L'Encre et le Sang

      Первый, едва заметный луч нового утра, робкий и словно крадущийся, пронзил безупречную прозрачность панорамных окон, врываясь в полумрак кабинета Лориана Монроза. Этот слабый свет словно боялся нарушить тишину и покой, выхватывая из сумрака очертания дорогой мебели и предметов обстановки. В центре внимания оказывался он сам, Лориан, неподвижно сидящий за массивным рабочим столом из тёмного, тщательно отполированного дерева, чья поверхность отражала слабые отблески света. Он был одет в свежий, безукоризненно выглаженный костюм, словно готовясь к важному заседанию или встрече, хотя в этот ранний час его кабинет был местом уединения и самоанализа. Рука, крепко сжимавшая перо, казалась абсолютно спокойной и уверенной, но это была лишь маска, тщательно скрывающая бурю эмоций, бушующих внутри. Глубоко внутри, под непроницаемой броней самоконтроля и выдержки, каждая клеточка его тела содрогалась от пережитого накануне потрясения, отголоски которого не давали ему покоя.       Он не сомкнул глаз ни на минуту. Каждая секунда этой бесконечно длинной ночи превратилась в мучительную пытку самоанализа. Он проводил время в бесплодных попытках переварить случившееся, разложить всё по полочкам, классифицировать свои действия и, самое главное, осудить самого себя за допущенную слабость. Он, Лориан Монроз, человек, который всегда считал себя столпом закона и порядка, воплощением рациональности и дисциплины, позволил низменному инстинкту взять верх над разумом. Он допустил, чтобы эта... эта воплощенная хаотичность в человеческом обличье проникла в самые сокровенные уголки его души, вскрыла его до самых потаенных, примитивных основ, о существовании которых он предпочитал не вспоминать.       И самое ужасное, самое невыносимое было даже не в самом факте физической близости, а в том ослепляющем моменте полной и безоговорочной капитуляции, когда его собственная воля, его непоколебимая решимость растворились без следа в обжигающей волне животного, неконтролируемого... наслаждения. Этот миг слабости преследовал его, отравляя каждый вдох и заставляя сомневаться во всём, во что он так свято верил.       Дверь в кабинет отворилась беззвучно.       На пороге стоял Тарталья. Он прислонился к косяку, его поза была воплощением развязной непринужденности. Простая чёрная водолазка обтягивала торс, подчеркивая каждую мышцу, каждую линию, выточенную в бесчисленных битвах. На его лице играла та самая знакомая, раздражающе живая ухмылка, но сегодня в глубине его бездонных голубых глаз плескалось нечто новое — острое, заинтересованное, собственническое.       — С добрым утром, надзиратель, — прозвучал голос, нарушая сонную тишину. Голос был низким, с едва уловимой хрипотцой, оставшейся после сна, и прорезал спокойствие утра, словно нежное прикосновение к оголённому нерву. В нём чувствовалась какая-то нарочитая развязность, лёгкая издевка. — Надеюсь, вчера вечером я не оставил слишком много следов на твоём безупречном паркете? Хотя, признаться честно, я заметил, что ты и сам был совсем не против немного его помять, так сказать, разделить со мной радость момента.       Лориан не сразу ответил. Медленно, словно усилием воли, он поднял взгляд на говорившего, стараясь сохранять полное самообладание. На его лице застыла маска ледяного безразличия, которую он оттачивал долгими годами работы и жизненного опыта. Ничто не должно было выдать его истинных чувств.       — У меня работа, — произнёс он, и его собственный голос прозвучал ровно и холодно, словно отполированная сталь. В нём не было ни тени улыбки, ни малейшего намёка на дружелюбие. — Если Вам вдруг стало скучно и совершенно нечем себя занять, к Вашим услугам библиотека в гостиной. Там найдется немало пыльных томов, способных утолить Вашу жажду знаний. Или Вы предпочитаете и дальше демонстрировать окружающим свою патологическую незрелость и неумение вести себя подобающим образом?       