Раздень меня до ярости

Темнота, кажется, стала плотнее. Как будто дышит рядом. Как будто сидит у неё на груди. Каждый вдох — боль. Грудная клетка сжимается. Она задыхается. Шум в ушах. Сердце — как ударный молот. Она лежит, почти свернувшись. Цепь — звенит при каждом вздохе. Слёзы высохли, но тело дрожит, будто всё ещё плачет. И вдруг — звук. Щелчок замка. Дверь наверху — открывается. Свет. Тёплый. Режет глаза. Она поднимает голову. Он. Минхо. Стоит на верхней ступеньке. Как всегда — в чёрном. Как всегда — с прямой спиной. Как всегда — невозмутим. Он медленно спускается. Шаг. Шаг. Шаг. Она отступает назад. По инерции. Как раненый зверь, уже не кусается — только смотрит снизу вверх. Минхо подходит. Приседает. Лицо — в полумраке. Но она чувствует его взгляд. Каждая мышца в теле — натянута до предела. Он молчит. Тихо кладёт ладонь на её щёку. Тепло. Слишком тепло. — Повтори, — говорит он мягко. Она сжимает зубы. Не хочет. Но знает — выхода нет. — Минхо... Вытяни меня отсюда... — Почему? — Я... не могу здесь... Темно... страшно... Он не моргает. Просто изучает её. Словно сканирует. — Что ещё? — тише. — ...я боюсь, — выдыхает она. — Я боюсь... крысы... ...темноты... ты знаешь об этом. Он приближается. Его лицо — ближе. Руки обхватывают её голову. Пальцы в волосах. Большие пальцы на щеках. Он смотрит прямо в глаза. Долго. Без эмоций. Как будто взвешивает, стоит ли прощать. И вдруг — говорит: — Повтори. — Что? — Скажи: «Я больше не буду.» Она зажмуривается. — Минхо… — Скажи. Иначе я уйду. И ты останешься здесь. Ещё. Надолго. Пауза. Она дрожит. Злость рвётся наружу. Но не вырывается. Только слабый, рваный шёпот: — Я больше не буду… Он улыбается. Не резко. Не зло. Как будто — доволен. — Вот так, — шепчет он. — Умница. Он достаёт ключ. Медленно. Щёлк. Ошейник падает. Её шея — красная, в ссадинах. Минхо касается этих мест пальцами. Осторожно. Почти нежно. — Больно? Она не отвечает. Он берёт её на руки. Как тогда. Как в тот раз, когда тащил вниз. Но теперь — в обратную сторону. — Держись за меня, — говорит он тихо. — Ты устала. Она не двигается. Просто лежит в его руках. И смотрит в потолок. Слёзы снова подступают, но она не плачет. Он поднимается по ступенькам. Каждый шаг — похоронный марш её гордости. Она знает это. Но не сопротивляется. Он несёт её в спальню. На кровать. Закрывает дверь. Он открыл дверь спальни и внёс её внутрь. Тихо. Без слов. Комната — всё та же. Тот же запах — его. Те же стены, в которых она ненавидела себя, а теперь — просто молчала. Он опустил её на кровать. Медленно. Осторожно. Словно она — из стекла. Хотя и сам знал: он её уже разбил. Она не двинулась. Лежала. Смотрела в потолок, пока он сел рядом. И наклонился. Его лицо — рядом. Близко. Глаза — как омут. Тепло от тела — обволакивало. Он смотрел на неё молча. Секунду. Две. А потом — взгляд опустился ниже. На шею. Синяки. Красная полоса. Остатки ошейника. Следы его власти. Он поднял руку. Провёл пальцем — от ключицы вверх. Осторожно. Словно в первый раз касается. — Это я сделал, — сказал он. Она не ответила. Только сжалась. Он поднял её голову. Медленно, одной рукой. Второй — убрал волосы с плеч. И поцеловал. В самую середину раны. Туда, где кожа была нежной, но испорченной. Где боль была сильной — но она не дёрнулась. Его губы — тёплые. Не торопятся. Как будто прощения здесь не просят. А утверждают власть. Она не выдерживает. Резко сжимает пальцами его футболку. Крепко. До боли. Он отстраняется, смотрит. — Больно? Она молчит. — Тепло? Она