисей неловко пожимает плечами, при этом слегка улыбнувшись: — Ну ты же помнишь тетю Лену, настоящая красотка. Второй такой задницы… — Все, пожалуйста, стоп, — тихо стонет Тимур. Елисей выдыхает облака дыма, согласно и виновато склоняет голову.  Они молчат. Мужчина неосознанно цепляется взглядом за лицо сына, рассматривая тонкие, красивые черты. Пальцами зарывается в его волосы, наматывает пару волнистых прядей и отпускает, наблюдая, как они снова завиваются в спирали. Тим откидывается назад, прижавшись к отцу и зарываясь лицом в его шею. Елисей устало поглаживает его по плечу: — Прости, малыш, знаю, в последнее время вообще перестал тебе внимание уделять. — Нет-нет, что ты, все в порядке… Я все понимаю, тебе бы с делами разобраться, твой основной доход просто умер… ты будешь оформлять банкротство? — Тогда все имущество отберут, — возражает Елисей — Квартиры, дома, машины. Я слишком люблю шиковать, солнце. Мне нужны деньги, чтобы заплатить по всем счетам и как-то решить вопросы с судом и поиском поджигателя, да и в целом жить только на том, что мне приносят фармацевтическое производство и доля в бизнесе Зуевых практически нереально.  Тимур задирает голову, глядя на отца: — Пап… я сейчас… скажу кое-что ужасное, но я не могу не спросить. А на Арину Денисовну вы думали? — Пф, конечно. Следаки первым делом про нее выяснять начали. Но, во-первых, у нее железобетонное алиби, которое может подтвердить вся Мариинка, а во-вторых, она всего лишь глупая кукла. Ей не хватило бы ума, да и зачем ей вообще портить мой бизнес? Она обожает мои бабки и тратить их. — Мда, — тихо соглашается Тимур, невольно выдыхая — А у дяди Паши есть алиби, да? — Да, он в ту ночь летел в Дубай, его видели все сотрудники аэропорта. Но Паша бы не стал марать руки лично, чистюля чертов, нанял бы какого-нибудь урода за бешеные бабки. Или толпу уродов. Не удивлюсь, если это сделала организованная группа. — А кроме дяди Паши и Арины вы проверяли кого-то? — Да, дохуя народу. Представь себе, даже Алену из Греции дернули. — Алену?! — Тимур изумленно приподнимает брови — Мне казалось, вы с ней развелись на хорошей ноте. — Развода на хорошей ноте не существует, малыш. Но претензий у нас друг к другу правда нет. Она, кстати, за Платона вышла. Помнишь его? — За Долмацкого? Охереть… — Тимур морщится, вспоминая высокого и статного старика, на которого незаконно работал месяца три. Он пугал его. Очень сильно пугал. Даже думать о том, что бывшая жена отца вышла за него, не хочется — Кто еще точно отпадает? — Точно отпадаем только мы с тобой, малыш, — вяло усмехается Елисей — Это единственные двое людей на планете, которым я доверяю. Тимур печально смотрит на отца, тыкается носом ему в щеку.  — А в целом что по уликам? Хоть что-то выяснили? — Мне много недоговаривают. — Даже Панкрат? — Панкрат дурак ебаный, — улыбается Елисей. Тимур усмехается. Отец понятия не имеет о том, что ему известно, насколько они близкие друзья — Поджигал человек знающий, явно не раз бывавший в здании. Керосина не жалел. Сделано было где-то в полтретьего ночи. Там в это время дорабатывало человек сорок пять, снимали ночную сцену для нового фильма Меликян, но не вся съёмочная группа. Пацаны-техники, несколько уборщиц ещё.... блять, меня бразильцы в рот поимеют. Я им лучшие площадки обещал. Тимур разворачивается, обхватывает торс отца обеими руками и крепко прижимается к нему, нежно уткнувшись в плечо, гладит по спине: — У тебя ведь филиал в Питере? Подойдёт им, мне кажется, вполне. Потом можно корпуса продать Мосфильму, там оборудование охеренное, они давно на него смотрят.... — Тоже об этом думал, — обессиленно усмехается отец, зарываясь подбородком в его волосы.  — Пап, всё будет хорошо. Точно тебе говорю. Ну, возможно, придётся лишиться чего-то, какой-то роскоши... Но давай откровенно, зачем нам с тобой, вдвоём, блин, три квартиры в Питере, плюс в Москве, плюс загородный дом, плюс пять машин? И ещё мамина старая квартира. И мамина машина. Елисей вздыхает, вяло пожимая плечами и выкидывая окурок: — Привык я к лобстерам... — Слышал бы тебя дед Андрей, убил бы. Отец смеётся, несколько раз целует парня в макушку, наконец крепко обняв его в ответ, ласково уточняет: — Ладно, похер. Мои проблемы — мои проблемы. Скажи лучше, как дела?  — Нормально, веришь? Честное слово, всё в порядке... — А новости? Сплетни там будут? — Ну... — Тимур заминается, но Елисей мгновенно пристально заглядывает сыну в глаза, вызывая на откровение — М... Как бы... Короче. Агафья набила ебало Никите, Юрочка резаться пытался, но я остановил, Лёша снова киборгом закидывается, наш историк хочет отправить меня на всероссийскую конференцию чего-то там, Гаша ещё подработку нашла, я случайно поучаствовал в эротической фотосессии, кстати, Эйнкоры в Россию приехали, Марина Рождественская беременна, ещё слухи ходят, что ты ведёшь свадьбу Лепса с этой восемнадцатилетней девочкой... — Они ебанаты? —....и ещё про Никиту, он завтра к нам придёт, отдать мне мои вещи и забрать свои.  У Елисея изумлённо вытягивается лицо. Он медленно, нарочито выразительно выгибает левую бровь, спокойно переспрашивает: — Что? — Ты слышал, пап. Ну меня три его толстовки, его зарядка, футболки... У него вообще несколько моих колец и ещё куча всего... Не смотри на меня так, ну пожалуйста! Ну правда надо. — Я не хочу, чтобы он появлялся на пороге моей квартиры. — Пап... — Я серьёзно. Завтра к шести вечера отдашь Добрыне вещи Никиты, он сам съездит к нему. Напиши этому пидору, что к нему заедет наш шофёр, и что большего он не достоин. Тимур искренне теряется. Он кивает, но сам готов плакать от боли. Он улыбается и целует отца в скулу, но сам хочет скулить и метаться. Он хотел видеть Никиту. Хотел с ним поговорить, ощутить его запах, услышать голос, «случайно» коснуться его ладони своей, когда будут обмениваться рюкзаками. Ему хочется ещё раз утонуть в его изумрудных, чарующих, утягивающих на самое дно самых глубоких колодцев и морей глазах. Ему хочется ещё раз узнать, убедиться, что его разлюбили, что там он больше никому не нужен — потому что даже это лучше, чем не видеть его совсем. Ему хочется, чтобы Никита причинил ему боль, причинил страдания, изранил, расстрелял, снова разбил сердце, да что угодно, но чтобы это сделал Никита... Тимур кивает, зная, что завтра поедет к Никите сам. Плевать. На всё плевать. Он живёт ради любви. Он и есть любовь.