Прошу, не смотри

Ожидаемо утром Аято проснулся разбитым. Не спасало ни чужое тепло рядом, ни собственная ярость, что обычно грела. Мутило. Поднявшись с постели, он на негнущихся ногах подошел к умывальнику, зачерпнул ладонью воду и прополоскал рот. Плевок. Бурое пятно на дне. Аято поднял взгляд на зеркало, оттянул губу. Десны кровоточили. — Гнию, — с холодным торжеством произнес он. Если распадаешься сейчас, не это ли доказательство, что ты все ещё жив? На задворках сознания промелькнула необходимость утренних процедур. Пожалуй, он мог справиться и сам. Протер водкой сгибы локтей, сменил белье, закинул в горло горсть пилюль, сделал глоток воды. Всего один. Какая малость. Перед очищением он всегда пил много, все равно аппарат сделал бы свое дело. Пил много, припадал губами к струе воды из фонтана, сползал с койки и почти бегом шел к графину воды. Пил, пил, пил! В Ли Юэ есть пытка, старая как мир. Преступника клали на ровную поверхность, фиксировали руки и ноги, перекидывали через лоб и шею тугие кожаные ремни: так голова оставалась неподвижной. Над головой вешали сосуд, иногда просто смоченную ткань, свёрнутую конусом. С кончика капала вода и попадала точно на лоб. Так шёл за часом час. Аято бы просто открыл рот. Интересно, чем ещё пытают в Ли Юэ? Растягивают на дыбах? Или пошло и просто ломают шею на висилице? — Тома, как бы ты хотел, чтобы тебя похоронили? Тома завозился под одеялом, поднял заспанное лицо: — А? Чего?... — Когда ты умрешь, ты хочешь быть сожженным или похороненным в земле? — Что за дурацкий вопрос с утра... «О, мой милый Тома, тебе не избежать ответа». — Ты ответишь или нет? — Тогда в земле, в Мондштадте хоронят в земле. — Тогда я хочу присутствовать! — Что? — Я хочу быть на твоих похоронах! Тома смотрел на него с тихим ужасом. Сон как рукой сняло. — Аято... ты о чем вообще? Ты в своем уме? — его голос сорвался. Но Аято уже повернулся, и в его глазах горел странный, нездоровый блеск. Он подошел к кровати, сел на край, не сводя с Томы взгляда. — Ты не понял? Я хочу быть там. Увидеть, как земля ляжет на твое лицо. Услышать, как плачут другие. Возможно, и я заплачу. Дуб будет слишком... пафосным, а вот гроб из клена... — Не замолчишь сейчас, то я ...то ты ...не увидишь это! Клянусь Архонтами, Аято, я сделаю так, что ты не увидишь мои похороны! Тома не договорил, в горле встал ком. Он видел, как странный блеск в глазах Аято не погас, а лишь усилился, будто его безумные слова были маслом в огонь. — Не увижу? — тихо переспросил Аято. Его губы растянулись в улыбке, жутковатой и по-детски ранимой. — Но,Тома, это же невозможно. Если я захочу быть где-то, я там буду. Даже если это будет означать, что мне придется вылезти из собственной урны и поползти за твоим траурным кортежем на костлявых локтях. Он произнес это с такой леденящей душу легкостью, что Томе стало физически дурно. — Хватит! — Тома взвыл. Он сорвался с кровати, отбросил одеяло и встал перед Аято, дрожа от ярости и отвращения к самому себе. — Хватит! Ты не вылезешь ниоткуда, потому что я закопаю тебя глубоко. Я положу тебя в могилу, засыплю камнями и уйду, не обернувшись! Я... я... и не вспомню о тебе! Забуду! Буду жить хорошо и спокойно! Взгляд Аято стал пустым, отупелым. — Нет, ты не забудешь меня, ты этого не сделаешь... Он протянул руки к Томе и обессиленно обнял его за шею. Ладони Томы заскользили по его спине, он прошептал на ухо: — Тебе нужно поесть, а после мы пойдем обратно, хорошо? — Не успокаивай меня, это жалко. — Это нужно мне, — зарывшись носом в волосы, сказал Тома. — Ты будешь смотреть, как я ем, как пью и живу. Это придаст тебе сил. — Я не хочу. Тома встряхнул его за плечи: — А мне все равно, что ты хочешь! Ты будешь! Аято шумно втянул воздух в лёгкие. Внутри клокотало что-то темное, неприятное. Понимание. Конечно, Тома был продуктом его самого, его темным, нежеланным ребенком. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на сжатые губы Томы, на смешную ямочку на подбородке. — Хорошо. Приятно было видеть, как дрогнули ресницы Томы. «Ну и что теперь? Поджав хвост, уползешь обратно, не вынеся бремя власти? Власти надо мной». Мысль была приятной. Аято вздрогнул, когда Тома отстранился, чтобы помочь ему одеться, и в его движениях не было ни тени страха. — Сейчас ты сядешь, пока я собираю сумки, и будешь думать о том, что хочешь съесть, — бесцветным голосом сообщил Тома. Хотелось сказать что-нибудь гадкое, едкое, но и... успокоить Тому, уверить, что все будет хорошо, даже если это неправда. Не позволить ему править над собой. Тома не заслужил Аято, не заслужил всех этих пространных речей. Ни боли, ни ярости, ни безумия. Аято протянул руку к пальцам Томы, что сейчас поспешно складывали их скромный скарб: — Сладкое. — Повтори, я не понял. — Что-нибудь сладкое. — Ладно ... Мы поищем, мне не сложно. Аято вздохнул с облегчением. Если давать простые команды, Тома должен понять. Сладкое, соленое, кислое должно укладываться в его простую чёрно-белую картинку мира. И все же... И все же... все ли так просто? Аято говорил «фас» — и Тома вцеплялся зубами в жертву, командовал «к ноге» — и тот исполнял, кричал «апорт» — и тот прыгал. А сейчас? — Финики в меду и кофе, как тебе? — Да, кофе неплохо, — машинально ответил Аято. Аято посмотрел на свои руки, на тонкие венки, на розоватые костяшки. Тома не собака. Человек. Он делал свой выбор каждый раз, когда Аято отдавал команды. Аято так привык думать о нем как о придатке к самому себе. Он перевел взгляд на сосредоточенное лицо Томы, на его светлые волосы, небольшую горбинку на носу, бледные, но отчётливые веснушки на носу и подбородке. Аято провел ладонью по лицу, словно стирая остатки сна. Его взгляд вновь упал на Тому, и он поймал себя на мысли, которую обычно гнал прочь. — Знаешь, а ты... очень красивый. — Он выдохнул это с трудом. Аято прикусил кончик языка, это вырвалось как прощание: не время и ни к месту. Тома медленно повернулся. — Не надо, Аято. — Не надо чего? — голос Аято дрогнул, в нем снова зазвучали опасные нотки. — Не надо говорить такие вещи сейчас. — Голос Томы был ровным, но в нем слышалась сталь. — После всего... это звучит как насмешка. Аято сжал губы и отвернулся к окну. Комплимент повис в воздухе ядовитым облаком, обжигая обоих. — Это насмешка, — тихо, но отчётливо повторил Тома, всё ещё глядя в стену. — Что это, Аято? Новая игра? Последний щелчок по носу, чтобы я точно ничего не забыл? Аято закрыл глаза. Внутри всё ныло — и тело, и душа. — Нет, — его голос прозвучал хрипло и устало. — Это не игра. Просто… я увидел тебя. Тома резко обернулся, его брови поползли вверх. — Увидел? Увидел? Ты всю жизнь смотришь на меня и не видишь! Ты видишь тень, которую можно послать на убийство. А теперь, когда тебе