Раздень меня до ярости

Лес казался бесконечным. Дождь хлестал лицо, одежда прилипала к телу. Каждый шаг — как сквозь вязкую воду. Царапины от веток горели на коже. Дыхание сбилось. Сердце било в висках. Ничего, только бежать. Бежать. Только не назад. Она поскользнулась. Грязь, камни, мокрые листья — всё одно. Резкий удар. Тело по инерции вперёд. И хруст. Что-то в лодыжке. Слишком остро, слишком живо. — Чёрт, — вырвалось сквозь стиснутые зубы. Она сжала челюсть. Поднялась. На одной ноге — как могла. Шаг. Боль. Шаг. Боль. Но она шагала. Потом — тишина. Где-то рядом — хруст листьев. Не бег. Шаги. Ровные. Медленные. Он даже не торопился. — Ты медленно бегаешь, Элин, — донеслось из темноты. Она застыла. Обернулась. И увидела его. Он стоял в тени деревьев. Мокрая рубашка прилипла к телу, тёмные волосы — растрёпанные. На губах — та самая улыбка. Спокойная. Опасная. Она попятилась. Пошатнулась, зацепившись за корень. — Не подходи, — выдохнула. Он сделал шаг вперёд. — Ты правда веришь, что можешь мне приказывать? Голос — тихий, будто он говорил внутри её головы. Без ярости. Без спешки. Ещё шаг. Она прижалась к стволу дерева, рука дрожит, сердце колотится так, что кажется — сейчас вырвется наружу. — Я скучал, — сказал он. Просто. Спокойно. Будто это не изменит ничего. Но всё изменилось. С этой фразой. С этим тоном. С этим взглядом. Он стоял так близко, что она слышала, как капли дождя стекают с его волос. Он не дрожал. Не споткнулся. Не сбился. Он знал, куда идёт. К кому. Зачем. Она снова рванулась. На последнем дыхании. Не думая. Не чувствуя боли. Прыгнула в сторону. Через кусты. Падение. Колени в грязи. Ветки — в лицо. Но она бежала. Он выругался. Глухо. Без надрыва. Просто констатировал. Следующий звук — тяжёлые шаги позади. Потом — рывок. Она не успела крикнуть. Он догнал её. Одним движением — в землю. Схватил за талию. Прижал. Спина обожглась от удара. Грудь сжалась. Дыхание сбилось. Он сверху. Она — под ним. Сдавленная, зажатая, униженная. — Я же сказал: не беги, — голос был ближе, чем она хотела. Она билась. Колени. Локти. Пальцы, как когти, цеплялись за землю. Он сдерживал всё одной рукой. Вторая — удерживала её за запястья. — Посмотри на себя, — прошептал он. — Ты вся дрожишь. Она хотела закричать. Но горло сжалось. Вместо крика — всхлип. Слёзы. Одна. Вторая. Потом потоком. Тёплые. Горькие. Живые. Он не отстранился. Он улыбнулся. И медленно, слишком медленно, склонился к её лицу. Губы коснулись щеки. Слёзы. Он слизывал их, будто в этом было что-то нежное. — Всё это время… — прошептал он, едва касаясь её кожи. — Я думал, что убью тебя, когда найду. Но теперь… Ты такая красивая, когда плачешь. Она закрыла глаза. Хоть так. Хоть ненадолго. Он провёл пальцем по её щеке, убирая новую слезу. — Я скучал по тебе, зайчонок. И теперь… я тебя не отпущу. — Отпусти… — вырвалось из неё. Глухо, сбивчиво, с комом в горле. — Минхо… пожалуйста. Он не двигался. Лишь сжал крепче. Руки на её запястьях, грудью прижал её к земле. Он чувствовал, как она дышит — быстро, сбито. Как дрожит под ним. — Больно, — прошептала она. — Отпусти… Он наклонился ближе. На лице — улыбка. Спокойная. Почти добрая. — Значит, правильно, — ответил. Он чуть приподнялся. Но не слез. Колени по бокам её бедер, руки — на талии. Он словно удерживал не тело, а контроль. Глаза — прямо в глаза. — Смотри на меня. Она отвела взгляд. Он сжал талию. — Элин. Медленно, будто во сне, она повернула голову. И тогда он увидел, как её рука тянется в сторону. Слепо. В отчаянии. Пальцы сжали что-то. Камень. Он не изменился в лице. Просто перехватил её запястье. — Ты всё ещё дерёшься? Она рванулась. Он не дал. И вместо наказания — движение вниз. Он потянул ткань на её животе вверх, обнажил кожу. Наклонился. Короткий