снова не отвечает. Но не отпускает. Пальцы всё ещё в ткани. Грудь — тяжело вздымается. Он наклоняется снова. Второй поцелуй. Ниже. Медленно. Словно дразнит. Словно маркирует. — Ты чувствуешь? — шепчет он. — Это не только рана. Это ты. Вот здесь… — он целует снова. …ты стала моей. Она дрожит. Но уже не от страха. От перепутанных чувств. От того, что он касается её боли — как ласки. — Я не отпущу тебя, — продолжает он, едва касаясь губами её уха. Никогда. Но я могу быть не только болью. Могу быть и тем, кто лечит. Он поднимает лицо. Смотрит в глаза. — Ты же хочешь, чтобы я остался? Пауза. Она хочет закричать "нет". Но слова — не идут. Внутри — только сумбур. Только пепел. Он видит это. Он знает. И он улыбается. Медленно ложится рядом. Обнимает. Рукой проводит по плечу. Тепло. Почти уютно. — Спи, — шепчет он. — Завтра начнём всё сначала. Она не отвечает. Только дышит. Часто. Слишком часто. Потому что он был прав. Рана — это она. И он — всё ещё внутри неё. Боль. В каждой клетке. В коже, в животе, в висках. Словно кто-то разорвал её изнутри и оставил на месте только пепел. Она лежала, прижавшись к простыне. Он был рядом. Тихий. Тёплый. Слишком близко, чтобы дышать. Рука обняла за плечо. Легко. Почти бережно. Она дернулась. Слабым движением, но ясно: “не надо”. Он не обиделся. Просто замер. А она — отползла. Медленно. Перевернулась к нему спиной, свернулась в клубок. Боль в животе сворачивала её ещё сильнее. Крутила изнутри. Пульсировала. Невыносимо. Голова гудела. Слёзы сами — сквозь стиснутые веки. Но не от страха. От ненависти. К нему. К себе. К телу, которое предаёт, не слушается, ломается. Она почти не слышала, как он встал. Шаги были мягкие. Тихие. Он вышел. И вернулся. Нагнулся рядом. Положил ладонь на её плечо. — Элин, — тихо. — Посмотри на меня. Она не обернулась. — Пожалуйста, — добавил он чуть тише. Она повернула голову. Глаза — красные. Губы — прикушены. Дыхание — сбитое. Он стоял на корточках у кровати. Как будто пришёл помочь, а не сломать. — Что ты хочешь? — У тебя болит, — сказал он. Не вопрос. Факт. Он всегда знал. Чувствовал. Он протянул руку — в ней блистер с таблетками. Две штуки. Обычные. Белые. — Прими. Боль уйдёт. Она посмотрела. И засмеялась. Сухо. Горько. — Думаешь, я настолько тупая? Он не ответил. Ждал. — Может, там яд? Или наркотик? Или ещё что-то? Ты думаешь, я возьму? Он посмотрел прямо в глаза. — Если бы я хотел убить тебя, Элин, я бы не стал делать это так. Ты же знаешь. Она замерла. — Это просто таблетки, — добавил он. — Обезболивающее. Если не примешь — тебе станет хуже. Если примешь — полегчает. Она взяла их. Неуверенно. Рука дрожала. — Если я умру… — тихо сказала она, — это будет на твоей совести. Он склонил голову. Улыбка — почти усталая. — А если ты выживешь — это тоже будет на моей. Она смотрела ещё пару секунд. Потом бросила таблетки в рот. Запила водой, что он подал сам. Он не двигался. Ждал. — Что, доволен? — пробормотала она. Он чуть кивнул. И сел рядом, снова на кровать. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — сказал он тихо. — Мне не нужно, чтобы ты страдала. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я рядом. Всегда. Она закрыла глаза. — Мне плевать, рядом ты или нет, — прошептала она. — Лишь бы всё это кончилось. Он не ответил. Только тихо вздохнул. Пальцами чуть коснулся её спины — через ткань, почти незаметно. И остался сидеть. Рядом. А она лежала. Скрученная. Опустошённая. И с одной мыслью в голове: "Если я выживу — то не для него." Он лёг рядом. Медленно. Спокойно. Прямо за её спиной. Она почувствовала это сразу: как матрас чуть прогнулся, как его дыхание накрыло затылок, как тишина снова наполнилась им. Она тут же отползла. На пару сантиметров — но резко. Чётко. Осознанно. Как будто сказала: "Не трогай меня." И тишина. На секунду. А потом — его рука. Прямо на живот. Сильная. Уверенная. Одним движением — вернул её назад. Плотно. К себе. Не грубо — но без шансов. Её спина — к его груди. Его ноги — рядом. Одна перекинулась через её бёдра. Поймал. Зафиксировал. Губы — коснулись её затылка. Мягко. Почти с нежностью. Как будто всё нормально. Как будто он имел право. — Что ты опять делаешь? — прошептала она. Он не отвечал сразу. Слишком долго молчал. А потом сказал: — Мой зайчонок опять убежал. Я просто вернул тебя на место. Она скривилась. — Прекрати называть меня так. Он улыбнулся. — А теперь спи. — Отвали Минхо, пожалуйста. — Ты можешь бурчать, — тихо сказал он, — но я тебя не отпущу. И не отпустил. Она пыталась пошевелиться. Не получалось. Он держал так, будто не чувствовал её сопротивления. Или специально его игнорировал. Она вздохнула. Сильно. Громко. Назло. Он усмехнулся. — Не бойся, я ничего не буду делать. Просто держу. Чтобы не сбежала. Чтобы ты вспомнила, где твоё место. Она хотела что-то сказать. Резкое. Ядовитое. Но вдруг поняла — не хочет. Слишком устала. Слишком… тепло. Слишком тихо. Дыхание стало ровнее. Тело перестало дёргаться. Он молчал. Не двигался. Как будто охранял её. И в этой странной, изломанной тишине — Она уснула первой. Я не сплю. На часах два ночи. Она — рядом. Спит. Я — нет. С ней спать опасно. Она уже пыталась сбежать. И ещё попытается. Тело её тёплое. Она дышит неровно. Я держу руку у неё на талии, будто это не жест, а замок. В любой момент она может сорваться. А я должен быть готов. Сложно. Знаете, как сложно? Когда ты рядом с ней — вот так близко — и не можешь даже поцеловать. Когда ты держишь её — а не можешь взять. Не можешь зажать под собой, не можешь заткнуть ей рот своим ртом, своим телом, собой. Не можешь трахнуть её, когда хочешь. А хочется. Каждую минуту. В ванной. Когда она ест. Когда дышит. Когда смотрит на меня с ненавистью — особенно тогда. Блядь. Только подумал — и уже тесно в штанах. Только вообразил, как она стонет — не от боли, нет, от бессилия — и уже горит всё внутри. Но я держусь. Это важно. Это мой успех. Я жду. Я не животное. Потому что если сорвусь — всё. Она сломается не туда. А мне нужно, чтобы она сломалась внутрь. Чтобы сама пришла. Сама просила. И я знаю — она почти там. Почти. Я чувствую, как она дёргается. Резко. Тело напряглось. Я смотрю на лицо. Она спит. Но плачет. Опять. Уже вторая неделя — каждую ночь. Слёзы, дрожащие губы. И снова эти бормотания. Я прижимаюсь ближе. Усиливаю хватку. Провожу пальцами по её волосам, по лбу. — Тсс… я здесь. Она дрожит. Что-то говорит. Слова неразборчивы. Я наклоняюсь ближе, почти касаясь губами её уха. Прислушиваюсь. Только обрывки: — мама… не надо… не трогай… мама… не хочу… пожалуйста… И всё. Каждую ночь. Одна и та же тема. Мама. Я не знаю, что случилось. Она молчит, когда спрашиваю. Она выталкивает это наружу только во сне. Что с ней сделала мать? Что сделала она? Что за травма в ней сидит, глубже, чем даже я? Я сжимаю её сильнее. Это не утешение. Это контроль. Потому что я не знаю, как с этим бороться. Я умею ломать людей. Но не умею чинить. Я умею быть рядом. Но не умею быть мягким. И всё равно я рядом. Потому что, чёрт возьми, я не могу