Прошу, не смотри

— Погодите, у меня просто немного крови в моче. Я был бы удивлен, если бы ее не было. Все же меня знатно ударили по яйцам. Взгляд напротив был настолько выразительным и острым, что даже Сайно почувствовал укол вины. Доктор с волосами, уложенными по моде Ли Юэ, и в слишком облегающем халате сложил пальцы домиком: — Господин Сайно, если бы всё ограничивалось ушибом, вы бы уже получили обезболивающую мазь и отгул на неделю. — Я все равно не просидел бы дома весь срок, Бай Чжу, — улыбнулся Сайно. Его мягко прервали: — Я хочу поговорить с вами о результате обследования. — Да? — без особого интереса спросил Сайно. — У вас камень в левой почке. Крупный, если точнее два сантиметра в диаметре. — Бриллиант, надеюсь? — беззаботно кивнул Сайно. Бай Чжу покачал головой: — Строго говоря, фосфатный, по большей части. Конкретный состав узнаем после. Сначала стент, потом плановая операция. — Операция обязательна? — его голос сухо прозвучал в тишине кабинета. — Сначала выслушайте, что вас ждет, если мы не сделаем это. Ваше состояние удивительно — нет ярко выраженных симптомов. Удачно, что из-за травмы вы попали сюда, а не столкнулись с почечной недостаточностью. Вы осознаёте, что камень в скором времени будет мешать оттоку? — он постучал пальцем по подбородку, подбирая слова, — Застой вызывает воспаление, структурные изменения, между прочим, необратимые. Вы действительно хотите этого для себя? — А кто может этого для себя хотеть? — Сайно откинулся на холодную стену кабинета, старая кушетка под ним скрипнула. — Сами посудите: приходишь с болью в паху, а тебе говорят, что нужно резать и пихать какую-то трубку в хер или куда там… — Стент, — твердо повторил Бай Чжу. — Сайно, давайте поговорим как мужчина с мужчиной. Чего вы боитесь? — Не боюсь. Это просто мерзко. — Уверяю вас, хирурги видят на своих столах такое количество голых тел за день, что не успевают даже подумать о том, что под кожей есть личность. Сайно скрестил руки на груди, наблюдая, как Бай Чжу с показным спокойствием вертит ручку между пальцев. — Есть ли реальная необходимость? Может, попью таблетки, воду, что там еще советуют... — Самолечение — не ваш выбор. Сайно небрежно оттолкнулся локтями от стены и, сгорбившись, сел, уперев лоб в кулаки. — Я понял. Он представил глаза мужа — теплые, умные. Представил, как в них появится паника, которую Тигнари будет пытаться скрыть. И как тот бросит все свои дела, записи, бесценные лесные исследования и будет дежурить у его больничной койки с видом человека, готового забрать всю его боль на себя. «Тигнари будет сходить с ума от беспокойства» — подумал Сайно — « Он начнет читать медицинские статьи, будет знать обо всём больше моего хирурга, не будет спать ночами. Я не хочу его пугать. Не хочу быть для него обузой.» Бай Чжу выдержал деликатную паузу: — Я позову медсестру, вас отведут в палату. Тигнари… Нельзя беспокоить его нежного мальчика. Не после того, что они прошли с Коллеи. — Да, хорошо.

