L'Encre et le Sang

      Решение Тартальи было предсказуемо, как восход солнца над морем Фонтейна. На следующее утро он встретил Лориана вызывающим взглядом и коротким кивком.       Я в игре, прокурор. Пока мне не станет скучно.       Процедура освобождения из-под личной ответственности прокурора высшего ранга осуществлялась с той неторопливостью, которая свойственна всем государственным делам. Время тянулось, словно патока, пока Лориан, с безупречным видом и ледяным спокойствием, наблюдал, как с Тартальи снимают магические наручники, сковывавшие его способности. Долгожданный миг, когда магические оковы расстегнулись с тихим, почти неслышным щёлчком, словно эхом отозвался в воздухе, порождая напряжённую тишину, которую можно было потрогать. Каждый звук был приглушен, каждое движение казалось замедленным.       Стражники, до этого стоявшие неподвижно, невольно отступили на шаг назад, инстинктивно потянувшись руками к оружию, словно готовясь отразить внезапную атаку. Они ощущали перемену в атмосфере, чувствовали исходящую от Тартальи силу.       Тарталья же, не обращая внимания на предосторожности охраны, лишь медленно потёр запястья, на коже которых проступили красные следы от длительного ношения наручников, и едва заметно улыбнулся — узко, с хищным прищуром, и совершенно осознанно, чувствуя, как в мрачную камеру, словно бурный поток, возвращается его сила, его подавленная воля, его необузданное присутствие. Это ощущение собственной мощи вновь наполнило собой всё окружающее пространство, став густым и осязаемым, словно предгрозовая туча, готовая в любой момент обрушиться оглушительным раскатом молнии. В камере чувствовалось нечто неминуемое, надвигающееся, полное скрытой мощи и потенциальной опасности.       Лориан не дрогнул. Он лишь сделал шаг вперёд, в самый эпицентр этого буйства, и его собственное, жёстко контролируемое поле воли сжалось, став острее и холоднее.       — Идёмте, — его голос прозвучал как удар хлыста, рассекая напряжение. — Вы находитесь на моей ответственности. Помните об этом.       Апартаменты Лориана являли собой воплощение роскоши и располагались в одном из самых престижных районов города, прямо над живописным каналом. Помещение казалось абсолютно стерильным, каждый предмет был тщательно выверен и расположен с математической точностью. В интерьере преобладала строгая геометрия мебели, книги выстроились в безупречные ряды, словно солдаты на параде, и не было ни единой лишней детали, нарушающей общую гармонию. Это было не просто жилое пространство, а скорее продолжение рабочего кабинета, воплощенная в жизнь концепция идеального порядка и систематизации. Здесь ощущалось полное отсутствие хаоса и беспорядка, царила атмосфера абсолютной организованности.       Тарталья, только переступив порог, остановился как вкопанный и присвистнул от удивления, пораженный увиденным.       — Ничего себе, Роза. Да у тебя тут, похоже, не квартира, а настоящий музей современного искусства... Я даже не уверен, живёшь ли ты здесь вообще? Или просто приходишь сюда по вечерам, чтобы составлять подробную опись всего своего имущества, проверяя каждую пылинку? Кажется, что здесь даже дышать страшно, чтобы не нарушить этот идеальный порядок.       Лориан проигнорировал его, сняв сюртук и аккуратно повесив его на вешалку.       — Вам будет отведена комната в самом конце этого коридора. Правила проживания здесь достаточно просты и, надеюсь, не вызовут у Вас затруднений. Во-первых, Вы ни при каких обстоятельствах не должны покидать эти апартаменты без моего личного сопровождения. Во-вторых, Вам категорически запрещено пользоваться какими-либо средствами связи. И, наконец, в-третьих, все Ваши потребности, начиная от еды и заканчивая развлечениями, должны быть предварительно согласованы со мной.       — Да-да, конечно, надзиратель, — Тарталья с деланным равнодушием, пропустив половину слов мимо ушей, прошёлся по просторной гостиной. Его пальцы с небрежной лёгкостью скользнули по корешкам старинных книг, стоящих на полках, затем коснулись холодной и гладкой поверхности мраморной консоли. Каждое его движение, каждое прикосновение казалось осквернением этой безупречной стерильности, этого вылизанного до блеска порядка. Он неспешно остановился у огромного, во всю стену, окна, за которым открывался вид на город. — Вид, надо сказать, совсем неплохой. Будет весьма удобно наблюдать, как там, прямо под твоим окном, разворачивается настоящая, полнокровная жизнь, пока мы с тобой тут в этой золотой клетке, как две птички, прохлаждаемся.       Монроз, услышав в этих словах сравнение с золотой клеткой, почувствовал лёгкое раздражение. Однако он решил не придавать этому особого значения, стараясь не зацикливаться на неприятных ассоциациях. Вернее, будет точнее сказать, что он осознанно подавил в себе вспыхнувшее чувство досады и не позволил этим словам глубоко проникнуть в его сознание, задев его за живое.

