Прошу, не смотри

Они вышли ещё до рассвета, оставив тихий уютный Тигнари домик позади. Постепенно тропический лес отступал, и всё чаще стали появляться развилки, ведущие к небольшим поселениям. Встречались странствующие торговцы, искатели приключений и студенты, судя по нашивкам из Амурты. Негласно было принято одно— не обсуждать ни то, что между ними произошло, ни то, что должно произойти. В кармане Томы был конверт,скреплённый сургучной печатью. Хотелось открыть его, но это было бы подло по отношению к Тигнари. Так или иначе, он позволил им переночевать, завернул в дорогу ещё тёплые масляные лепёшки и обращался с Томой почти не как с преступником. — Думаешь, он действительно не выставил меня головорезом? — выдохнул Тома, концентрируясь на том, чтобы не споткнуться об очередной корень. — Не думаю. Бессмысленно переживать сейчас, — Аято покачивался на спине яка, седло норовило сползти. В голове зазвучал строгий голос Тигнари: «Это просьба от меня лично. Я пишу своему старому знакомому в матрах и прошу его рассматривать это дело по возможности мягко, учитывая все обстоятельства. Но для этого вы должны явиться и сотрудничать. Если вы проигнорируете это, следующее обращение будет официальным, и тогда никто не станет разбираться в нюансах». — И всё же, что мне за это будет? — За убийство? Хах. — Аято приложил палец к губам. — Ничего. Тома сверкнул глазами и продолжил:— Ну, раз он мне его отдал в руки, значит, доверял. Наверное, это значит, что всё обойдётся… — Вот ты и заговорил как думающий человек. — У меня был хороший учитель, — фыркнул Тома оскорблённо. «Как прелесть. Теперь играешь в самостоятельного», — с нежностью подумал Аято. Аято спешился ещё на подъезде, щедро оставив несколько монет моры подростку, что лениво, закинув ногу на ногу, лежал на стогу сена, пока яки, оставленные на его попечение, опустив морды, щипали траву. Город встретил их буйством красок и неожиданной толпой зевак. Цветов было больше, чем в самом лесу. Торговые ряды, дома и люди — все были покрыты венками и лентами. Посреди всего этого великолепия возвышалась Академия, и лишь она не была украшена. — По какому случаю торжество? — Тома склонился к малышке, выводившей куском известняка по брусчатке. — А! Ой… ну! Сабзерус! Он потрепал её по голове,отчего девочка звонко захихикала. Тома вскинул голову: — Слышал? Всё для тебя. — Да, какая удача, — Аято пригладил рубашку. В последний раз, когда он её надевал, она не висела словно мешок. — Сначала к матрам, — угрюмо сказал Тома. Подставив локоть Аято, они двинулись наугад вверх по улице. Конечно, Тигнари дал точное описание: штаб-квартира на первом этаже Академии. Но кто сказал, что путь должен быть прямым? Против воли они задерживали взгляд на всём ярком, живом. Танцовщица завлекающе двигала бёдрами, и маленькие монетки на набедренной повязке позвякивали в такт барабана. Проходя мимо, Аято ощутимо толкнул Тому в бок. — Всё, всё, не смотрю, — на лице Томы появилась глуповатая улыбка. — Нет, смотри, но на меня. Положа руку на сердце, Тома не знал, кто из двоих больший ревнивец. — Только вы, мой господин. …и правила этой игры он тоже хорошо знал. Беззаботное настроение было омрачено их конечным пунктом. Что ж, как и сказал Аято — подумаем об этом позже. — Я утомлён и голоден, а лекарства нельзя принимать на пустой желудок. — Да? И как я сразу не догадался! — с показным беспокойством Тома потянул Аято к скамейке, подальше от толпы, угрожавшей сбить их с ног. Пока Тома тянулся к фляге, Аято ловким движением вытащил из его кармана письмо, словно вор. Тома дёрнулся, почувствовав руку, но Аято успел поднять письмо над головой, словно дразнил ребенка. — Не хочешь узнать, что там наш лесной друг написал? — с лёгкой насмешкой в голосе спросил он. — Верни! — Тома попытался достать, но Аято ловко увернулся. Он игриво повертел конверт в пальцах: — Давай заключим пари. Если угадаю, с какой