оставить её. — Я здесь, Элин. Тсс. Это сон. Это всё прошло. Она тихо всхлипывает. Не просыпается. Но успокаивается. Мои пальцы на её коже. Мои губы у виска. Я обещал, что буду рядом. И пусть она не верит. Пусть она ненавидит. Пусть она снова попробует убежать. Она моя. Потому что если я уйду — она снова начнёт видеть только это. Тьму. Маму. Страх. А со мной… Со мной всё просто. Со мной — она плачет тише. Слёзы больше не били судорожно. Они просто… текли. Тихо, не спрашивая позволения. Как будто тело само плакало — отдельно от неё. Элин не тряслась. Не дергалась, не хрипела, не звала. Она просто лежала. Слёзы — по вискам, по подушке. Минхо был рядом. Он не спрашивал. Не комментировал. Он просто провёл рукой по её спине. Медленно. Потом — по шее. По щеке. Его пальцы были тёплыми. Слишком тёплыми. Слишком уверенными. Он знал, что делает. — Тише, — прошептал он. — Всё хорошо. Она не реагировала. Глаза были закрыты. Лицо — неподвижное. Только губы дрожали — чуть-чуть. — Мне нужно знать, — сказал он, почти ласково. — Что тебя так пугает? Кто? Или… что? Он продолжал гладить её. Пальцами по линии скул. Точно, как раньше. Точно, как всегда. Убедительно. Уверенно. Словно она — стеклянная. Глаза дрогнули. Медленно, тяжело — открылись. И первое, что она увидела — его лицо. Слишком близко. Слишком спокойно. Она заморгала. Потом — резко отвела взгляд. Минхо всё ещё держал её щёку. Мягко, но без вариантов. Он смотрел в глаза. Внимательно. — Тебе снилось что-то плохое, да? — шепчет он. — Скажи мне, зайчонок. Я помогу. Она ничего не ответила. Только смотрела в сторону. Без страха. Но и без доверия. — Элин. Что ты видела? Молчание. Слёзы всё ещё катились. Но в них уже не было паники. Только усталость. Только глухая боль. Минхо не настаивал. Он вздохнул, чуть прижал её к себе. — Хорошо. Не хочешь — не рассказывай. Тогда просто… спи. Элин чуть отодвинулась. Не резко. Не в попытке убежать. Просто подальше. Он тут же — вернул. Один мягкий, твёрдый жест — рука на талии. И она снова рядом. Под его подбородком. Под его дыханием. — Нет-нет, — сказал он спокойно. — Не надо от меня уходить. Тебе будет хуже, когда ты одна. Он прижал губы к её лбу. Долго не отпускал. Словно выдыхал что-то в её голову. Что-то своё. Она не сопротивлялась. Просто лежала. Слёзы остановились. А он… Он просто держал. Словно не хотел отпускать. Словно знал — если сейчас не прижмёт, она уплывёт. Утро пришло резко. Резче, чем хотелось бы. Не светом, не звуками. А осознанием — он всё ещё рядом. Элин проснулась с этим чувством. Глухим, давящим, будто лежит не на подушке, а под плитой. Минхо был за её спиной. Тихий. Невозмутимый. Спал. Или делал вид. Она лежала, стараясь не дышать слишком громко. Каждое движение — как ход по минному полю. Но больше оставаться в этом положении не могла. Медленно, почти незаметно, она начала отползать. Чуть-чуть. Всего пару сантиметров. И — стоп. Его рука сомкнулась на её талии. Резко. Но не грубо. Уверенно. Как будто знал, что она попытается. — Куда? — его голос был хриплым, утренним, но спокойным. — Отпусти, — прошипела она, не оборачиваясь. — Скажи, куда. — В ванную. Пауза. Он не отпускал. Тишина между ними была как второй человек в комнате. Он молчал. Она не дышала. Потом его губы коснулись её щеки. Медленно. Как будто не поцелуй, а печать. Он отстранился и сказал почти ласково: — Иди. Я жду. Он отпустил. Элин встала. Ноги дрожали. Каждое движение отзывалось болью. Будто она снова упала с лестницы, только медленно, изнутри. Она