***

      Вечер выдался неспокойным, напряжение в воздухе ощущалось физически, достигнув предела. Тарталья, казалось, был на взводе, словно дикий зверь, запертый в клетке — дежавью, учитывая его собственные слова — которая стала для него слишком тесной и неудобной. Он беспокойно перемещался по комнате, его присутствие действовало на нервы, было навязчивым и вызывало раздражение.       Каждое его движение, каждый жест отвлекали и мешали сосредоточиться. Он бесцельно трогал предметы, переставлял безделушки с места на место, не заботясь о порядке, своим поведением нарушая привычный уклад и бросая вызов каждому правилу, установленному Лорианом в этом доме. Его энергия, обычно направленная на что-то конкретное, теперь выплескивалась хаотично, создавая атмосферу хаоса и непредсказуемости.       — Хватит, — произнёс Лориан, не выдержав, его голос прозвучал резко и отрывисто. Он отложил перо в сторону, не в силах больше терпеть это беспокойство. Он сидел за своим массивным рабочим столом, заваленным бумагами и книгами, но уже больше часа не мог написать ни единой строчки. Мысли разбегались, внимание рассеивалось, и виной тому было неугомонное присутствие Тартальи. — Если Вам совершенно нечем себя занять и Вы не можешь найти себе достойного занятия, я могу вернуть Вас обратно в камеру. Там Вы, по крайней мере, не будете никому мешать и не станете источником всеобщего раздражения...       Тарталья обернулся. В его глазах плясали опасные огоньки.       — Мешать? — произнёс он, неспешно приближаясь к массивному столу, за которым сидел Лориан. В его голосе звучала нарочитая невинность, но взгляд выдавал скрытое любопытство. — Я? Что ты, что ты. Я всего лишь пытаюсь понять, изучить своего нового… соседа по камере, так сказать. Мне просто интересно, что за человек делит со мной это скромное жилище... Послушай, Роза, скажи мне честно, ты всегда был таким… закрытым для окружающего мира? Или это приобретенное качество, своего рода профессиональная… деформация, неизбежное следствие твоей работы? Может, это все из-за постоянного общения с преступниками?       — Советую Вам не переходить на фамильярное обращение, — отрезал Лориан тоном, в котором отчётливо сквозил лед, однако его пальцы, словно стальные клещи, вцепились в край деревянной столешницы, выдавая внутреннее напряжение.       — О, прошу прощения, господин прокурор, — Тарталья произнес титул с приторной сладостью, нарочито растягивая слова. Он наклонился над столом, сокращая расстояние между ними до минимума, так что их лица оказались всего в сантиметрах друг от друга. Лориана обдало волной запаха, исходящего от Тартальи — дикого, совершенно неконтролируемого, словно опьяняющего дурмана. — Но понимаете ли, когда два Альфы оказываются запертыми в одной тесной клетке, когда их сталкивают лбами в ограниченном пространстве, все эти формальности, весь этот этикет и правила приличия кажутся такими… нелепыми. Не находите ли Вы это смешным, господин прокурор?.. Или ума не хватит это осознать?       Это перешло все границы дозволенного. Вопиющее нарушение всех личных границ. Грубейший, совершенно намеренный вызов, брошенный в лицо.       Лориан мгновенно вскипел от ярости. Годами выстраиваемый и поддерживаемый с огромным трудом контроль над собой дал ощутимую трещину, и сквозь эту брешь хлынула, вырвалась на свободу та самая, первобытная ярость истинного Альфы, чьё личное пространство и неоспоримый авторитет поставлены под сомнение наглым образом.       Он резко встал, отбросив стул. Столкнувшись грудью с Тартальей, он оттеснил его от стола.       — Вы совершенно не считаетесь ни с какими приличиями, — произнёс он, и его голос стал значительно громче, но в то же время в нём послышались нотки сдавленной ярости, словно он сдерживал себя из последних сил. Низкое, почти неслышное, но от того ещё более угрожающее рычание, подобное зверю, готовому к прыжку, заглушило его слова, ясно давая понять, что предел терпения достигнут.       Тарталья лишь усмехнулся, не отступая ни на миллиметр. Его глаза сияли торжеством.       — Наконец-то проявил хоть что-то человеческое... А я уже начал думать, что ты всего лишь бездушный механизм, совершенный и безупречный автомат, облаченный в дорогой, с иголочки сшитый костюм. Просто дорогая кукла, лишённая чувств.       Их внутренние миры, их ментальные проекции столкнулись в незримой, но вполне осязаемой, почти физической битве. Невидимые поля энергии сошлись в яростном противостоянии. Воздух вокруг них словно звенел и трещал от статического электричества, а в воздухе ощущался запах озона, как после грозы, который смешался с запахом старого и холодного камня, образуя удушливую и густую смесь, давящую на грудь. Это было чистое, незамутненное ничем противостояние. Воля одного против воли другого. Сила одного против силы другого, равной по мощи.       