поцелуй. Не страстный. Не грубый. Холодный. Точный. Почти… медицинский. Он поднял голову. — Здесь будет мой след, — прошептал. — Чтобы ты не забыла. И только тогда он отстранился. Встал. Смотрел на неё сверху. Молча. Она лежала на холодной земле, в грязи, мокрая, растрёпанная. Но в глазах — не сломалась. Он это видел. И это… ему нравилось. — Вставай, зайчонок. Мы идём домой. Он смотрел на неё. Мокрая. Сбившееся дыхание. Колени в грязи. Плечи дрожат. И всё же — она ползёт. С усилием. С упрямством. Слабая, но не сдающаяся. Он потянулся к подолу своего худи. Мгновение. Он хотел укрыть её. От боли, от холода.. от себя. Хотел — но не стал. Нет. Он не будет давать тепло тому, кто снова его отталкивает. Даже сейчас. Даже в грязи. Вместо этого — шаг. Он подошёл. Резко. Уверенно. Схватил за ворот одежды. Поднял вверх. Она взвизгнула, задыхаясь, изо всех сил пытаясь отбиться. — Отпусти! — кричала. — Пусти, слышишь?! Он молчал. Его рука легко блокировала каждый её удар. Он не бил. Он просто останавливал. И вдруг — тишина. Один его взгляд — и всё вокруг будто исчезло. Он медленно провёл рукой по её шее. Точно. Пальцы нашли нужное место под углом челюсти. Та самая точка. Она замерла. Поняла. — Не… — начала было. Но поздно. Он надавил. Мир сорвался. Свет исчез. Тело обмякло. Она рухнула. Он поймал её. Сжал. Прижал к себе. Грудь её тяжело поднималась. Дождь всё ещё шёл. Капли били по его лицу. Он смотрел на неё. Долго. Без слов. И прошептал ей в волосы: — Теперь ты никуда не уйдёшь. Боль. Первая, что вернулась. Лодыжка. Острая, давящая. Она застонала и попыталась повернуться. Тело будто ватное, но не чужое. Своё. Просто… не своё. Глаза открылись. Белый потолок. Тишина. Медленный, глухой стук сердца в ушах. Она попыталась сесть — И дернулась. Правая рука не шевелилась. Она резко повернула голову. Запястье прикреплено к краю кровати металлическими наручниками. Холод впился в кожу. Она потянулась — не дотягивается до края. Дальше — никак. Паника пришла сразу, без прелюдий. Она дёрнулась. Дважды. Трижды. Металл звенел, стучал по кровати. И вдруг заметила: На ней — чужая одежда. Свободная. Мужская футболка. Шорты. Ткань пахла чем-то мятным. Чистая. Она провела рукой по волосам. Они — сухие. Вычесанные. Грудь сжалась. Она не помнила, как это случилось. Не помнила, кто её трогал. Но знала — это был он. Раздался щелчок двери. Она резко повернулась. Он вошёл. Медленно. Спокойно. Словно просто вышел из душа. В чёрной рубашке. Без капли воды. Волосы чуть влажные, но аккуратно уложены назад. Он закрыл дверь за собой. И на мгновение — просто смотрел. Её взгляд впился в него. — Что… ты сделал? — голос сорвался. — Где мои вещи? Он подошёл ближе. Не отвечал сразу. — Ты была вся в грязи. В крови. Промокла до костей, — сказал он спокойно, как будто комментировал погоду. — Я просто… позаботился о тебе. — Ты меня раздел, — прошипела она. Он чуть склонил голову. — Ты была без сознания. Я не мог оставить тебя в таком состоянии. Он приблизился к краю кровати. Присел на корточки. Пальцы легко коснулись её щеки. — Тебе стало легче? Я аккуратно. Обещаю. Даже глаза закрыл, когда мыл тебя, — он усмехнулся. Она сжалась. Рука — прикреплена. Никакого бега. Никакого камня. Только он. Его глаза. Его голос. Он встал. Подошёл к тумбе. Взял стакан воды. Вернулся. — Выпей, — сказал он. Она отвернулась. Он спокойно поставил стакан рядом. — Ты всё равно выпьешь. Если не сейчас — позже. Он выпрямился. — Я даю тебе время. Чтобы подумать. А потом… мы поговорим. По-настоящему. Он направился к двери. Прежде чем выйти, задержался в проёме. — Тебе идёт эта футболка, — бросил он, не оборачиваясь. — Почти как будто ты уже дома. Щелчок. Дверь закрылась. А она осталась. В тишине. В чужой одежде. С его запахом. С его