Гордость нации

Похороны отца прошли в туманном, сыром утреннем мареве. Владимир стоял поодаль, прислонившись к стволу голого дерева, его мощная фигура в чёрной куртке резко контрастировала с пестрой толпой скорбящих армян. Он не подходил ближе, соблюдая незримую границу. Он был здесь чужаком, врагом по определению, и его присутствие было молчаливой насмешкой над всем, что он проповедовал. Роберт, облачённый в траурную темноту, казался ещё более хрупким и беззащитным. Его длинные волосы были растроганы ветром, а на бледном, истощённом горем лице застыло выражение отрешенного стоицизма. Он наблюдал, как гроб опускают в сырую землю, и в его глазах не было слёз — лишь ледяная, бездонная пустота. Обряд вёл священник Армяно-Григорианской церкви. Мужчина в чёрной, строгой рясе и такой же чёрной остроконечной шапочке-сгхупе. Его густая, лопатообразная борода, прошитая сединой, и большой нагрудный крест придавали ему вид библейского пророка. Молитвы лились на певучем, древнем языке, непривычном для уха Владимира. Когда церемония закончилась, и люди начали расходиться, священник подошёл к Роберту. Он положил руку ему на плечо, заговорил тихо, но настойчиво. Владимир видел, как губы его двигались, виднел в его взгляде смесь скорби и сурового долга. Роберт слушал, глядя в землю, а потом поднял голову и что-то ответил коротко и отрывисто. Лицо священника помрачнело, стало почти гневным. Он ещё что-то сказал, уже резче, затем развернулся и ушёл, его чёрная ряса развевалась, как крыло встревоженной птицы. Владимир дождался, когда Роберт наконец медленно побрёл в его сторону, пошатываясь от усталости и горя. — Всё? — глухо спросил Владимир. Роберт лишь кивнул. — А это кто был? Батюшка ваш? — Владимир кивнул в сторону удаляющейся фигуры. — Тер-Аветик. Наш священник. — О чём говорили? — О Боге. Они пошли по грязной дорожке кладбища, их шаги отдавались гулко в наступившей тишине. Владимир, привыкший к действию, а не к утешениям, чувствовал себя неуклюже. — И что ты ему ответил? — спросил он наконец, ломая молчание. — Он ушёл, будто ты его оскорбил. Роберт остановился и посмотрел куда-то в серое, низкое небо. Его голос прозвучал тихо, но с такой леденящей уверенностью, что Владимир, отрицавший Бога во имя расовой теории, почувствовал невольный трепет. — Я сказал, что Бога нет. — Роберт перевёл на него свой ясный, опустошённый взгляд. — Если бы Он был, Он не допустил бы гибели моих родителей. Сначала мамы. Теперь отца. Он бы не допустил резни в Сумгаите и Баку. Он бы не позволил, чтобы людей вырезали, как скот, только за то, кто они. Нет Бога, Владимир. Есть только люди. И одни люди убивают других. А небо... — он махнул рукой, — оно просто пустое. Эта декларация атеизма, рождённая не из книг, а из личной, выстраданной боли, прозвучала куда убедительнее всех доводов Штрайхера. В ней была страшная, неопровержимая правда. Владимир молчал. Он смотрел на этого юношу, который в свои неполные двадцать лет уже похоронил всю свою веру, всю надежду и всех близких. И впервые его собственная, уютная и чёрно-белая картина мира показалась ему детской и надуманной. Он ненавидел «хачей» абстрактно, целыми народами. А здесь, перед ним, был конкретный человек, чья трагедия была куда реальнее, чем все мифы о «кавказской оккупации». — Пойдём, — хрипло сказал Владимир, кладя свою тяжелую, наколотую руку на хрупкое плечо Роберта. — Здесь холодно. И в этом жесте, в этой простой фразе, не было ни идеологии, ни ненависти. Было лишь простое человеческое участие одного одинокого существа к другому. Они шли с кладбища вместе — русский нацист и армянский сирота, объединённые не общим богом, а общей, безбожной и безжалостной реальностью. Лето нынче было прохладным. Роберт Все как в бреду. Осознание того, что отца больше нет, пришло, но как-то не так. Словно это неправда, и непонятно, то ли сон, то ли болезненная явь. Отец в гробу казался таким маленьким и худым, Роберт боялся смотреть на него, боялся признать, что эта сухонькая мумия и есть его отец. Дальше-то что? Владимир стоял далеко от похоронной процессии, и Берт знал наверняка, что тот чувствует себя виноватым. После