фразы оно начинается, я его уничтожу. Итак… «По долгу службы я вынужден сообщить…» Он быстро вскрыл ногтём конверт, пробежал глазами первую строку и самодовольно улыбнулся. — Бинго. — И, не читая дальше, со спокойным видом разорвал письмо и выбросил обрывки. — Ты сумасшедший, — прошептал Тома, глядя на него со смесью ужаса и восхищения. — А если узнает? —И как? Мы единственные свидетели. Ты — иностранец, я тоже. Это был небольшой… инцидент, который уже исчерпан. Тома упёр локти в колени и посмотрел исподлобья: — Если вам интересно, я бы поступил бы так же: я про вашу защиту … Но мне противно. От себя. От того, как мы поступили с Тигнари. Разве доверие ничего не стоит? Триумф в душе Аято сменился усталостью. — Не тогда, когда речь идёт обо мне, — он сделал паузу. — И о тебе. — Не боитесь последствий? —Их, скорее всего, не будет. — Голос Аято звучал устало, но в нём слышались старые, привычные нотки. — Тигнари не глуп. Он знает, что я буду свидетельствовать против него. Моё слово как умирающего аристократа против слова лесного стража, который пренебрёг процедурой… Это грязный скандал, в который ему нет смысла лезть. — он сделал паузу, глядя в пустоту. — Но даже если… даже если я ошибаюсь, то до последствий я всё равно не доживу. А это значит, что этот шанс — единственный, что у нас есть сейчас. Воздух между ними сгустился, стал тягучим и горьким. Тома молча поднялся, сунул флягу обратно в сумку и протянул руку, чтобы помочь Аято подняться. Его пальцы были холодными. — Идём, — коротко бросил Тома, избегая смотреть ему в глаза. — Найдём, где поесть. Они двинулись дальше, и праздник вокруг внезапно стал казаться фальшивым, натянутым. Смех зевак резал слух, а яркие краски выцвели. Тома шёл чуть впереди, прокладывая путь. Он нашёл небольшой, почти пустой шатёр, где продавали лепёшки с чечевичной начинкой и сладкий пряный чай. Усадив Аято за столик в углу, заказал еду и принялся молча наблюдать, как продавец ловко заворачивает их заказ. «не доживу» «не доживу» «не доживу» Слова отдавались в висках монотонным, неумолимым стуком. Не страх смерти, а та безнаказанность, что за ней следовала, была самой пугающей. Если для Аято больше не существовало последствий, то что удерживало его от любого, самого чудовищного поступка? И что удерживало самого Тому? — Ешь, — Тома поставил перед Аято тарелку и кружку с чаем. — И принимай лекарства. Аято покорно взял лепёшку.Его пальцы слегка дрожали. —Ты злишься, — констатировал он, не глядя на Тому. —Нет. —Врёшь. —Да? — Тома горько усмехнулся. — А какая разница? Ты же всё равно сделаешь по-своему. Он отломил кусок своей лепёшки, но есть не хотелось. — Я не хочу, чтобы тебя депортировали, — тихо, но чётко произнёс Аято. — Мне нужен ты рядом до конца. Тома закрыл глаза. — Я знаю, — наконец выдохнул он. — Я знаю, что нужен. И я знаю, что мы сделали. И я останусь с тобой. Просто… не проси меня радоваться этому. Он открыл глаза и встретился взглядом с Аято. В тех синих, слишком ярких глазах читалось не раскаяние, а усталое понимание. — Хорошо, — просто сказал Аято. — Не буду. Он допил чай и отодвинул кружку: — Раз мы тут, идём. Попытаемся насладиться праздником. Томе остро захотелось его встряхнуть. Аято раздражал своими капризами. «не доживу» Пусть тогда насладится, повеселится от души, раз ему так легче. Молча они двинулись дальше изучать город. …Тома с горьким разочарованием ловил себя на том, как легко яркие краски и музыка отвлекают его. Вечерело, и праздник только набирал обороты. Войдя в небольшой крытый павильон, они остановились по правую сторону от невысокой сцены. Все стихло. Плывя, словно рассекая невидимые волны, перед зрителями явилась дева, облачённая в голубой шёлк. Струясь по гибкому, стройному телу, он тоже танцевал. Взмах рукой — и её окутала искрящаяся вода. Подняв изящную ножку, девушка закружилась. Аято крепче схватил Тому за руку и наклонился к