Лориан не мог припомнить, кто именно стал инициатором этого столкновения. Вполне вероятно, что они оба сделали шаг навстречу друг другу одновременно, поддавшись некоему невысказанному порыву. Но это ни в коем случае нельзя было назвать объятием, даже отдаленно. Скорее, это напоминало ожесточенную схватку, напряженную и молчаливую, исполненную отчаянной борьбы за право доминировать.        Лориан, стремясь одержать верх, применил свои знания механики человеческого тела, а также ту неожиданную силу, которая, казалось, не соответствовала его худощавому телосложению. Он приложил все усилия, чтобы прижать Тарталью спиной к холодной каменной стене, лишив его пространства для маневра. Однако Тарталья оказался словно ртуть — невероятно скользким и совершенно непредсказуемым противником. Его движения были отточены тысячами реальных сражений, закалены опытом бесчисленных схваток. С поразительной ловкостью он вывернулся из захвата Лориана, и теперь уже его собственные руки, сильные и цепкие, словно стальные клещи, сомкнулись на запястьях Лориана, лишая его свободы действий.       Они застыли в напряженной позе, сцепившись вплотную, тяжело и прерывисто дыша, словно после изнурительного забега. Их взгляды впивались друг в друга с неумолимой силой, полные неприкрытой ненависти, клокочущей злости и чего-то ещё, чего-то тёмного и запретного, что зловеще пульсировало в наэлектризованном воздухе между ними, создавая атмосферу невысказанного напряжения и скрытой угрозы. Казалось, искры вот-вот должны были посыпаться от этого столкновения взглядов, столь сильна была ненависть, витавшая в воздухе.       И тогда Лориан осознал неминуемость поражения. И дело было вовсе не в физической силе, не в мощи мышц или скорости реакции. Причина крылась в чём-то совершенно ином, более глубоком и неуловимом. В той самой первобытной, необузданной, почти животной искре, что клокотала внутри Тартальи, словно неугасимое пламя, и постепенно, неумолимо поджигала Лориана изнутри, лишая его воли и рассудка.       Долгие годы, потраченные на подавление собственных инстинктов, на отрицание своей истинной природы, теперь обернулись против него самого, словно злая ирония судьбы. Его тщательно выстроенный контроль, его железная дисциплина, давшие трещину, и сквозь эту предательскую брешь хлынула мощная, неконтролируемая волна слепого, всепоглощающего инстинкта, сметающая на своём пути все преграды.       С утробным рычанием, звук которого никак не вязался с образом цивилизованного и сдержанного прокурора, Лориан стремительно рванулся вперёд, внезапно захватив инициативу в свои руки. Его губы впились в губы Тартальи не в нежном поцелуе, а в резком, болезненном укусе, полном ярости и отчаяния. Это был не просто поцелуй, а настоящий акт агрессии, грубая метка, отчаянная попытка утверждения своей власти и доминирования в этом безумном танце страсти и ненависти. Тарталья ответил ему с той же неукротимой яростью, ничуть не уступая в напоре. Его пальцы впились в спину Лориана, сминая и комкая безупречную ткань дорогой сорочки, словно стремясь содрать с него всю цивилизованность и оставить лишь дикую, необузданную сущность.       Это было далеко от любви. Скорее, сведением старых счётов, болезненным и неизбежным. Давняя битва, перенесенная на территорию плоти и страсти, где каждый жест был оружием, а каждое прикосновение — ударом. Одежда нетерпеливо и грубо срывалась с тел, словно ненужная преграда в этой жестокой схватке. Прикосновения обжигали, оставляя на коже багровые следы, словно клейма. Зубы впивались, оставляя болезненные отметины, напоминающие о ярости и отчаянии. Каждый стон вырывался словно против воли, каждое дыхание было тяжелым и прерывистым. Каждое движение было не столько проявлением желания, сколько отчаянной попыткой подчинить, сломить волю противника, доказать своё превосходство в этой извращенной игре.       Когда Лориан, ослепленный яростью, прижал Тарталью к холодному паркету, освещенному бледным лунным светом, проникающим сквозь окно с видом на безмятежный фонтейнский канал, в его ушах оглушительно стучала кровь. Сердце бешено колотилось, отзываясь на каждый импульс ненависти и возбуждения.       Он видел над собой запрокинутое лицо Тартальи, полуприкрытые глаза, в которых мерцал вызов, сведенные к переносице брови, выдающие внутреннее напряжение, и всё ту же улыбку, торжествующую и вызывающую, словно насмехающуюся над его попытками доминирования. И он с горечью понимал, что это не победа, не триумф. Это было взаимное уничтожение, медленное и мучительное, где победителей не будет, а останутся лишь израненные души и тела.       