Осколки его души

3 года назад Хмурые мысли неотступно преследовали Каю весь день. В голове крутилось одно: нескончаемая ссора с женой, которая винила его во всех бедах; лицемерие особняка; ледяная холодность матери. Всё это выводило из себя, накаляя и без того натянутые нервы. На календаре — 2 июля. Эта дата словно подчёркивала тяжесть его состояния, добавляя к внутреннему хаосу ещё и гнетущее предчувствие. Сколько ещё он сможет балансировать между двумя мирами? Между долгом и желанием. Между женщиной, которую любит, и женщиной, которой обязан помочь. Каждый шаг — как хождение по канату над пропастью. Кая знал, что ждёт его на 12‑м этаже многоэтажки — в той самой уютной квартире, которую он снял три года назад. С каждым месяцем оплачивать непредвиденные расходы становилось всё труднее. А лечение, похоже, не приносило облегчения Сейран: она всё больше замыкалась в себе. То забывала о том, что случилось месяц назад, то вдруг резко вспоминала — будто осколки прошлого врезались в сознание и теперь ранили без предупреждения. Психотерапия давала временные результаты: состояние Сейран ненадолго улучшалось, но потом всё возвращалось на круги своя. Кая чувствовал, что не справляется. Ему казалось, будто он упускает что‑то важное — из‑за постоянных отъездов он не мог уделять достаточно внимания её лечению. Мать иногда навещала Сейран, но каждый раз не скрывала раздражения: она не понимала, почему Кая не воспользовался шансом обойти Ферита и занять первое место. Он же просто устал — смертельно устал от двойной жизни, от груза событий, который давил на плечи, от ощущения, что всё разваливается на части. Он видел, как разрушается Ферит, но не мог помочь. Отношения с женой превратились в холодную формальность: они стали друг другу чужими. Он пытался говорить с ней, пытался быть рядом в трудные минуты, пытался навести мосты — но всё было тщетно. Ей казалось — и, честно говоря, это было правдой, — что он не Корхан. Временами Кая замечал взгляды, которыми Суна обменивалась с Абедином, и внутри вскипала злость, смешиваясь с ревностью до потери рассудка. Как же ему хотелось простого человеческого счастья — без драмы, без ревности, без бесконечного напряжения. А еще он мечтал о ребенке Раньше он мечтал о ребёнке как об инструменте, о рычаге влияния. Теперь же искренне желал, чтобы их стало трое — возможно, это изменило бы всё. Но в глубине души он понимал: иллюзии не спасут. Сначала он боялся, что семья заподозрит неладное и начнёт следить за ним. Озирался, путал следы, специально создавал ложные маршруты. Но никто не интересовался его передвижениями. Вместо облегчения пришло горькое чувство обиды: хотелось, чтобы хотя бы жена проследила за ним, устроила сцену ревности, закричала, показала, что ей не всё равно. Но чувств не было — и это ранило сильнее кинжала. Кая тяжело вздохнул, отгоняя мрачные мысли. Быстро постучал пальцами по рулю, досчитал до десяти — и медленно вышел из машины. Натянув привычную дружелюбную улыбку, он направился к дому, вдыхая влажный воздух с запахом жасмина — здесь, в этом районе, цветы росли у каждого подъезда. Но даже их сладкий аромат не мог перебить привкуса металла во рту — то ли от тревоги, то ли от нескончаемой бессонницы. Дождавшись сигнала спускового механизма, Кая вошёл внутрь. — Господин Кая, — раздался знакомый голос с мягкой хрипотцой, обволакивающий, как тёплый плед. Он обернулся через плечо: перед ним стоял консьерж. Глаза блеснули из‑под очков‑половин, губы растянулись в приветливой улыбке, обнажив ряд белых зубов. — Мистер Сименс? Рад встрече, — добродушно улыбнулся Кая. — Давно вас не видел — два месяца уже. Вас не было, — заметил консьерж. Кая лишь легонько пожал плечами: — Работа, — выдохнул он. Напряжение понемногу отпускало. В Англии всегда рождалось ощущение покоя — стоило лишь осознать, что он наконец не в особняке. Он помнил, как три года назад они стояли у этого самого подъезда — Ферит смеялся, Сейран прятала улыбку в ладонях. Тогда всё казалось