похорон к нему подошёл священник, начиная проповедь о боге. Но Берт давно не верил в мистическое существо, поэтому общего языка со священником не вышло. Надоело слушать эти тупые сказки! У Гаспаряна больше никого не было, теперь ему нужно выживать одному. Милюков вызвал такси к воротам кладбища, и юноша назвал свой адрес. Молчание между Робертом и Владимиром было напряжённым, и всё же Милюков достал из кармана легкой куртки бумажку с номером телефона и, протянув юноше, грубовато буркнул: — Тут мой номер телефона, возьми на всякий случай. Берт, хлопнув ресницами, несколько секунд тупо пялился на бумажку, затем неуверенно взял её, сжав в ладони. Звонить он не собирался, но почему-то засунул ее в карман джинс, поспешно выбираясь из такси. В их съёмной квартире было мрачно, пусто, но Берту всё время казалось, что вот сейчас из кухни выйдет отец и, грустно улыбнувшись, разлохматит густые волосы сына на голове. Роберт любил свои длинные волосы, с ними он выглядел словно античный юноша, сошедший с картины. Не выдержав, он спрятал лицо в ладонях, громко разрыдавшись. Надо бы раздеться.. Расстегнув замок на куртке, Берт машинально сунул руку в карман, нащупывая что-то металлическое. Ключи? В недоумении вынув неожиданную находку, он задумчиво повертел в руке ключ с брелком-черепом от квартиры Милюкова. Гаспарян сжал холодный металл в кулаке. Этот ключ — единственная ниточка, связывающая его с кем-либо в этом городе. С врагом. С убийцей. Со спасителем. Видимо, он просто забыл вернуть его хозяину. Ближе к вечеру на сотовый позвонил хозяин квартиры и вежливо попросил собирать вещи, объявляя, что выставил жильё на продажу. Если б не утрата близкого человека, Берт бы совершенно отчаялся, но все чувства ушли на оплакивание отца. Но всё равно мысль: а куда идти, собственно?! Он подошёл к платяному шкафу и, открыв скрипучие дверцы, начал собирать объёмную дорожную сумку вещи. Берт пока не решил, что будет делать с вещами отца. Наверное, надо раздать их более нуждающимся. Наконец собрав всё, что было из их вещей, пошарив в джинсах, Берт нашёл бумажку с номером телефона, которую ему отдал Владимир. Ничего не оставалось, как только позвонить этому скинхеду. А ведь он зачем-то спас Роберта! Ну ладно, в первый раз по ошибке, если бы знал, то не стал бы спасать, но второй? Помог в похоронах и дома у себя оставил. Что бы это могло значить? Берту некуда было идти, потому взяв старенькую моторолку и расправив бумажку с криво накарябаными цифрами, он набрал Владимира. После нескольких длинных гудков ему ответили. На фоне голоса Милюкова Роберт услышал какую-то музыку. — Владимир, меня выгоняют из квартиры.. – чуть не плача, беспомощно проронил юноша. – И ещё, я забыл отдать ключ от твоей квартиры.. После минутного молчания резкий голос отрывисто скомандовал: — Езжай ко мне. Жрачку найдёшь в холодильнике, поешь и ложись спать. Я заступаю на дежурство в ресторан, ешь и не жди меня, я на работе, буду утром. И тут же отключился. Роберт с облегчением выдохнул: его враг снова помог ему. А ещё помимо воли, юноша почувствовал к нему не ненависть, а благодарность. Нашарив в холодильнике стандартный ужин одинокого мужчины: колбасу и сыр, Берт сделал себе бутерброды и запил их чаем. Хороший, кстати, чай. Не дешёвый, листовой. Пошатавшись по квартире, он решил зайти в комнату Владимира. Спать в жилище-музее без Милюкова не хотелось. Роберт медленно отворил дверь в спальню, осторожно входя внутрь. Щелкнув выключателем по стене, он разглядел тускло освещенную комнатку. На стене портреты Гитлера, Муссолини, Франко, над кроватью знамя НСДАП. Постель Владимира была не заправлена, и Роберту внезапно захотелось прилечь на неё, уткнуться в подушку, ощущая запах мужчины. Почему и зачем Берт и сам не знал. Провались он на этом самом месте! Он просто полежит немного и уйдёт в зал на диван. Юноша не сдержал нервный смешок: если уснёт, то будет как в сказке "Маша и медведь", типа: "Кто спал на моей кровати?" Раздевшись до трусов, юноша быстро юркнул в холодную постель, постепенно согреваясь, но перед тем, как уснуть, всё-таки уткнулся носом в подушку, вдыхая запах Владимира.