осталось… — он сглотнул с усилем, — …теперь ты вдруг «увидел»? Не верю я тебе! — Хорошо, — безжизненно сказал Аято. — Не верь. Он медленно поднялся с кровати, его движения были скованными, будто у старика. Он подошёл к своему плащу, всё ещё валявшемуся на полу, и, не поднимая, отшвырнул его ногой в угол. — Тогда давай закончим этот фарс. Ты прав, это звучало жалко. Забудь. — Я не могу это просто забыть! — взорвался Тома. — Ты бросаешь в меня такие вещи, а потом говоришь «забудь»? Так не работает, Аято! Со мной — так не работает! — А как работает? — голос Аято стал привычно холоден. Он повернулся к Томе, и в его глазах снова вспыхнул тот нездоровый блеск. — Скажи мне, мудрый Тома, как с тобой обращаться? Какие слова я должен подбирать? Какие именно, чтобы ты не кричал, не смотрел на меня с этим… с этим ужасом в глазах? Я умираю. Ты понимаешь? Я сгниваю заживо. И все мои слова, все мысли — они тоже гниют. Они выходят кривыми, уродливыми! Я не могу извлечь из себя ничего красивого, даже чтобы сказать тебе, что ты красив! Он почти выкрикивал последние слова, держась за спинку стула, чтобы не упасть. Его дыхание стало частым и прерывистым. Гнев Томы будто сдуло, оставив лишь ледяную пустоту и щемящую жалость, которую он наверное ненавидел сильнее, чем ярость. Они стояли друг напротив друга, два измождённых, искалеченных человека. — Я не хочу твоей жалости, — прошептал Аято, словно угадав его мысли. Он отвернулся. — И не хочу, чтобы ты смотрел на меня, как на монстра. Хотя… кто же я, как не монстр? — Перестань, — глухо и устало сказал Тома. — Нет, ты был прав, — Аято горько усмехнулся. — Чудовище. И сейчас, говоря это, я снова манипулирую тобой, вызывая твоё сострадание. Видишь? Порочный круг. Разорвать его можно только одним способом. Он посмотрел на дверь, и в его взгляде было что-то такое, что заставило кровь Томы похолодеть. — Аято... — Кофе, — перебил его Аято, и его лицо снова стало пустой, вежливой маской. — Ты спрашивал про кофе. Да, давай кофе. И всё, что угодно. Закажи мне что-нибудь сладкое, как хорошему мальчику. Это то, что ты хотел, да? Чтобы я слушался. Он улыбнулся. Это была самая страшная улыбка, которую Тома когда-либо видел, абсолютно безжизненная, послушная и оттого совершенно невыносимая. — Спасибо, Аято, правда спасибо... — выдохнул Тома совсем тихо. — Как бы глупо это не звучало, но да, я красивый. Аято беззвучно кивнул, его сердце наполнилось благодарностью. — Пойдем, пожалуйста. Они вышли на улицу. Аято почти не помнил ни того, как они спустились, ни сам процесс поглощения пищи. Он вынырнул из воды только от прикосновения салфетки к губам. — У тебя мед тут и на подбородке. Аято облизнул губы: — У тебя тоже. — Правда? — Угу. — Аято потянулся через стол и смахнул каплю с уголка губ. — Вот и все. — Хочешь ещё чего-нибудь? — спросил Тома без интонации. — Нет, наверное... От тебя не пахнет сигаретами. — Я бросаю. Странно. Аято не знал, о чем говорить с Томой. Они день и ночь говорили, почти всегда. — А... понятно. Это хорошо. — Завтра точно всё. Можно же? Аято кивнул. Зачем Тома об этом спрашивал? Зачем отчитывался? Все равно это не важно. Лицо напротив улыбнулось, повинуясь стадному инстинкту, Аято улыбнулся тоже. Вспыхнула зажигалка, и кончик сигареты начал тлеть. Пепел осыпался на стол, в тарелку, на маленькое блюдце. Тома сделал затяжку и выдохнул дым через уголок