Он вошёл в него стремительно, без малейшей подготовки, отчего Тарталью пронзила резкая боль. Тот издал сдавленный, глухой крик, его тело мгновенно напряглось до предела, а ногти с силой впились в плечи Лориана, словно пытаясь найти опору.       Однако, несмотря на боль и неожиданность, улыбка не исчезла с его губ. Она по-прежнему играла на его лице, выдавая его внутреннее состояние. Это было частью своеобразной игры, которую они вели. Частью их личной битвы, где боль и удовольствие переплетались в странном танце, а правила определялись лишь их собственными желаниями и границами. Битвы, где каждый старался пересилить другого, не уступая ни на йоту.       — Вот… вот кто ты… на самом деле… — выдохнул Тарталья, его голос был хриплым, прерывистым. — Не... прокурор... А-Альфа... Неукротимый зверь...       Лориан хранил молчание, не находя слов, чтобы выразить бурю эмоций, бушевавших в его душе. Вместо ответа он лишь увеличил давление, с неумолимой силой проникая всё глубже и глубже в податливую плоть. Его движения были полны решимости, в них читалось отчаяние, стремление заглушить внутренний конфликт. Боль пронзила второе тело, вырывая из груди мучительный стон, который сорвался с губ против воли, словно крик загнанного зверя.       Движения Лориана, лишенные нежности и ласки, стали грубыми и властными, исполненными жестокой, беспощадной силы. Он словно одержимый пытался утопить, заглушить тот слабый, но настойчивый голос разума, который отчаянно вопил в его голове. Словно колокол, предупреждая, что он переступил черту, ту самую роковую черту, за которой больше нет пути назад, нет надежды на искупление, нет прощения. В этот миг он пал. Пал в бездну греха и отчаяния, опустился так низко, как не опускался ещё ни один из тех презренных преступников, которых он когда-либо приговаривал к суровому наказанию, ни один из тех, чьи судьбы он самолично вершил, определяя меру их вины и страдания. Его падение было стремительным, как полет камня в пропасть, и окончательным, не оставляющим ни малейшего шанса на спасение. Он был обречён.

***

      Их кульминация подкралась незаметно, обрушившись почти одновременно, словно неминуемый прилив. Это было не просто наслаждение, а скорее взрыв — ослепительный, всепоглощающий, похожий на завершающий удар в напряженной схватке. Лориан обмяк всем телом, рухнув сверху на своёго партнера, чувствуя, как под ним дрожит каждая клеточка его тела, отголоски пережитого напряжения всё ещё не отпускали. В ушах стоял оглушительный звон, словно после мощного взрыва, а в легких разгорался жаркий огонь, затрудняя дыхание.       Превозмогая слабость, он откатился в сторону, с трудом поднялся на ноги, избегая взгляда на того, кто остался лежать на полу, обессиленный и уязвимый. Его тело блестело от пота, кожа пылала, украшенная красными отметинами от страстных поцелуев и болезненных укусов, следами бурной близости. Дрожащими руками он подобрал свою разорванную сорочку, когда-то бывшую символом порядка, а теперь — лишь свидетельством безудержной страсти. Руки его предательски дрожали, выдавая пережитое потрясение и остаточное волнение.       Тарталья лежал на спине, один локоть закинув за голову, глядя в потолок. Его грудь вздымалась, на губе проступала кровь от укуса. Но он снова улыбался.       — Что, Монроз? — голос прозвучал приглушенно, почти шёпотом, однако в этой тишине ощущалась сталь, он рассекал воздух, словно острое лезвие. — Неужели уже спешишь, торопишься со всех ног, чтобы составить подробный протокол, досконально описывающий твоё собственное преступление? Признаться во всём содеянном?       Лориан, не произнося ни слова в ответ, не поворачивая головы, молча вышел из комнаты. Он медленно дошёл до своей личной спальни, тихо запер за собой дверь на все замки и, обессиленный, прислонился к прохладной деревянной поверхности спиной, впервые за долгие годы жизни остро ощущая, как его доселе безупречный, идеальный мир, тщательно выстраиваемый годами, с грохотом рухнул в бесформенную груду праха и осколков. А в ноздрях всё ещё отчётливо стоял этот въедливый, ни с чем не сравнимый запах — горький запах его собственного позора, несмываемого пятна на репутации, и дикий, опьяняющий аромат озона, предвещающий бурю.       Он потерпел поражение. И проиграл это сражение сокрушительно, без единого шанса на победу или хотя бы достойную ничью. Не Тарталье, как можно было бы предположить. Он проиграл самому себе, своим слабостям и страхам.