не сказала ни слова. Не обернулась. Просто направилась в ванную. Закрыла дверь. Осталась одна. Ванная встретила тишиной и ярким светом. Слишком ярким. Он бил в глаза, как правда. Элин подошла к зеркалу. Посмотрела. И замерла. Это была не она. Из отражения смотрела девушка с пустыми глазами. Серо-синие круги под глазами. Потрескавшиеся губы. След на шее — красный, грубый. След власти. След унижения. И тени. Взгляд был полон теней. Она медленно провела пальцами по коже. Мелкие ссадины чуть запеклись. Ощущались, как ожоги. Дыхание сбилось. Это не она. Слишком мёртвая. Слишком потушенная. Слишком чужая. Она включила воду. Открыла кран до упора. Умылась, как будто могла смыть с себя всё. Но, посмотрев в зеркало снова, увидела то же лицо. То же отражение. Лишь слеза скатилась по щеке. Одна. Беззвучная. — Что ты со мной сделал… — прошептала она. Ответ внутри родился сразу. Ты позволила. Она отвернулась. Села на край ванны. Опустила голову. И просто сидела, пока вода шептала в раковине, будто тоже что-то знала. Ненависть кипела в животе. Ненависть к нему. К себе. К зеркалу. Только руки дрожали. Слишком слабыми стали, чтобы держать боль. Когда она вышла из ванной, он лежал. Как будто это обычное утро. Как будто ничего не случилось. Как будто они — не катастрофа в замедленном действии. Он смотрел в потолок, руки закинул за голову. Тишина от него исходила плотная. Слишком спокойная. Слишком уверенная. Как у человека, который всегда знал, чем всё закончится. Элин остановилась у двери. Не хотела идти ближе. Но ноги сами подвели. Она села на край кровати. Тихо. Аккуратно. Словно боялась потревожить тишину, которую сама же и ненавидела. Голова опущена. Спина согнута. Плечи дрожат — чуть, почти невидимо. Он выдохнул. Медленно. Протяжно. Как будто что-то решил. Она услышала движение. Матрас скрипнул. Он поднялся. Подошёл. Сел перед ней на корточки. Точно так же, как в подвале. Как тогда, когда она просила вытащить. Только теперь она молчала. Он был близко. Слишком. Запах его кожи. Его дыхания. Его власти. Он смотрел ей в лицо, но она не поднимала взгляда. Смотрела в пол, в свои руки, в ничто. — Где болит? — его голос был тихим. Никакой эмоции. Ни жалости. Ни вины. Ни страха. Просто вопрос. Она не ответила. Он немного наклонился ближе. Рука коснулась её колена. Легко. Осторожно. — Как сильно? Она напряглась, но не отодвинулась. Просто сжалась ещё больше. Как будто тело пыталось спрятаться внутрь себя. — Скажи, — он почти прошептал, — Чего ты хочешь? Она подняла взгляд. И в глазах была тьма. Не та, что пугала в подвале. Не та, что спала в снах. А та, что жила внутри. Та, что была осколками. Избитой гордостью. Преданной кожей. Угасшей верой. — Чтобы тебя не было, — прошептала она. Он не моргнул. Не отпрянул. Просто смотрел. — Понимаю, — сказал он спокойно. — Но я здесь. И положил ладонь ей на руку. Она не сдвинулась. Не оттолкнула. Только смотрела. Сквозь него. Внутри — только одно: Ненавижу. Ненавижу тебя за то, что ты сделал. Ненавижу за то, что делаешь вид, будто тебе не всё равно. Ненавижу за то, что ты нужен. Он всё это видел. И не отступил. — Я не отпущу тебя, — сказал он. — Но я могу сделать так, чтобы тебе стало легче. Она вздрогнула. От слов. От их смысла. От нежности, за которой пряталась клетка. — Я не хочу, чтобы мне было "легче", — прошептала она. — Я хочу, чтобы мне было без тебя. Он молчал. Долго. Потом встал. Отступил на шаг. Смотрел сверху вниз. И взгляд его был странный. Как будто он тоже что-то