его уху: — Отдаёт почести Малой Властительнице. — Тебе нравится? — шепнул на ухо Тома, наклоняясь так близко, что его пряди защекотали щеку Аято. Вода, послушная движениям танцовщицы, то обвивалась вокруг неё прозрачными лентами, то рассыпалась на миллион сверкающих капель, словно дождь в лучах заходящего солнца. Аято не отвечал сразу. Его пальцы всё ещё сжимали запястье Томы. — Она напоминает мне Аяку, — наконец прошептал он так тихо, что слова едва долетели сквозь музыку. Аято так редко говорил о сестре, и никогда — таким тоном. — Она прекрасна, — тихо сказал Тома, глядя уже не на танцовщицу, а на профиль Аято, освещённый мерцающими огнями. — Но Аяка танцует лучше. Уголок губ Аято дрогнул в улыбке. Он наклонился ближе, и его дыхание, пахнущее чаем, снова коснулось уха Томы. — Определённо. Танцовщица замерла на цыпочках, руки, обвитые водой, взметнулись к небу, а затем она плавно опустилась в глубокий поклон. Вода рухнула на сцену и испарилась в облаке сверкающей дымки. Зал взорвался аплодисментами. Он отпустил руку Томы. — Пойдём, — сказал Аято, и его голос снова стал ровным, лишённым прежних эмоций. — Мы нашли то, за чем пришли. Теперь можно позаботиться о гостинице. Он сделал шаг, но споткнулся о неровность мостовой. Тома мгновенно подхватил его, обхватив за талию. Аято на мгновение прильнул к нему всем телом, и Тома снова почувствовал, насколько тот легок. — Осторожнее, — пробормотал Тома, сердце его бешено заколотилось — то ли от испуга, то ли от этой внезапной близости. — Веди, — коротко бросил Аято, проводя кончиками пальцев по спине Томы. По коже побежали мурашки, и, не скрываясь, Тома продолжил вести его за талию. — Не отпустишь? — на лице Аято появилась почти лисья ухмылка. — Мне отпустить? — прошептал Тома, хоть этого и не требовалось. Было так шумно, что даже если бы они кричали — никто бы не услышал. — Большой мальчик и можешь решить сам, — голос Аято был соблазнительно тих. — Мой глупый, верный Тома. Эти слова обожгли сильнее. В них была та самая ядовитая нежность, против которой у Томы не было иммунитета. — Решил, — сквозь зубы выдохнул Тома и притянул Аято ещё ближе, почти прижимая к себе. Он повёл его сквозь толпу, уже не просто поддерживая, а почти неся. Ликующие крики, музыка, смех — всё это превратилось в оглушительный гул. Аято не сопротивлялся. Он, казалось, обмяк. Его рука легла поверх руки Томы на своём поясе, пальцы вцепились в его запястье с такой силой, что кости заныли. Они свернули в чуть более тёмный и тихий переулок. Здесь было лишь несколько пьяных студентов, распевающих что-то неразборчивое. — Гостиница, — сказал Тома, и его голос прозвучал хрипло. — Сейчас найдём. — Неважно, — прошептал Аято, прижимаясь лбом к его плечу. — Просто быстрее. Тома сглотнул ком в горле. Они обошли несколько постоялых дворов, но те были переполнены из-за праздника. Прошло не меньше получаса, пока не нашёлся не самый приличный постоялый двор на окраине. Внутри пахло ладаном и пылью. За стойкой дремал худой мужчина с лицом, испещрённым морщинами. Он лениво поднял взгляд. — Номер на ночь, — бросил Тома, стараясь говорить твердо. Мужчина что-то пробормотал,протягивая ключ на деревянной бирке. — Верхний этаж. Последняя дверь. Они поднялись по скрипучей лестнице, и с каждым шагом напряжение в Томе нарастало. Оно было густым, липким, как смола. Вставив ключ в замок, Тома толкнул дверь. Комната была крошечной: одно окно, занавешенное потертой тканью, узкая кровать и умывальник в углу. Воздух был спёртым и холодным. Тома втолкнул Аято внутрь, запер дверь на засов и прислонился к ней спиной, переводя дух. Они стояли друг напротив друга в полумраке, освещённые лишь полоской света из-под двери. Грудь Томы вздымалась. Аято медленно выпрямился. Его усталость, казалось, куда-то испарилась, уступив место чему-то острому, хищному. Он сбросил с плеч лёгкий плащ, и тот с шелестом упал на пол. — Ну? — тихо