возможным. Теперь же даже воздух здесь стал тяжелее, пропитанный невысказанными обвинениями. — Госпожа Сейран… Кто‑нибудь приходил? — осторожно поинтересовался Кая. — Нет, кроме вас, никто не приходит, вы же знаете, — мягко ответил консьерж. Кая облегчённо вздохнул и кивнул. Направившись к лестничному пролёту, он старался сохранять внешнее спокойствие, но сердце сжималось. Мысли путались, а горький привкус неизбежности окутывал с головы до ног. Он не знал, к чему готовиться. Обычно в день рождения Ферита Сейран была опустошена: ни истерик, ни слёз — лишь пустой взгляд и всепоглощающее чувство вины. Будто сквозь туман, он слышал собственные шаги, поднимаясь на нужный этаж. Вот он уже стоит перед дверью. Она легко отворилась, и гнетущая атмосфера квартиры окутала его целиком. Через минуту в коридор вышла Сейран. На ней была футболка Ферита. Футболка, когда‑то пахнувшая его одеколоном, теперь выглядела выцветшей, будто сама ткань пыталась стереть память о нём. Но Сейран всё равно носила её — как щит, как покаяние, как единственный способ оставаться рядом с тем, кого больше нет. В глазах стояли слёзы, щёки покраснели — видно, что она недавно плакала. Кая закатил глаза: — Опять читала жёлтую прессу? Ну да, возможно, он завёл интрижку, — вырвалось у него. И тут же он замер, осознав, что сказал лишнее. Чёрт возьми, он не выдерживает. Вся эта ситуация — с женой, с особняком, с необходимостью скрывать тайну — изматывала до предела. А постоянные ссоры с матерью лишь подливали масла в огонь. Он хотел начать мягко, аккуратно… Плечи Сейран опустились ещё ниже, она виновато закусила губу. — Послушай, — начал Кая, стараясь говорить ровно. — Жёлтой прессе нельзя доверять, ты это знаешь. Она кивнула, тихо произнесла: — Ужин на столе. Уже собираясь войти в комнату, она остановилась — его резкий оклик заставил её замереть: — Послушай. Давай поедем к нему. Мы оба знаем: если ты приедешь, всё прекратится. Сколько можно себя мучить? Давай подумаем о нём. Он чуть не признался, что Ферит связан с мафией, но вовремя остановился. Вместо этого сказал: — Он много пьёт. — Нет, — твёрдо ответила она. Вдруг она невесело усмехнулась: — Я рада, что он начал двигаться дальше. Кая удивлённо раскрыл рот: — Ты издеваешься? Это ты называешь «двигаться дальше»? Сейран, что за жертвенность? Почему ты не можешь поехать к нему? Объясни. Ты скупаешь все статьи о нём, твоя комната похожа на музей, на картинную галерею его имени. Послушай, я понимаю… — Не дави на меня, — резко оборвала она. — Не дави. Я просто уйду, если ты так хочешь. Мужчина возмущённо выдохнул: — О Аллах, — произнёс он с невесёлой усмешкой. — Если бы всё было так, как я хочу… Но нет. — Послушай, допустим, ты права. Ужасно, что именно Халис тебя продал. Но не лучше ли приехать к нему и рассказать всю правду? Она лишь обессиленно замотала головой: — Нет. Всё из‑за меня. Если бы меня не было, ничего этого не случилось бы. — Чего, Сейран? Чего ты боишься? — устало спросил Кая, опустив руки. Хватит говорить глупости! — не выдержал он. Тогда она вдруг выплеснула все эмоции, что копились внутри: грусть, печаль, непонимание, злость. — Можешь мне пообещать, что это всё не повторится? — она сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Что ситуация, не повторится? Можешь пообещать, что он не сойдёт с ума, когда узнает правду? Можешь пообещать, что я не заставлю его просто уехать и забыть обо всём? — с каждым словом её голос звучал всё выше, она была на грани отчаяния. — Пусть так! — резко воскликнул Кая. Он шагнул к ней, но замер, сжимая и разжимая пальцы. Хотел коснуться её плеча, но боялся, что она отшатнётся. Вместо этого провёл рукой по волосам, сбивая привычную укладку — единственный признак того, что и его терпение на исходе. — Но нам надо попытаться. — Я не позволю своему мужу испачкать руки в крови, — твёрдо проговорила она. Эти слова ударили его в самое сердце. Осознание, что уже поздно, заставило его замолчать. Он лишь молча смотрел, как она