***

— Господин… господин… вы спите? — голос Томы звучал тихо. Он просунул голову в щель между дверью и косяком, осматривая палату. Та давно превратилась в личную комнату. Больной полулежал на смятой постели, обмахивая вспотевшую шею веером. Было давно за полночь. Свет прикроватной лампы вуалью стелился по больничной кровати с поручнями и спокойному усталому лицу Аято. — Нет, не сплю, Тома. Заходи, — он сдвинулся на кровати, освобождая место рядом. Тома в три длинных шага оказался около кровати и уткнулся лицом в сгиб его шеи. — Аято… как сегодня? Руки не болят? — Нисколько, — пальцы Аято легли на положенное им место — на макушку. — У Бай Чжу рука легкая, время около аппарата пролетает незаметно. — В прошлый раз вы заснули, и мне пришлось нести вас на руках, — прозвучало без упрека. — Обещаю, буду засыпать так почаще, — Аято склонил голову ближе. Хватило одного взгляда на губы, и Тома уже нетерпеливо прижался к ним. Желания не было вовсе. Озноб после диализа не прошел, но ощущение отсутствия тумана перед глазами было упоительным. Словно сознание Аято — человек, пытающийся не утонуть, и сейчас он в очередной раз жадно схватил ртом воздух перед тем, как вновь погрузиться под воду. Хватило пары движений ладонью, и Тома со стоном удовольствия откинулся на его плечо, будто пряча смущение. Глупый, слезы не спрячешь. Да и зачем? Они давно должны были кончиться, когда аритмия и боль стали появляться все чаще. — Тебе хорошо? — тихо спросил Аято, вдыхая запах волос Томы. Если бы у солнечных лучей был запах, это был бы он. — В ваших объятьях, господин, я дома. Воспоминания далекой юности всплыли в сознании, теперь кристально чистые. Лопоухий, с острыми коленками, Тома появился на пороге в возрасте не старше восьми лет. Выговор выдавал в нем мондштадтца. Стоя за спиной отца, молодой господин смотрел на него с подозрением. Много позже Тома вспомнил о своей семье на родине, но к тому времени он уже давно занял свое место в семье Аято. Вскоре родилась Аяка, оставив их сиротами. Больной наследник и девочка-младенец. — Тома, я же тоже заплачу, будешь так говорить! — шутливо пригрозил он и притянул его ладонь к своему паху. Дальнейшие объяснения не требовались. Удовольствие пришло к Аято почти вымученно. Страстный вздох Томы и поцелуй в шею стали наградой. Ночи в Инадзуме теплые, а у воздуха свой вкус — сладкая вишня. На родине отцветали последние цветы сакуры, и его ждала сестра. С Аякой он последний раз переписывался месяц назад, так и не разрешив ей приехать. На письме были отчетливые следы слез, она писала одно и тоже: «Почему ты так решил? Почему сейчас?» Теперь предстояло рассказать и Томе. — Можно? — кивнул Аято на карман брюк Томы, пока тот вертелся на кровати, пытаясь найти салфетку и вытереть сперму с ладони. — Нет, не дам, Аято! Сколько раз говорил — нельзя курить, — строго сказал Тома. — Но ты же куришь. Почему мне нельзя? — Вам — нельзя. Взгляд Аято из хитровато-томного стал тяжелым: — Дай. Тома поджал губы и сел, не глядя на Аято. По глазам было понятно — он что-то решал. Его брови забавно сдвинулись, между ними залегла привычная морщинка, и Аято почти перестал злиться, даже если он действительно не даст ему закурить. Со вздохом Тома выбил из пачки две сигареты, бережно прикурил одну для Аято и, не глядя, протянул. Закурил и сам. — Благодарю, — тихо сказал Аято. Тома промолчал, видимо, корил себя за слабость. Дым, клубясь и распадаясь на тонкий морок, уходил в приоткрытую форточку. Аято завороженно следил за его танцем. Легкость в теле после оргазма наконец развязала язык: —Тома, иди сюда, — он похлопал по кровати рядом с собой, зная, что Тома не откажет. Так и случилось. Аято переплел их пальцы, коснулся сухими губами его костяшек и на одном дыхании сказал: — Я думаю, что больше не могу так. Хватит с меня диализа. Тома замер и сжал