спросил Аято. Его глаза в темноте казались бездонными. — Что ты решил? Вся ярость, вся горечь, вся боль и страх этого дня вырвались наружу. Он рванулся вперёд, сгрёб Аято за плечи и прижал его к стене. — Решил, что ты — чудовище! — прошипел он, впиваясь в его губы поцелуем, который был больше похож на укус. — Эгоистичное, жестокое чудовище! Аято не оттолкнул его. Наоборот, он ответил с той же яростной силой, впиваясь пальцами в его волосы, царапая кожу. — И ты такой же! — выдохнул Аято, когда Тома оторвался, чтобы перевести дыхание. Его губы были распухшими. — Я тебя ненавижу, — простонал Тома, прижимаясь губами к бьющейся жилке на шее. — Знаю, — Аято запрокинул голову, обнажая горло, и его голос дрогнул от смеха. — Знаю. Так и должно быть. Тома отпрянул, смотря на искажённое злым удовлетворением лицо Аято: — Вам нужен сон. Мне нужен. Повисло неприятное молчание, нарушаемое только тяжёлым дыханием Томы. Аято сделал шаг от стены: — Не вовремя заработала твоя голова. Тома сел на кровать, та жалобно скрипнула под его весом: — Из меня легко вить верёвки, я знаю. Обмануть меня легко и вывести на эмоции тоже, но… не сейчас, пойми. Аято замер, его выражение лица медленно сползло, сменившись усталой пустотой. Он повернулся и подошёл к умывальнику, спиной к Томе. Кинул быстрый взгляд на зеркало и заправил выбившиеся пряди за уши. — Я понял, — его голос прозвучал приглушённо и ровно. — Ты прав, я устал. Мы оба устали. Он набрал в ладони воды из глиняного кувшина и умыл лицо. Вода смыла каплю крови с его губы, но не смыла тяжесть, висевшую в воздухе. Он не вытирался, стоял, глядя на свои мокрые руки. Тома смотрел на его спину, на выступающие позвонки под тонкой тканью рубашки. Гнев уходил, оставляя после себя лишь выжженную пустыню стыда и усталости. — Ложись, Аято, — тихо сказал Тома. — Я посижу тут. — Не надо. Эта кровать выдержит нас двоих, — Аято не оборачивался. Он скинул туфли и, не раздеваясь, лёг на край кровати, повернувшись лицом к стене. Тома ещё несколько минут сидел, слушая, как дыхание Аято становится ровнее и глубже. Потом, сдавшись, он снял сапоги и куртку, погасил свет. Казалось, стены сжимаются. Тома ворочался, чувствуя, как пружины кровати впиваются ему в бок. Каждую минуту он ждал, что Аято скажет что-то, повернётся, дотронется. Но Аято лежал недвижимо. И это было хуже любой язвительной реплики. Спустя, может быть, час, когда Тома уже начал проваливаться в беспокойный сон, он почувствовал лёгкое движение. Аято повернулся на спину. В полной темноте Тома видел лишь смутный силуэт. — Тома? — тихий, беззвучный шёпот. — Я не сплю. — Мне холодно, — голос Аято дрожал. С глухим стоном Тома перевернулся и притянул Аято к себе, прижав его спину к своей груди. Он чувствовал, как тот весь сотрясается от озноба. — Знаешь, что мне это напоминает? — Аято склонил голову так, чтобы касаться кончиком носа щеки Томы. — Как мы грелись под одеялом в ту зиму. Тома бархатно рассмеялся:— Ты грелся об меня, ничего не изменилось. Сухие губы нашли его подбородок:— Только ты шире и выше стал, но это… не недостаток. — Это комплимент? — Тома приоткрыл рот, поймав нижнюю губу Аято. Голос прозвучал приглушённо, губами о губы. — От вас, мой господин, я всегда жду только подвоха. — А ты стал не только выше, но и подозрительнее, — Аято слабо вздохнул, но это был притворный, томный вздох. Он отклонил голову назад, всего на сантиметр, чтобы поймать его взгляд в полумраке. Его глаза блестели. — Разве подвох в том, что я констатирую приятный для себя факт? Ты стал солиднее и надёжнее. Мне есть, за что ухватиться. Он провёл ладонью по бицепсу Томы, обнажённому из-под закатанного рукава, и пальцы его слегка сжали мышцу. Жест был одновременно оценивающим и ласковым. Приятное тепло расползлось по рукам и шее. Аято положил голову на его грудь и прикрыл глаза. С болезненной нежностью Тома подумал, как сладко спит Аято.