руками — всё ещё на себе. Она не знала, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Только одно было ясно: он ушёл. Но остался везде. На коже. На запахе одежды. На каждом касании, которое она не помнила, но знала, что было. Плед был на стуле. Она схватила его почти сразу. Закуталась, как ребёнок, который думает, что ткань — защита от всего. И заплакала. Беззвучно. Долго. Не от страха. Нет. От... ощущения, что она больше не принадлежит себе. Он говорил это спокойно. «Мыл тебя.» Как будто это — нормально. Как будто она — не человек, а кукла. Слова давили больше, чем прикосновения. Потому что они были реальны. Он не скрывал. Он не стыдился. Она вытерла слёзы, но руки дрожали. Бессильна — да. Но не слаба. Внутри ещё горела ярость. Остаток огня, который она когда-то направляла на других. И вот сейчас — в тишине, в пустой комнате — она впервые по-настоящему осознала, что сделала три года назад. Минхо. Он был влюблён. Чисто, открыто, беззаветно. А она... Она использовала его. Обманула. Вынудила пойти с ней. Напоила. Забрала флешку. Отдала брату. И исчезла. На тот момент это было игрой. Холодной, логичной. Он — всего лишь шаг в войне с её братом. Она даже не подумала, что может сломать кого-то. А теперь... Теперь он вырос. Из мальчика, который доверял, в мужчину, который контролирует. Она закрыла глаза. Одна мысль не выходила из головы: «Когда он вернётся, будет допрос. Не с криками. С вопросами. С холодной правдой. Он будет судить меня. И я не уверена, что смогу соврать.» Дверь открылась почти бесшумно. Она даже не успела вздрогнуть — просто подняла глаза. Он стоял в проёме. Такой же уверенный. Чёрная рубашка. Заправленные рукава. На запястье — часы, будто он просто вернулся с деловой встречи. Он даже прическу поправил. А она — с опухшими глазами. Губы распухшие от слёз. Плед вцеплен до белых костяшек. Запястье всё ещё приковано к кровати. Он подошёл медленно. И сел. Прямо напротив неё. Так близко, что их колени почти соприкасались. Улыбнулся. Тепло. Почти по-дружески. — Ты знаешь… — начал он, склонив голову. — Ты удивительно красивая, когда плачешь. Её тело дёрнулось. Она отвела взгляд. Слёзы предательски снова подступили. Но она не позволила им упасть. Он продолжил, не спеша: — Даже когда спала... Ты плакала. Так искренне. Как будто видела что-то страшное. Или вспоминала. Он чуть подался вперёд. Теперь его голос — почти шепот. — И это было… мило. Она стиснула зубы. — Перестань. — Что именно? — он поднял брови. — Смотреть на тебя? Говорить правду? Он улыбался. Но это не было облегчением. Его спокойствие — как лёд, растекающийся под кожей. Она хотела что-то сказать — колкость, крик, хоть что-то. Но слова застряли. Он откинулся чуть назад. — Я не пришёл тебя мучить. Не сейчас. Я пришёл поговорить. Впервые. Без истерик. Без бегства. Пауза. Он смотрел прямо в её лицо. И с каждым словом сжимал воздух вокруг неё. — Я ждал этого три года. Ждал, чтобы ты объяснила. Он наклонился ближе. Глаза — ровно напротив её. — Почему? Одно слово. И мир вокруг замер. Она выдохнула. Медленно. Боясь вдохнуть. Потому что знала — дальше будет только глубже. Она молчала. Её губы дрожали, но не от холода. Слёзы медленно стекали по щекам. Слова всё никак не приходили. Он смотрел на неё. Спокойно. Без спешки. Потом медленно выдохнул. — Ты плачешь. Пытаешься вызвать у меня жалость? Он чуть склонил голову. — Я же знаю, Элин. Ты не из тех, кто плачет просто так. Ты плачешь, чтобы управлять. Она вскинулась. — Это неправда, — прошипела она. — Правда, — спокойно перебил он. — Ты же всегда всё делала, чтобы получить своё. Улыбалась, когда нужно. Плакала, когда нужно. Говорила, что любишь… Когда нужно. — Хватит, — её голос задрожал. — Ты ничего не знаешь. Ничего не понимаешь. Она рванулась