уходит… **** Кабинет психотерапевта располагался в тихом переулке — светлом, просторном помещении с большими окнами, занавешенными полупрозрачной тканью. Лёгкий ветерок шевелил шторы, приносил запах цветущих лип с улицы. На стенах — нейтральные акварели, на столике у дивана — чашка травяного чая, источающего тонкий аромат мелиссы. Всё здесь было продумано так, чтобы снимать напряжение, но Ферит, сидящий в глубоком кресле у окна, оставался напряжённым, словно струна. Он даже не притронулся к чаю. Взгляд его был прикован к окну: через улицу, в маленьком сквере, Сейран играла с Рики. Пёс носился по траве, пытаясь поймать воздушного змея, то и дело спотыкаясь о собственные лапы. Сейран смеялась, подтягивая нить, а Рики, запыхавшись, останавливался, вываливал язык и смотрел на неё с таким восторгом, что даже издали было видно — он счастлив. Ферит следил за каждым их движением: как Сейран наклоняется, чтобы потрепать собаку за ушами, как смеётся, когда змей резко ныряет вниз, как нежно поправляет прядь волос, упавшую на лицо. — Ферит, — мягко начал психотерапевт, доктор Экрем, — расскажите, что привело вас сюда сегодня? Ферит едва повернул голову, взгляд на мгновение скользнул по лицу доктора, но тут же вернулся к окну. — Ничего особенного, — голос звучал ровно, почти безэмоционально. — Просто решил попробовать. Доктор Экрем кивнул, не настаивая. Он привык к таким барьерам — к молчанию, к уклончивым ответам, к взглядам, устремлённым кудато за пределы кабинета. Но в этом случае всё было иначе. Не просто сопротивление — а какаято глубокая, почти осязаемая сосредоточенность на чёмто вне этой комнаты. — Вы часто наблюдаете за ними? — спросил он, не называя имён, давая собеседнику возможность самому решить, хочет ли он это обсуждать. Ферит замер. Пальцы его, лежащие на подлокотниках, слегка сжались, но он не ответил. — Это нормально — заботиться о близких, — продолжил доктор. — Но иногда забота превращается в наблюдение, а наблюдение — в фиксацию. Вы чувствуете, что не можете оторваться от этого зрелища? Наконец Ферит повернулся. В его глазах — не злость, не раздражение, а чтото более сложное: смесь тревоги, вины и отчаянного желания удержать момент. — Она смеётся, — произнёс он тихо, почти про себя. — Когда она смеётся, кажется, что всё в порядке. Что ничего не случилось. — А для вас? — осторожно уточнил доктор. — Для вас всё в порядке? Ферит снова посмотрел в окно. Сейран подняла руки, помогая змею набрать высоту. Рики, уловив движение, рванул за ним, подпрыгивая и пытаясь ухватить лапами. — Если я перестану смотреть, — сказал Ферит, и в его голосе прозвучала не детская неуверен缠ность, а твёрдая убеждённость, — я не смогу её защитить. Уже дважды её похищали. И оба раза я не был рядом. Доктор Экрем сделал мысленную пометку: гипертрофированная ответственность, травматический опыт, фиксация на роли защитника. Но за клиническими терминами стояло нечто большее — живая, болезненная привязанность, в которой любовь и чувство вины сплелись в один неразрывный узел. — Вы думаете, что ваше присутствие здесь, ваш взгляд — это то, что удерживает её в безопасности? — спросил он мягко. Ферит не ответил, но его пальцы снова сжались в кулаки. — Ферит, — доктор чуть наклонился вперёд, — вы не можете быть рядом с ней каждую секунду. И даже если бы могли — это не гарантирует безопасности. Настоящая защита — это не постоянное наблюдение, а способность быть опорой, когда она действительно нуждается в вас. На мгновение в глазах Ферита вспыхнуло чтото похожее на протест, но тут же погасло. Он снова смотрел в окно — Сейран и Рики теперь сидели на траве. Пёс, устав от погони, положил морду на колени Сейран, а она, улыбаясь, перебирала его шерсть. — Я просто хочу, чтобы она была счастлива, — прошептал он. — И в безопасности. Даже если без меня. Доктор Экрем молча наблюдал за ним. Он понимал: перед ним не просто пациент, а человек, который уже давно ведёт внутренний диалог с самим собой — диалог, в котором нет