терял. Медленно. Необратимо. Она осталась сидеть. С опущенной головой. С тишиной внутри. Она так и сидела. На краю кровати. Тишина, как бетон, придавливала плечи. Минхо ушел — ничего не сказал. Просто выпрямился, развернулся и вышел. Воздух остался после него — тёплый, тяжёлый. Слишком живой для неё. Слишком полный чего-то, чего в ней не осталось. Прошло какое-то время. Может, минуты. Может, час. Она не знала. Она не считала. Когда он вернулся, она не повернула головы. Просто слышала шаги. Тарелка на тумбочке. Запах еды. Он стоял рядом. Несколько секунд. Потом… Потом наклонился. Его губы коснулись её макушки. Мягко. Почти по-отцовски. Почти с нежностью. Потом — шаги. Он ушёл. Дверь не закрылась до конца. А она осталась сидеть. Ровно в той же позе. Руки на коленях. Пальцы сцеплены. Голова опущена. Внутри — пусто. Не больно. Не страшно. Просто ничего. Нет ни "я", ни "здесь", ни "теперь". Только пустота и глухая, вязкая ненависть, которая больше не кусается. Она просто лежит внутри, как яд, отравляющий изнутри всё, что могло бы быть живым. Взгляд скользнул вниз. Нога. Где рана. Сбоку. Ниже бедра. Глубокий порез, который всё никак не заживал. Он был почти красивый — тонкая линия, неровные края, запёкшаяся кровь в уголках. Словно память. Словно шрам, который должен был остаться навсегда. Она дотронулась. Пальцем. Медленно. Кожа горячая. Плотная. Не её. Как будто чужое тело под рукой. Потом — надавила. Чуть сильнее. И ничего. Не было отклика. Ни боли. Ни толчка. Ни живого отражения. Она нахмурилась. Потом — резко, ногтем — подцепила край. Осторожно. Словно вскрывала что-то тайное. Что-то своё. Кровь выступила быстро. Тёплая. Почти родная. И тогда — она почувствовала. Не боль. Не страх. Не облегчение. Жизнь. Очень тонкую. Грязную. Глупую. Но свою. Она надавила сильнее. Кожа треснула чуть глубже. Словно открылась. Кровь стала стекать по пальцу. Красная. Настоящая. Честная. И в этот момент… Она чуть выдохнула. Не в отчаянии. Не в истерике. Просто — выдохнула. Как будто с этим крошечным фонтаном, с этим теплым следом по ноге, к ней вернулось хоть что-то. Не важно, что. Она не плакала. Не шевелилась. Просто смотрела, как кровь медленно капает с пальца на пол. А в голове — пусто. Но уже не так страшно. Потому что теперь она знала: Там, под всем этим мертвым — она всё ещё где-то есть. Кровь уже капала на пол. Ровные, аккуратные следы. Один. Второй. Третий. Она не считала. Просто ковыряла. Ногти вгрызались в рану, как будто пытались вытащить оттуда боль. Или себя. Ничего. Даже щемящей остроты — и той не было. Только тепло. Только липкое "живо", которое не отзывалось. И она продолжала. Тонкая кожа рвалась, слой за слоем. Медленно. Грязно. Почти молча. И она не заметила, как дверь открылась. Минхо стоял у проёма. Молчал. Смотрел. Он видел всё. Каждое её движение. Каждую каплю крови. Каждую попытку дотянуться до того, чего она уже не чувствует. Он стоял с таким выражением, как будто ненавидел. Её. Себя. Мир. Всё сразу. И только когда он заговорил, тихо, низко: — Что ты делаешь? Она дёрнулась. Резко, но не испуганно. Как зверь, пойманный на краже. Повернула голову. Медленно. И увидела его лицо. Ему это не нравилось. Не жалко. Не страшно. Не больно — именно не нравится. Он закрыл дверь за собой. Спокойно. Без звука. Подошёл. Не торопясь. Как будто не человек, а приговор. И остановился перед ней. Она не отвела взгляда. Просто смотрела. Без страха. Без вызова. Пусто. Минхо присел. На корточки. На уровне её глаз. — Ты хочешь что-то