вперёд — плед соскользнул. Свободной рукой она попыталась оттолкнуть его, ударить, хотя бы задеть. Но он был ближе, чем казался. Быстрее. Сильнее. Его рука схватила её запястье — и без усилия прижала к кровати. Он даже не сдвинулся с места. Сидел, всё так же спокойно. — Не делай этого, — тихо сказал он. — Не начинай играть со мной в то, что ты слаба. Она дёрнулась. Громче. Резче. — Ты псих. Ты меня похитил. Ты… — Я тебя спас, — перебил он. — Ты бы в том лесу умерла, если бы не я. Она вскрикнула: — Лучше бы я умерла! Он замер. На мгновение его глаза почернели, как затянутые тучами. — Не говори так, — голос его стал ниже. — Ты понятия не имеешь, что значит — умереть. Я тебя не убивать сюда привёл. Он наклонился ближе. И теперь между ними не было воздуха. — Я тебя сюда привёл… Потому что ты должна ответить. За всё. Пауза. Она отводит глаза. Он мягко, но твёрдо держит её запястье. — Помнишь, как это было, да? Три года назад. Ты думала, что исчезла. Но всё, что ты сделала… Осталось во мне. Он отпускает её. Медленно. — У тебя ещё будет шанс рассказать правду. Но если ты будешь продолжать играть — Я начну играть жёстче. Он встал. Отряхнул брюки. Окинул её взглядом сверху вниз. — А теперь… подумай. Что тебе дороже — твоё враньё… Или твоя свобода? Он направился к двери. А она — сжалась. Слёзы снова текли. Но теперь — не от страха. От бессилия. Тишина. Комната пустая, за исключением неё. Белая простыня. Плед, сброшенный на край кровати. И одна прикованная рука, тянущая вниз с холодным звоном металла. Но внутри — не пусто. Внутри — буря. Элин резко откидывает плед. Тело ломит. Нога ноет, дёргается, но она встаёт. Босая, в мужской одежде, с одной свободной рукой. Она тянет цепь. Снова. И снова. Резче. Злее. Она хочет вырваться — не просто из комнаты. Из него. Из всего. — Чёрт... — выдыхает она сквозь зубы. — Ты не имеешь права... Ты не можешь просто... Громкий звук. Щелчок замка. Дверь открывается. Медленно. Плавно. И это страшнее, чем если бы её вышибли ногой. Он входит. Не торопясь. Спокойный. В чёрном. Глаза — на ней. И ни одной эмоции. Она замолкает на секунду. Но только на секунду. — Ты не... ты не имеешь права! — выпаливает она. — Ты не можешь держать меня тут, ты... это против закона, ты… это... Он закрывает за собой дверь. Смотрит. Просто стоит и смотрит. Она запинается, глотает воздух, дрожит. — Это уже... перебор, Минхо… Ты пугаешь меня… Ты думаешь, что ты... можешь так просто?.. — Думаю... да, — отрезает он. Голос — сталь. Глубокий. Чистый. Как выстрел в грудь. Она отступает на шаг. Наручник тянет руку назад. Ей больно, но она не показывает. Не сейчас. — Я не трону тебя, Элин. Ты же знаешь. Если бы хотел — уже бы это сделал. Он подходит ближе. Она дёргается. Инстинкт. Он смотрит на это — без капли жалости. — Ты думаешь, ты всё ещё можешь играть? Плакать, шептать, пытаться убеждать? Как тогда. В ту ночь. Её сердце колотится. Каждое его слово — будто толкает её к стене. — Ты говорила, что любишь. А потом слила меня твоему брату. Ты знала, что на той флешке. Ты знала, что он сделает с этим. Она отворачивается. Слёзы снова подступают. Он подходит вплотную. Её спина — к нему. Он наклоняется, и шепчет прямо у уха: — И ты даже не извинилась. Тело Элин дрожит. Нога больше не держит. Она падает на колени, тяжело дыша. Он смотрит на неё сверху. Молчит. — П-прости… — выдыхает она. — Пожалуйста… я не знала… я... Он резко приседает. Хватает её за подбородок. Заставляет смотреть прямо в глаза. — Не ври. Ты всё знала. Ты просто решила, что я этого не стою. Она дрожит. А он улыбается. Но глазами — нет. — Вот теперь, Элин... Ты узнаешь, как это — стоить слишком дорого. — Ты сломала меня. Хочешь, чтобы я тебя пожалел? Голос низкий. Твёрдый. Как бетон. — Ты оставила