победителей, только усталость и страх. Страх не успеть, не защитить, не предотвратить. — Но вы не верите, что можете быть частью её счастья, — произнёс доктор тихо. — Вы считаете, что ваша роль — быть невидимым стражем, а не тем, кто разделяет её радость. Ферит закрыл глаза. На секунду показалось, что он сейчас встанет и уйдёт. Но он остался. — Если я подойду, — сказал он, не глядя на доктора, — она расслабится. Забудет об осторожности. А я не могу допустить, чтобы она снова оказалась в опасности. Я должен видеть, должен знать, что с ней всё в порядке. В этот момент змей, словно услышав его слова, резко накренился и рухнул в траву. Рики вскочил, подбежал к нему, обнюхал, затем обернулся на Сейран с таким видом, будто спрашивал: «А дальше что?» Она рассмеялась, поднимая змея. Потом медленно подняла голову, посмотрела прямо на окно кабинета — и на лице её появилась лёгкая, тёплая улыбка. Она знала, что он там. Она ждала его. Ферит вздрогнул. Доктор Экрем заметил эту перемену. — Она видит вас, — мягко сказал он. Ферит медленно поднял руку, будто пытаясь коснуться стекла. На секунду его пальцы замерли в сантиметре от поверхности. За окном Сейран продолжала улыбаться .Рики, заметив, что внимание хозяйки отвлечено, тут же воспользовался моментом — схватил змея за хвост и с торжествующим видом потащил в траву. Сейран снова рассмеялась, пытаясь отобрать игрушку у пса. — Она приехала со мной, — прошептал Ферит. — Может быть, — осторожно продолжил доктор, —это знак того, что она доверяет вам, и беспокоиться о вас Ферит долго молчал, глядя на то, как Сейран пытается отнять змея у Рики, как солнце играет в её волосах, как она время от времени бросает взгляд в сторону окна — взгляд, полный тепла и ожидания. А потом он медленно, почти незаметно, кивнул. И в этом кивке было больше, чем согласие. В нём было начало пути. Сейран нервничала. Красный костюм, казалось, стал продолжением её кожи, буквально прилипая к телу. Она нервно кусала губы, перекидываясь взглядами с таким же взволнованным Атешем. Девушка помнила об их уговоре и понимала: если что-то пойдёт не так, ссоры с Феритом не избежать. Ссоры, которая в любом случае случится, ведь она собиралась признаться. В зале царила напряжённая атмосфера. Мягкое освещение создавало причудливые тени на стенах, а приглушённая музыка только усиливала её тревогу. Чувство вины томилось в её сердце, заставляя его болезненно сжиматься. Она без зазрения совести пользовалась доверием мужа, постоянно лгала. Привычка врать появилась недавно, как только вернулись воспоминания об отце. Словно старый триггер, который формировал её характер, снова дал о себе знать — колючий, неприятный, заставляющий болезненно морщиться каждый раз при мысли об этом. Сейран не хотела врать Фериту, но понимала — он бы её не пустил. А ей необходимо было разобраться, понять, как так вышло. Если раньше она не чувствовала к сестре ровным счётом ничего, поскольку воспоминания о ней не тревожили подсознание, то теперь с каждым днём ситуация менялась. Каждый новый день приносил новые воспоминания о детстве, о времени, проведённом вместе. О том, как они обе боялись отца и находили утешение друг в друге. Как обнимали друг друга в шкафу, пытаясь укрыться от душераздирающей тревоги. Суна была для Сейран единственным тёплым человеком, которого она помнила, единственным, на кого могла опереться в том кошмаре. Мать не вызывала доверия — она сама была как ребёнок, которого нужно было защищать и оберегать. Именно поэтому Сейран искренне хотела разобраться в ситуации. Она всё ещё была обижена на Суну из _за Ферита, считая это предательством. Старшая сестра была беременна и, по сути, не обладала такой поддержкой, как сама Сейран. Это заставляло её сердце тревожно сжиматься. Да, возможно, Ферит не сразу принял ребёнка. Даже сейчас процесс принятия затягивался, поскольку парень боялся потерять Сейран. И она это прекрасно понимала. Возможно, если бы не терапия, она злилась бы на него больше. Но, несмотря