его руку: — Аято, это значит, ты уже всё решил? Улыбка вышла кривой: —Да. Тома прижался ближе, касаясь грудью груди, положил руку на его шею. — Я недостаточно хорошо забочусь? Что не так? Аято покачал головой, словно объяснял ребенку: — Это не разговор о тебе, — получилось чуть холоднее, чем он хотел. — Я узнал, существуют специальные уколы. Это не больно. Лицо Томы побелело. Аято на секунду отвернулся, чтобы стряхнуть пепел на пол. Спустя долгую минуту Тома хрипло прошептал: — Откуда тебе знать, что не больно? Никто еще не возвращался оттуда и не рассказывал. Аято рассеянно пожал плечами. Сигарета дотлела до фильтра, и он щелчком отправил ее в бак с медицинскими отходами. — Тома, я не боюсь боли. А то, что это всё может продлиться долго… Лучше не смотреть сейчас на Тому, иначе его глубокая уверенность в решении пошатнется. Тома сделал судорожный вдох: — Это эгоистично, Аято. Даже для тебя. Аято сглотнул ком в горле. Нельзя реагировать. Пусть лучше злится, пусть ласковый огонь его сердца разгорится в пламя ненависти. — Да, не отрицаю. — И это всё, что ты можешь сказать? — Мне нечего добавить. — А как же пересадка? — В третий раз? — Да! Хоть в десятый! Аято покосился на него, на его отчаянно краснеющее лицо, на вздувшиеся вены на шее, на то, как сигарета между пальцев Томы дотлела и обожгла ему пальцы. Он неловко отбросил окурок на пол. Всякому терпению приходит конец. Аято занес ладонь для удара. Рука взметнулась в воздух, прорезала тишину комнаты и хлестким движением опустилась на щеку. Та загорелась, порозовела, и Тома отпрянул назад; плед комком полетел с больничной койки. — Думаешь, я тебя не ударю? Думаешь, у меня рука не поднимется на тебя, Аято? — Напротив. Так ты покажешь, что в тебе осталась толика уважения ко мне, — сказал Аято, встряхивая кисть; она слегка ныла. Тома возмущенно вздохнул, стиснул кулаки и встал: — Прекратите свои попытки спровоцировать меня! Это работало только в детстве! — И тем не менее, с высоты своего опыта, ты до сих пор уверен, что я шучу? — Не шутите, а боитесь! Врёте сами себе, что вам не страшно! Собрав остатки самообладания, Аято посмотрел на него: — Моя смерть — вопрос лишь времени. Мне остался год или даже меньше. Выбор даты я хочу оставить за собой. Тома взглянул исподлобья: — Я запрещаю тебе делать это в одиночку. За окном пролетела ночная птица, ветер захлопнул форточку, стекло в раме зазвенело. — Что ты от меня хочешь? — выдохнул Аято, — Что мне сделать? Тома сел рядом, обнял за плечи, но от этого стало только гаже: — Дай себе месяц. Аято глухо спросил: —И что потом? Когда живешь с человеком бок о бок так долго, что не помнишь, каким был до, сознание начинает играть злую шутку. Мысль пришла к ним обоим одновременно. — Потом будет конец. Тебе хватит месяца? Тома долго молчал. Конечно, не хватит. Ему бы и всей жизни не хватило. —Да. Вскоре Тома ушел. Аято почесал сгибы локтей. Кожа посыпалась как пыль, Аято с омерзением стряхнул ее. Он подумал, видит ли все это Тома. Отеки, вздувшийся живот перед сеансом, лопнувшие капилляры в глазах ближе к носу. Занимались ли они сексом только потому что Тома все ещё видел того Аято? Он перевел взгляд на прикроватную тумбочку, там в рамке стояло семейное фото — первое после того как он стал главой клана. Аяка десятилетняя девочка на коленях Аято. Свое лицо казалось принадлежало другому: он уже тогда был болен, но надежды на ремиссию были. — Аяка… Едкая зависть вновь коснулась его мыслей. Аяка дома, здоровая, сильная и беззаботная. Он всё сделал чтобы после смерти родителей она жила так как заслуживает. Глупая, глупая девочка. Без Аято не сможет вести дела. Улыбка появилась на лице Аято от воспоминаний как его малышка все переспрашивала правильно ли она держит катану. В первый раз — как весло. Аято лег на холодную влажную постель. К горлу подступила тошнота.