меня голым, униженным и преданным. А теперь, стоя здесь, говоришь про "закон"? Про "перебор"? Он склонился ближе. До её губ — полсантиметра. — Закон — не защитит тебя от меня, Элин. Потому что ты перешла черту три года назад. И я был готов умереть, а не отпустить это. Её дыхание сбилось. Руки дрожали. Он смотрел в её глаза. Не отводя. Пронзая. — Ты хочешь играть в истерику? В слёзы? В жертву? Он взял её лицо в ладонь. Жёстко. Подбородок в пальцах. Пальцы сильные. Холодные. Уверенные. — Тогда плачь громче. Может, хоть сейчас я поверю, что ты чувствуешь хоть что-то по-настоящему. Он отпустил. И отступил на шаг. — Ломайся, Элин. Кричи. Сопротивляйся. Бейся в стены. Он не ушёл. Хотя должен был. Хотя тишина после его слов была как пауза перед выстрелом. Но он остался. Стоял. Смотрел. Она сидела на полу, опершись о кровать, цепь наручника тянула руку назад. Дышала тяжело, будто сама тяжесть воздуха давила на грудь. Глаза не поднимала. — Ну же, — его голос, низкий и спокойный, будто он говорил о погоде. — Ты хотела говорить. Так говори. Она сглотнула. Слова были, но застревали. Он был слишком близко. Слишком... настоящий. — Я… — Громче. Она вздрогнула. Губы дрожали. — Я не знала, что… ты так отреагируешь, — выдохнула она. Он хмыкнул. — Так отреагирую? Он наклонился чуть ближе, и она почувствовала, как он пахнет — мятой, дождём, опасностью. — Ты забрала у меня всё, Элин. Ты предала. Унизила. Сбежала. Она смотрела в пол. — Я… я тогда не думала, что это… всерьёз. Ты был просто… нужен мне. Тишина. Жуткая. Глухая. Он даже не моргнул. Потом — медленно присел на корточки. — Подними голову. Она не двигалась. — Подними. Молчание. Он сам поднял её подбородок — резко, сильно. Пальцы сомкнулись на челюсти — не до боли, но так, что не вырваться. Он смотрел прямо в глаза. — Смотри на меня. Скажи, что я был просто нужен. Скажи — и я поверю. Она дрожала. Но глаза — не закрыла. Он смотрел, как они наполняются слезами. — Скажи, — повторил он тише. — Или не сможешь? Он достал из кармана маленький складной нож. Щелчок. Лезвие выскользнуло. Он не пугал. Он не грозил. Он просто… дотронулся. Тупой стороной. К щеке. К шее. Лёгкое касание — как прикосновение крыльев. Как напоминание, как знак. Её тело вздрогнуло. — Ты помнишь эту ночь? — прошептал он. — Помнишь, как ты смотрела на меня? Как делала вид, что доверяешь? Как смеялась и целовала… и всё это — ложь? Его голос ломался где-то внутри. Но снаружи — был ледяным. Он провёл ножом вниз, по линии шеи, и она сжала его рубашку. Пальцы цеплялись за ткань, будто хватались за жизнь. Он остановился. — Вот так, — выдохнул он. — Держись. Потому что если я отпущу это всё… хоть на секунду… Он закрыл глаза. — …я разнесу всё к чёрту. И тебя. И себя. Ты думаешь, я не хочу тебя убить? Он смотрел на неё, теперь уже не играя. — Я хочу. До безумия. Когда вспоминаю, как ты тогда смеялась — и как ушла… Я хочу стереть это. Тебя. Себя. Он опустил нож. Медленно закрыл. — Но я не могу. Он сел рядом, тяжело выдохнул. Глаза — в потолок. — Потому что я люблю тебя. И ненавижу. — Одновременно. Он провёл рукой по лицу, как будто устал. — Я хотел быть нежным. Правда. Дать тебе шанс. Укрыть. Сказать, что всё будет нормально. Он повернулся к ней. — Но ты сломала это во мне. Сломала то, что было человеком. Теперь я — то, что ты вырастила. Он поднялся. Она всё ещё держала его рубашку. Он посмотрел вниз. И сказал: — Ты сделала меня таким. Он разжал её пальцы. Осторожно. Без силы. Словно понимал — если она держит, значит, всё ещё чувствует. — А теперь, Элин… Или говоришь правду — всю, без игры. Или я перестану быть тем, кто просто вспоминает. Он вышел. Медленно. Без театра. Дверь закрылась — щёлк. А в комнате остался только её тяжёлый вдох. И ощущение стали на коже.