на всю злость и обиду, которую таил Ферит, когда понял, что ситуацию не изменить, он решил сменить тактику, направив все усилия на защиту — не только её, но и ребёнка. Постепенно его сердце смягчалось. Это происходило медленно, шаг за шагом, словно танец, в котором редко, но всё же проглядывали реальные чувства Ферита к ребёнку, заставляя сердце Сейран болезненно сжиматься. Даже отец, по сути, был на её стороне. Она понимала: если что-то случится, можно поехать к нему, или к Кая, или вообще вернуться в Лондон. Но с Суной всё было иначе. У той, казалось, не было других вариантов, других выходов. А ведь она была беременна. Отец за те дни, когда Сейран гостила у него, ни разу не заговорил о Суне, будто стыдясь её, будто она сделала что-то не так. Всё это давило на Сейран, изводило непониманием ситуации, вгоняло в ступор. Она не знала, как реагировать, чувствовала необходимость разобраться, поговорить хотя бы в последний раз, прежде чем оставить эту ситуацию и сосредоточиться на своём малыше и своей семье. Она то и дело косилась на Атеша , который, казалось хотел её успокоить. Они договорились: если что-то пойдёт не так, действовать незамедлительно. Пряный запах корицы, смешанный с ароматом шоколада, вызывал лишь тошноту. Казалось, эта тошнота уже стала настолько привычной для Сейран, что девушка её даже не замечала. Голова кружилась, в висках отражалась лёгкая боль. Сейран поморщилась, глубоко выдохнув. Она произнесла одними губами: «Тебе нельзя нервничать. Думай о ребёнке». Эту фразу она повторяла каждый день по десять раз — часть её аутотренинга. Врач строго-настрого запретил ей нервничать. Но разве её жизнь была хоть день спокойной после возвращения? Тогда они с профессором Джейн разработали метод самонастройки организма. Сейран должна была сама себя настраивать, контролировать свои эмоции и состояние, чтобы защитить себя и малыша. Сейран пыталась успокоить себя, убеждая не поддаваться эмоциям. Она привыкла разговаривать с собой, записывать чувства в дневник, обдумывать и анализировать их, но не выплёскивать наружу — сейчас это было опасно. Дверь кафе распахнулась, и в помещение вальяжно вошла Суна. Она придерживала живот, словно демонстрируя всем своё положение. Рядом с ней шествовали два охранника, а у входа остановился чёрный джип. В её походке и наряде сквозило превосходство, но в глазах читалось беспокойство — не вина, а растерянность. Интерьер кафе словно замер в ожидании конфликта: приглушённый свет, полированный стол между сёстрами, на котором дрожали блики от хрустальных бокалов, тяжёлые шторы, приглушающие звуки улицы, и едва уловимый аромат кофе, который сейчас казался слишком резким для напряжённой атмосферы. Волосы собраны в высокий хвост, глаза ярко подведены стрелками. Браслеты на руках позвякивали, создавая звук, будто Суна была в кольчуге. Во всей её позе читалась воинственность, но глаза выдавали тень неуверенности. — Ты хотела меня видеть? — голос Суны должен был звучать твёрдо, но дрогнул на последнем слове. Она слегка прокашлялась. Сейран мысленно отметила эту слабость в голосе сестры, но внешне осталась невозмутимой, лишь лёгкая морщинка появилась между бровями. Брови Сейран удивлённо взлетели вверх. В её выражении промелькнуло что-то похожее на мимику Ферита, заставив Суну поморщиться. Сейран начала говорить тихо, но твёрдо, несмотря на внутреннюю дрожь: — Ты думаешь, у меня нет на это права? Ты пыталась меня похитить. Суна хотела что-то сказать, но Сейран подняла руку: — Послушай меня. Если со мной сейчас что-то случится, я тут же позвоню в полицию. Ты отправишься в тюрьму, несмотря на беременность. Последние слова повергли Суну в шок — непонимание, непринятие и боль отразились на её лице. Её руки непроизвольно сжались на сумке, а дыхание стало прерывистым. — Я твоя сестра! — воскликнула она, но затихла, заметив приближающегося официанта с меню. Нервно закусив губу, брюнетка дождалась, пока он уйдёт, и продолжила: — Ты не можешь этого отрицать. Всё