***

Мужчина возвращался домой на рассвете, когда ночь уже сдавалась, уступая место грязно-серому, безрадостному утру. Каждый мускул в теле Владимира ныл от усталости, а в душе клокотала серая, бессильная ярость. Вечер в «Птице-Тройке» выдался отвратительным. Какой-то областной депутатишка с раздутым от важности и алкоголя лицом устроил пир во время чумы. Его свита, такие же мажорные ублюдки, напились, как скоты, начали ломиться в гримёрку к танцовщицам, избили подошедшего официанта, а когда Владимир с ребятами попытался навести порядок, разбили вдребезги дорогое венецианское зеркало. А потом начался цирк. Депутат, тыча ему в лицо своё ксированное удостоверение, орал о неприкосновенности, о связях, о том, что они все здесь «власть». Приехавшие менты, блюдя субординацию, лишь разводили руками. Всё кончилось тем, что хозяин ресторана, бледный, как полотно, принял от одного из помощников толстую пачку купюр «на возмещение ущерба». Дебоширы уехали, словно короли, похлопывая по плечу ошалевших от наглости омоновцев. «Чем они лучше хачей? — думал Владимир, ловя в легких едкий утренний воздух. — Хоть и русские… Гниль. Свиньи в дорогих костюмах». Его идеальный мир, чёрно-белый, где все враги были одного цвета кожи и разреза глаз, давал трещину. Эта гниль была своей, родной, и оттого — вдвойне отвратительной. Он вставил ключ в замок своей квартиры с такой силой, что тот чуть не сломался. Войдя, он с размаху швырнул куртку на стул. Тишина. Блаженная, целительная тишина после того ада. Он хотел только одного — рухнуть на свою кровать и провалиться в забытье. Но, подойдя к спальне, он замер. Дверь была приоткрыта. В полосе утреннего света, пробивавшегося сквозь грязные шторы, он увидел его. Роберт спал на его кровати. Не на диване в зале, а здесь, на его месте. Он лежал на спине, раскинув руки и ноги с той беззащитной, детской небрежностью, какая бывает только у спящих. На нём были только простые белые трусы, слегка сползшие на бёдра, обнажая линию таза и гладкую, смуглую кожу живота. Одна рука была закинута за голову, отчего всё его утончённое тело вытянулось в изящную, андрогинную линию. И на его лице, обычно омрачённом печалью, играла лёгкая, едва уловимая улыбка. Он что-то видел во сне. Что-то хорошее. Владимир застыл на пороге, забыв про усталость и злость. Его грубый, измотанный мир вдруг замер, сфокусировавшись на этой картине. Он смотрел на это хрупкое, доверчивое существо, забравшееся в самое сердце его логова, и что-то в нём, каменное и сжатое, стало с треском ломаться. Он не вошёл. Не стал будить. Не рявкнул: «Вали на свой диван, хач!». Вместо этого он медленно, почти беззвучно, прикрыл дверь, оставив её с узкой щелью, и отвернулся. На кухне он механически сунул в микроволновку пластиковый контейнер с вчерашней «запеканкой» — так он называл всё, что можно было разогреть. Достал из холодильника банку пива. Завтрак чемпиона. Готовка зашипела и завертелась за стеклом, отбрасывая на его неподвижное лицо синеватый отсвет. Он пил пиво и ел безвкусную массу, не замечая ни вкуса, ни запаха. Перед глазами всё стоял Роберт — спящий, улыбающийся, беззащитный. Образ, который не вязался ни с портретами на стенах, ни с лозунгами в газетах, ни с его собственным именем — Юлиус Штрайхер. Подавив остатки еды пивом, он отнёс тарелку и банку в раковину. Потом, тяжко ступая, направился не в спальню, а в зал — в свою «комнату-музей». Он опустился на жёсткий диван, с которого слезала обивка. Над ним, с портретов, за ним следили холодные глаза фюреров и вождей. Немецкий орёл на его собственной спине, казалось, впился когтями в кожу. Он лёг, повернувшись лицом к спинке дивана, пытаясь закрыться от этих взглядов. Но закрыться от картинки в собственной голове было невозможно. И когда сон, наконец, сморил его, ему снился не парад штурмовиков, не яростная драка и не ликующий глас толпы. Ему снился Роберт. Его тихая улыбка. И оголённое, доверчивое плечо, на которое он, Владимир, так и не посмел возложить свою тяжёлую, израненную руку. Роберт Берт проснулся оттого, что нестерпимо зачесался бок. Не открывая глаз, юноша поскреб ногтями чесучее место. Отдохнувшая за ночь голова начала заполняться воспоминаниями. Похороны, Владимир, его квартира. Распахнув глаза, Берт подскочил на кровати как ужаленный, с ужасом осознавая, что уснул-таки в постели хозяина дома.