почувствовать? Он говорил ровно. Без угрозы. Без эмоций. Она не ответила. Только дышала чаще. Рука всё ещё у раны. Пальцы — в крови. Минхо опустил взгляд. На ногу. На то, что она сделала с собой. Пауза. Молчание. И потом — он просто положил ладонь на рану. Прямо. Открытой рукой. С надавливанием. Её тело вздрогнуло. Глубоко. Резко. Наконец — отклик. Она почувствовала. И в этот момент — он резко надавил сильнее. До кости. До хруста. Её глаза распахнулись. Тело дёрнулось. Сквозь зубы — короткий выдох. Боль — настоящая. Он не убрал руку. Он давил. Крепко. Уверенно. До тех пор, пока она не зажмурилась. — Вот. — сказал он тихо. — Теперь ты чувствуешь. Она вцепилась в его запястье. Резко. Сила — неожиданная. Пальцы оставляли ссадины. Но он не останавливался. Не двигался. Смотрел в её лицо. — Ты хотела настоящего? — прошептал он. — Это — оно. Она выдохнула. Почти как плач. Но без звука. — Минхо… — прошептала она. — …остановись. И он сразу отпустил. Мгновенно. Без задержки. Как будто ждал этих слов. Рука отнялась. Кровь — снова потекла свободно. Он остался сидеть рядом. Смотрел на неё. Не с жалостью. Не с гордостью. Просто — смотрел. Она дышала тяжело. Пальцы всё ещё держали его запястье. Но уже без силы. Как будто забыли, зачем схватили. — Жива? — тихо. Она кивнула. Слабо. — Хорошо, — сказал он. — Значит, ещё не всё потеряно. И встал. Медленно. Без театра. Пошёл в ванную. Вода. Аптечка. Он вернётся. Она сидела. Кровь стекала по ноге. И где-то глубоко, между болью и пустотой, что-то снова шевельнулось. Он вернулся. Молча. В руках — аптечка. Поставил её на стол. Сел рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы она чувствовала его тепло. Она смотрела. Прямо. Без страха. Без слёз. В её взгляде — что-то другое. Что-то, чего он давно ждал. Он повернулся. Видел, как она смотрит. Пальцы — в крови. Её. Свежая, тёплая. Он поднял руку. Медленно. Провёл по её шее. Нежно. От ключицы вверх. Медленно. Чувственно. К её щеке. Потом — по скуле. Она не отстранилась. Он смотрел, не моргая. Его пальцы — скользили выше. К её губам. Он коснулся их. Мягко. Она чуть приоткрыла рот. Неуверенно. Но — сама. Без приказа. Без страха. Он провёл по нижней губе. Тепло. Она не дрожала. Просто смотрела в его глаза. Ещё один шаг. Палец — медленно заходит внутрь. Касается зуба. Сливается с дыханием. Она дышит чаще. Но — не отступает. Не останавливает. Он добавил второй палец. Тихо. Словно проверяет — реальна ли она. И да. Она не сопротивляется. Наоборот. Пальцы — внутри её рта, а она смотрит на него… Почти с вызовом. Почти с ожиданием. Он улыбается. Наклоняется ближе. Почти нос к носу. Его дыхание — горячее. — Жутко мило, — шепчет он. Вот так, с моими пальцами. Прямо как нужно. Он прикусывает губу. Лёгко. Смотрит в глаза. — Скажи, — шепчет он. — Ты и правда хочешь чувствовать меня? Она не отвечает. Но он видит. В её дыхании. В том, как язык касается его пальцев. Случайно. Или нет. Он толкается ближе. Почти во всю длину тела. Коленом касается её ноги. Плечо — её плеча. Бедро — к бедру. — Зайчонок… Может, теперь ты перестанешь делать больно себе? Может, будешь делать это? Он чуть поворачивает пальцы в её рту. Она сжимает губы. Ненадолго. И снова отпускает. Он улыбается шире. Почти довольный. Почти мягкий. — Видишь, — шепчет он. — Ты умеешь слушаться. — Когда хочешь. Он медленно вытаскивает пальцы. Оставляет следы влаги на её подбородке. Смотрит. Запоминает. И тихо добавляет: — Ты можешь быть послушной. Можешь быть моей. Но только по своей воле.