потому, что ты потеряла память, потому что не помнишь меня, да? Сейран рассмеялась, выпуская напряжение, но смех получился неестественным, натянутым: — Знаешь, в каком-то смысле ты права. Когда я тебя увидела, я ничего не почувствовала. Она прокашлялась, пытаясь проглотить ком в горле: — С Феритом я сразу почувствовала что-то. Наверное, поэтому и упала в обморок. А с тобой — пустота. Слова отозвались болью в груди Суны. Было видно, как она борется с эмоциями, как пальцы нервно сжимают ткань платья. Но она продолжала: — Я пыталась найти тебя в воспоминаниях, которых не было. Пыталась понять, пыталась подружиться. Но ты вела себя странно, не как сестра, которая рада, что меня нашли. А потом пришли воспоминания — одно за другим, яркие, наполненные эмоциями и страхом. Первое было о том, как мы прятались от отца в шкафу. Ком в горле Сейро становился всё тяжелее, но она приказала себе держаться, хотя руки предательски дрожали. — Знаешь, что удивительно? В них не было ненависти, ни капли. Я помню только чувство привязанности, теплоты и любви, возможно, вину за то, что ты страдала из-за меня. Но я тебя не ненавидела. Тогда почему? Почему ты ведёшь себя так? Ты была единственным человеком, к которому я тянулась в том аду, где мы обе выживали. Резкий смех Суны прервал её рассказ. Смех полоный горечи и разочарования: — В этом вся ты. Ты делаешь, что хочешь, разрушая жизни тех, кто рядом. Сейран задохнулась от этих слов, непонимающе глядя на сестру. Её руки непроизвольно сжались в кулаки, но она заставила себя расслабиться, хотя внутри всё кипело от обиды и непонимания. — Ты разрушила мою судьбу, буквально украла её. А потом вернулась через пять лет, будто ничего не было, и разрушила мой второй брак. Так было всегда. Ты просила меня помогать тебе с Акыном, не говорить Фериту правду. А сама рассказала ему, стоило лишь немного надавить на тебя, выставив меня дурой. Ты просила приглядывать за ним, а потом исчезла. А потом вернулась, и об этом позоре узнали все — из-за тебя… «Нет, сегодня точно не удастся не нервничать», — подумала Сейран, опасливо наблюдая за сестрой. Её взгляд скользил по напряжённому лицу Суны, а пальцы нервно сжимали край стола. Сейран устало потёрла лоб, чувствуя, как пульсирует вена на виске, и сквозь натянутую улыбку произнесла: — То есть это я виновата? В том, что парень в меня влюбился с первого взгляда? И выбрал меня? Это я виновата в том, что так уж получилось — я в него влюбилась, потому что просто другого выхода не было? Потому что нас заперли в одной комнате? И так уж вышло, прости уж, что мы стали дороги друг другу, как муж и жена. Ты хочешь мою судьбу? Забирай. Только забирай всё сполна: похищение, дважды попытку отравления и попытку похищения собственной сестрой не забудь! Она резко подняла и опустила руки, чувствуя, как внутри закипает ярость: — Ты наивно полагаешь, что вы бы влюбились друг в друга? Ты в этом уверена? — её вопрос сочился язвительным сомнением. — Знаешь, ты меня обвиняешь в своих проблемах с мужчинами. Ну давай разберёмся. Сейран выставила вперёд ладонь, загибая пальцы. В её глазах блеснуло презрение, но голос оставался пугающе спокойным: — Мне часто снится один человек, Сафетт. - Лицо Суны побледнело, по губам прошлась дрожь - И знаешь, что самое забавное? Каждую ночь он признаётся тебе в любви. И я не помню всего, но, скорее всего, он меня спас тогда именно потому, что любил тебя. Сейран загнула первый палец, наблюдая, как сестра нервно сжимает салфетку: — Кая. Этот мужчина буквально несколько месяцев назад признавался мне в том, что всё ещё тебя любит и только поэтому не хочет тебя отпускать. Буквально больше полугода назад. Сейро на мгновение остановилась, чувствуя, как адреналин пульсирует в венах: — Но знаешь что, Суна? Твои проблемы с мужчинами — это результат твоего собственного поведения. Ты сама не умеешь строить с ними здоровые отношения, постоянно манипулируешь и играешь их чувствами. Суна побледнела ещё больше, но промолчала, лишь