губ. И снова. И снова. — Почему именно эти сигареты? — Привычка. Курильщики выбирают одну марку и покупают только её. — Раньше ты курил другие. — Ну, у меня было не слишком много денег, на сколько хватало... — Мог бы и попросить. — Мне было неловко. Аято пододвинул к себе чашку, обвел пальцем край. Интересно, Тома всегда боялся попросить денег? Когда вообще Аято в последний раз выделял ему жалованье? Надо проверить состояние счета... — Тебе сейчас нужны деньги? — У меня есть накопления. — Это... хорошо. Подготовился ли Тома к его смерти заранее? Думал ли он уже сейчас, чем будет заниматься после? Но а что ему оставалось? Он будет жить. Работать. Любить. Возможно, у него будут дети... — Тома, тебе понравился вчерашний танец? — Да, я краем уха услышал, что это была некая знаменитая танцовщица по имени Нилу. — Тебе нравятся женщины? Почему сейчас этот глупый вопрос захотелось задать. — Да, мне в принципе нравятся все люди, кто-то больше, кто-то меньше. В смысле, потенциально мне нравится и женщины, и мужчины. Палец Аято застыл на краю чашки. Этот простой ответ, спокойный и такой всеобъемлющий обезоружил его. Он представил это на мгновение. Тому, улыбающегося незнакомцу в таверне. Тому, бережно держащего на руках ребёнка. Тому, смотрящего с нежностью на кого-то другого, того, кто будет целовать его веснушчатые плечи. И в этой картинке не было него. Не было Аято Камисато. Не было вообще. Горло сдавило спазмом, но это была не тошнота. Это было что-то острое, колющее, чужое. Ревность? Это было похоже на зависть к целому миру, который вдруг получил право на Тому, в то время как он, Аято, это право терял навсегда. — Ясно, — наконец выдавил он, и голос прозвучал хрипло. Он отпил глоток остывшего кофе, но горечь во рту была не от него. Тома наблюдал за ним, его взгляд был тяжёлым и понимающим. Слишком понимающим. Он видел. Всегда видел. — А тебе? — тихо спросил Тома, делая последнюю затяжку и туша окурок о край тарелки. — Кто тебе нравится, Аято? — Мне нравишься ты. — А кроме меня? — Мужчины. Тома хрипло рассмеялся, и его смех показался Аято неуместным. — Мы никогда об этом не говорили. Хочешь? — Разве это не глупо? Любовь это иррациональное чувство. Ты просто знаешь это про себя с самого рождения и всё. — Не соглашусь, я осознал, когда мне было... около двенадцати лет? Ну, сам понимаешь, в доме Камисато всегда было полно красивых гостей. Самураев, художников, торговцев из других стран. И я вдруг понял, что смотрю на сильные руки кузнеца, который чинил ограду, дольше, чем на грудь служанки, принёсшей тебе чай. — Он усмехнулся, но на этот раз беззлобно. — Сначала испугался. Потом подумал: «Ну и что? Это же моё дело». Аято слушал, не поднимая глаз с чашки. Этот простой, житейский рассказ был для него откровением. Он никогда не задумывался, как Тома пришёл к самому себе. Он просто всегда... был там. Всегда был его. — А у тебя? — мягко спросил Тома. — Был кто-то до меня? Хоть одна мысль, одно мимолётное увлечение? — Нет, мне всегда нравился только ты. — Тогда почему ты уверен, что мужчины? — Я... не знаю. Тома кивнул и зачесал волосы назад, и это был... такой «его» жест. — Незнание — это нормально. Аято отвёл взгляд: — Ты так спокоен. — Я просто устал. Человек. Тома был человеком. Странным. Непонятным. Не его Томой. И в то же время его. — Ты можешь идти, если хочешь. — Потом. Я уйду потом.