Сжав челюсти. — Но ты обвиняешь меня. Где моя вина, Суна? Где она, скажи мне? — продолжила Сейран, чувствуя, как голос теряет силу . Подбородок Суны начал предательски дрожать, и она гневно произнесла, наклонившись через стол: — Я тебе всегда помогала, и это мне мешало. Я помогала тебе с Феритом, хотя мои собственные отношения трещали по швам. Неожиданно взгляд Сейран смягчился, но в глазах читалась боль: — Я признаю, что виновата в том, что втянула тебя в наши отношения с Феритом. Я признаю, что виновата в том, что не могла разобраться с ними сама и шла к тебе за помощью. И, возможно, мои просьбы спутали тебя. Но я не помню, чтобы я просила спать с моим мужем. И хоть у меня нет всех воспоминаний, я уверена, что я тебя об этом не просила. Да, возможно, с моей стороны было опрометчиво попросить присмотреть за ним. Но я уж точно не имела в виду это, Суна. Я не знаю, что ты там придумала по поводу своей судьбы, которая, как ты говоришь, предначертана тебе свыше, — на этих словах она показала кавычки пальцами, наблюдая, как Суна нервно теребит браслет. — Но судьбу вершит сам человек. И сам человек отвечает за свои поступки. В этот момент в кафе стало настолько тихо, что было слышно, как тикают часы на стене. — Почему же ты тогда замужем, Сейран? — спросила Суна с лёгкой ухмылкой, но в её глазах читался страх. — Ты никогда не хотела быть замужем. Ты раздражалась, даже когда Юсуф тебя спрашивал об этом. Сейран устало выдохнула, чувствуя, как последние силы покидают её: — Потому что я люблю своего мужа. Именно поэтому я замужем. И, возможно, изначально это было не так, но смею предположить — лишь предположить, потому что, как ты помнишь, у меня проблемы с памятью — что он мне понравился почти сразу. Она медленно поднялась, чувствуя, как земля уходит из-под ног: - Послушай меня: если ты ещё раз попытаешься меня похитить или рассорить меня с моим мужем, или, я не знаю, поверишь в себя и изобретёшь какой-то план, — голос Сейран дрожал от сдерживаемого гнева, — я не буду больше стоять в стороне. Она сделала паузу, глядя прямо в глаза Суне, чьи зрачки расширились от страха и осознания. — Очнись, пожалуйста. Ты беременна, и значит, ты несёшь ответственность не только за себя, но и за ребёнка. А пока ты обвиняешь всех вокруг в своих бедах, ты не сможешь быть ему защитой. Сейран почувствовала, как внутри неё что-то надломилось. Больше не было сил держать эту маску спокойствия. Резко встав из-за стола, она развернулась и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Её шаги эхом отдавались в полупустом зале кафе. Атеш, всё это время стоявший у входа и нервно переступавший с ноги на ногу, мгновенно оживился. Опасливо озираясь по сторонам, словно за ними могли следить невидимые враги, он торопливо засеменил вслед за Сейран, стараясь не отставать и быть готовым в любой момент прийти на помощь. Дверь кафе закрылась за ними с тихим щелчком, оставив Суну одну в помещении, где ещё витали невысказанные слова и невыплаканные слёзы. **** В зеркало дальнего вида скользнул отражённый свет солнца . Сейран нервно поправила прядь волос, не отрывая взгляда от дороги. Атеш, сидящий за рулём, бросил на неё короткий взгляд, но тут же снова сосредоточился на повороте. Его пальцы ритмично постукивали по рулю — едва заметный признак внутреннего напряжения. — Господин Ферит знает, что вы были не у врача. Он звонил мне в кафе. Он очень зол, — тихо произнёс Атеш. Сейран лишь закатила глаза и сконфуженно выдохнула: — Что ж… Даже сегодня не получится быть честной. А я ведь честно пыталась. — И, кажется, с завтрашнего дня я отстранён, — всё так же тихо продолжил он. Чувство вины окатило её сердце ледяной волной, заставило ещё беспокойнее вздохнуть. — Этого следовало ожидать, — произнесла она невесело. — Слава богу, вы хотя бы соглашением защищены. Задумчивый стук Сейран по стеклу продолжался — раз, другой, третий. Она невольно засмотрелась на свои пальцы: тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями, они выдавали в ней человека, привыкшего держать эмоции под контролем. Но сейчас этот ритм — лёгкое постукивание по прохладной поверхности — помогал ей хоть немного собраться. Прохлада стекла под её ладонью была приятной, обволакивающей, убаюкивающей. — Как ты думаешь, он сильно будет злиться? — спросила она, сама уже зная ответ. — Хотя… Я знаю: он будет в бешенстве. После похода к психиатру Ферит до сих пор был не в себе. Сейран резко замолчала, будто вспомнив, что находится в машине не одна. Понурый взгляд мужа, вышедшего из кабинета психиатра, до сих пор хранился в её памяти, заставляя задыхаться от беспокойства. Признаться честно, ей было ужасно любопытно. Она хотела узнать все подробности его сеанса — что говорил врач, какие выводы сделал, какие задания дал. Но она, как никто другой, знала, насколько важно сохранять личное пространство после терапии. Нельзя давить. Нельзя торопить. Нужно ждать. Живот слегка свело от беспокойства, и она машинально положила на него ладонь. — Тише, тише, малыш, — прошептала она почти беззвучно. — Всё будет хорошо. Сознательно она понимала: ребёнок, возможно, её не слышит. Но иногда самые сложные моменты успокаивали и его, и её. Скорее даже её. Каждый раз она напоминала себе: она в этой ситуации не одна. Она должна заботиться не только о себе — но и о маленькой частичке жизни, растущей внутри неё. В зеркале заднего вида мелькнул свет фар. Сейран вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. — Мы справимся, — сказала она больше себе, чем собеседнику. — Мы должны. Атеш молча кивнул, не отрывая взгляда от дороги. . **** Кабинет мужа встретил её напряжённой тишиной. Солнце било в окно, но его луч дробился о жалюзи, оставляя на полу рваные полосы света и тени. Ферит стоял в тёмной части комнаты, а Сейран — на границе света, будто сама не решалась шагнуть дальше. Она тихо переступила порог, но Ферит не обернулся — он стоял у стены, развёрнутый к ней спиной, словно не желал даже видеть. На столе лежал недочитанный договор: страницы загнулись, будто их резко бросили. Рядом — чашка остывшего кофе. Сейран заметила, что он даже не притронулся к нему. «Как и ко мне», — мелькнуло у неё, но она тут же отогнала мысль. — Знаешь… — начал он, и от холода в его голосе она вздрогнула. — Ты просишь меня доверять тебе, но постоянно врёшь. Я просил тебя лишь об одном, Сейран. Лишь об одном: не видеться с сестрой. Он резко развернулся и встал на ноги. Каждая клеточка его тела дрожала от напряжения, жилы на шее напряглись, кулаки были плотно сжаты. — Нет, ты не понимаешь? Ты меня никогда не слушаешь, ведь так? — его голос набирал силу, но оставался ледяным. Сейран опасливо попятилась назад, виновато опустив глаза. — Ферит, — её голос дрожал, — я хотела сказать честно… Я хотела сама разобраться. Он медленно двинулся к ней, выделяя каждое слово: — Ты захотела оставить ребёнка, не сильно думая о моих чувствах. Пусть так. Вы сговорились с моей семьёй за моей спиной. И ты, даже не думая о своей безопасности, дала то интервью? Она произнесла одними губами, почти беззвучно: — Я знаю, что она тебе помогла… Твой бизнес… С каждым его шагом он становился всё ближе. Он был настолько зол, что уже не выбирал слов: — Плевать мне на этот бизнес! Мне плевать на всё! Я его создал для тебя. А ты… Ты не хочешь заниматься им. — Мне не нравится эта формулировка, — вяло произнесла она, пытаясь сохранить хоть каплю самообладания. Внезапно он шагнул вплотную, схватил её за руку и резко притянул к себе: — Как долго ты будешь мне не доверять? Дрожь прокатилась по её телу, но где то внутри вдруг вспыхнули силы. Не шелохнувшись, глядя ему прямо в глаза, она произнесла: — Я тебе доверяю. Но я тебя боюсь. Слова вырвались против воли, ударили обоих, словно пощёчина. Воздух будто сгустился, лишив их дыхания. Только сейчас, осознав, что именно сказала, она встретилась с океаном боли в глазах мужа. В этом взгляде — не гнев, а глубокая, щемящая рана. Он замер, пальцы разжались, выпуская её руку.