Тарталья медленно оторвался от дверного косяка, демонстрируя полное отсутствие спешки.       — О, боюсь, я уже всецело поглощен одним делом, — произнёс он с ленцой в голосе, и плавно проследовал внутрь кабинета. Его движения отличались поразительной бесшумностью, напоминая повадки крупного, опасного хищника, крадущегося в поисках добычи. Он неторопливо пересёк комнату и приблизился к массивному столу, где работал Лориан. Упершись ладонями в столешницу, он слегка наклонился вперёд, словно собирался наброситься. Знакомый, опьяняющий аромат, сложный букет запахов — озона, стали и чего-то совершенно дикого, необузданного, словно исходящего от самого Тартальи, вновь накрыл Лориана с головой, заставляя мурашки пробежать по всему телу. — Я с большим интересом изучаю своего тюремщика. И, знаешь ли, должен признаться, что моё мнение о тебе… претерпело кардинальные изменения всего лишь за одну ночь. События этой ночи явно произвели на меня неизгладимое впечатление.       Лориан, стараясь сохранить видимое спокойствие, до боли сжал перо в своей руке. Костяшки его пальцев побелели от напряжения. Острая боль, одновременно приятная и унизительная, словно отголосок пережитого, напомнила о синяках, тщательно скрытых под безупречной тканью его белоснежной сорочки. Эти отметины были красноречивым свидетельством произошедшего.       — То, что произошло между нами — это была всего лишь безрассудная ошибка, — отчеканил он каждое слово, стараясь придать своему голосу твёрдость и уверенность. — И я Вас уверяю, эта ошибка ни в коем случае не повторится. Я сделаю всё, чтобы подобное больше не случилось.       Тарталья тихо рассмеялся в ответ, произведя звук, напоминавший скорее шелест шёлковой петли, нежели обычный смех.       — Конечно, конечно, это ошибка, — проговорил он, растягивая слова. — Огромная ошибка. Как, впрочем, и моё неожиданное присутствие здесь, в этом месте. И, безусловно, как тот пренеприятный факт, что ты до сих пор не озаботился отправить меня обратно в ту унылую бетонную коробку, где мне самое место. Похоже, ты просто обожаешь коллекционировать досадные ошибки, не так ли, Роза? Прямо-таки собираешь их, словно драгоценные камни.       Он неспешно обошел массивный стол, двигаясь с какой-то зловещей грацией, и Лориан ощутил, как буквально каждый мускул его тела немедленно напрягся, словно пружина, готовая в любой момент распрямиться — он приготовился к отчаянной обороне.       Однако Тарталья, к удивлению Лориана, просто прошёл мимо стола, направляясь прямиком к окну. Он остановился рядом с оконным проёмом и замер, устремив свой взгляд на постепенно просыпающийся Фонтейн, который начинал пробуждаться от ночного сна. Каналы города начинали робко отсвечивать первыми лучами золотого рассвета, словно покрываясь тонкой позолотой, а по многочисленным мостам сновали ранние патрули, спешащие заступить на свою смену.       Тарталья, погруженный в свои мысли, проговорил, не отрывая взгляда от чего-то далекого:       — Интересно, а знают ли там, внизу, все эти люди, которых мы видим отсюда, что их непоколебимый и абсолютно честный прокурор на самом деле является самым настоящим диким зверем? Хищником, пусть и заточенным в клетку, сделанную из самого дорогого и изысканного сукна... Осознают ли они, что он в любой момент готов разорвать глотку любому, кто осмелится хотя бы на миллиметр посягнуть на ту территорию, которую он считает своей по праву? На его власть, его влияние, его неприкосновенность?       Тарталья, будучи мастером манипуляций, задумал хитрый план. Его целью было затронуть самые глубинные чувства Лориана, коснуться того, что было для него наиболее ценным и сокровенным. А именно — он решил общаться с ним на его же языке, демонстрируя притворное уважение к его происхождению.       — Замолчите немедленно, — голос Лориана предательски дрогнул, выдавая его смятение, и он тут же ощутил острую ненависть к самому себе за проявленную слабость. Ему хотелось, чтобы эти слова никогда не были произнесены.       Тарталья медленно повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул холодный, почти маниакальный азарт хищника, почуявшего добычу.       — Или, может быть, им стоит узнать, что ему, нашему прокурору, нравится, когда его грубо прижимают к полу, лишая свободы действий, — произнёс он с насмешкой, — и заставляют терять тот самый контроль, которым он так отчаянно гордится и который считает своей визитной карточкой?.. О да, я прекрасно видел, как ты пытался доминировать с самого начала. Ты стремился подчинить меня своей воле. Но в какой-то момент что-то пошло не так… ты сломался под напором собственных желаний. Ты позволил мне взять верх. Потому что в самой глубине твоей души тебе стало безумно любопытно. Любопытно узнать, каково это — перестать быть богом из зала суда, вершителем судеб, и превратиться просто… в хищника. В альфу, который вынужден признать силу другого, равной или даже превосходящей его собственную.       Ярость, горячая, слепая и сладостная, ударила Лориану в голову. Он вскочил на ноги, отбросив перо. Столкнувшись грудью с Тартальей, он почувствовал жар его тела сквозь тонкую ткань водолазки.       — Я приказал тебе замолчать! — прогремел Лориан, его голос был полон ярости и отчаяния.       Но Тарталья не собирался уступать. Вопреки ожиданиям, он не отступил ни на шаг. Напротив, он принял вызов Лориана, его мускулы напряглись, а тело стало твёрдым и неподатливым, словно высеченным из камня. Он стоял неподвижно, готовый к любому развитию событий.       — Ну же, — прошипел он, его голос был тихим, но в нём чувствовалась стальная решимость. Его губы оказались всего в сантиметре от губ Лориана, почти соприкасаясь с ними. — Покажи мне ещё раз, кто ты есть на самом деле, сбрось маску. Сейчас твои законы и параграфы, все эти правила и ограничения, которые ты так тщательно соблюдаешь, тебе ничем не помогут. Здесь всё иначе.       Их тела снова сошлись в тесном контакте, но на этот раз это уже не было той яростной, хаотичной и неуправляемой борьбой, что происходила мгновение назад. Сейчас это напоминало странный, жестокий танец, полный напряжения и скрытых мотивов. Каждый шаг, каждое движение, каждый захват был тщательно выверен и наполнен каким-то потаенным, невысказанным смыслом.       Тарталья, используя свою феноменальную реакцию и глубокое знание механики человеческого тела, с лёгкостью парировал атаку Лориана. Он ловко развернул его, используя силу и инерцию противника, и с силой прижал лицом к холодной, гладкой поверхности оконного стекла. Дыхание Лориана перехватило от смеси чувств — от ярости, клокочущей внутри, от унижения, обжигающего словно кислота, и от стремительно нарастающего, запретного возбуждения, которое он так отчаянно пытался подавить. Оно поднималось волнами, обжигая его изнутри, и бороться с ним становилось всё сложнее.       Тарталья наклонился ближе, его губы почти касались уха Лориана.       — Не всегда тот, кто возвышается над тобой, устанавливает правила игры, — прошептал он, и от этого шепота по коже Лориана пробежали мурашки.       Горячее дыхание Тартальи опалило его шею, словно язычок пламени. Одной рукой Тарталья с силой сжал запястье Лориана, припечатав его ладонь к холодной поверхности стекла. Лориан почувствовал, как немеет его рука. Другая рука Тартальи тем временем двигалась с поразительной, почти пугающей ловкостью. Пальцы скользнули вниз, обходясь без малейшей заминки, расстегивая тугую пряжку его ремня. Затем, словно играючи, принялись за пуговицы на его безупречно сидящих брюках, освобождая их одну за другой. Каждый звук, каждое касание отдавалось эхом в тишине комнаты.       — Иногда подлинная власть… заключается в том, чтобы пробудить в таком, как ты, непреодолимое желание подчиниться. Чтобы сломить твою волю и заставить тебя молить о большем.       Лориан отчаянно пытался сопротивляться. Он знал, что должен. Каждая клетка его тела, воспитанного в строгости и порядке, каждая фибра его существа кричала о протесте, требовала дать отпор. Но его тело, словно предав разум, откликалось на каждое прикосновение с постыдной, неконтролируемой готовностью.       Воспоминания о вчерашнем унижении, о том, как Тарталья над ним надругался, заставив потерять контроль над собой, смешались с острым, жгучим возбуждением от происходящего в данный момент, рождая внутри него гремучую, отравляющую смесь противоречивых чувств. Он ненавидел этого человека до глубины души. Ненавидел его надменный запах, его самодовольную ухмылку, его абсолютную власть над ним, его способность одним лишь взглядом лишить его воли. Но эта ненависть была такой же живой и всепоглощающей, как и всё, что он когда-либо испытывал в своей жизни. Она пульсировала в его венах, опьяняла и ослепляла, делая сопротивление практически невозможным.       Тарталья вошёл в Лориана. В горле Лориана заклокотал сдавленный звук, хриплый и неясный. Это был странный коктейль эмоций: острая боль, обжигающее чувство предельного унижения, и, что ещё более странно и тревожно, невыносимое, тёмное наслаждение, проникающее в каждую клеточку его тела. Его лоб плотно прижался к холодной, скользкой поверхности ледяного стекла. Сквозь запотевшее стекло он видел внизу идеальный, геометрически выверенный мир Фонтейна. Мир, где всё было на своём месте. Мир, которому он, Лориан, когда-то торжественно поклялся служить верой и правдой, защищать его и оберегать.       И вот, сейчас, здесь, наверху, в его собственном безупречном кабинете, в этом святилище порядка и дисциплины, преступник, тот, кто по определению должен был быть вне закона, грубо прижимал его к окну. И он, Лориан Монроз, вместо того, чтобы сопротивляться, чувствовал, как наслаждение растекается по венам с каждой секундой, с каждым грубым, властным движением, с каждым толчком. Его тело била дрожь, конвульсии подавленных стонов сотрясали его изнутри, и он отчаянно пытался сдержать их, не выдать себя, утопить в безмолвии. Но получалось плохо. Очень плохо.       Он кончил, не произнеся ни звука, в тишине, лишь плотно стиснув зубы и до крови прикусив нижнюю губу. Ощущение стыда жгло его, физически ощущалось, как предательские струйки спермы и унижения стекали по внутренней поверхности бёдер. Тарталья наконец разжал хватку, отпустил его, и Лориан, не в силах даже обернуться, отшатнулся, едва удерживая равновесие. Ноги дрожали, подкашивались, и он судорожно вцепился побелевшими пальцами в шершавую поверхность подоконника, ища хоть какой-то опоры.       — Ну вот, — прозвучал позади самодовольный, немного тяжело дышащий голос, наполненный триумфом. — Видишь ли, оказывается, мы вполне способны прийти к согласию, найти общий язык и взаимопонимание. Просто, как оказалось, необходимо было использовать… всего лишь правильные, наиболее убедительные аргументы, не так ли?       Лориан, не произнося ни слова, машинально, словно запрограммированный механизм, принялся приводить в порядок свою одежду. Он тщательно застегнул пуговицы на брюках, стараясь не пропустить ни одной, затем аккуратно заправил сорочку, уделяя внимание каждой складке, каждому уголку. Недавняя дрожь, охватившая его руки, теперь полностью исчезла, уступив место неестественной неподвижности. Внутри него словно произошла внезапная заморозка, все чувства и эмоции сковало льдом, превратив в холодную, непроницаемую массу.       Медленно, с нарочитой неторопливостью, он повернулся всем корпусом и встретился взглядом с Тартальей. В его стальных, словно отполированных, глазах не отражалось ни малейшего признака ярости, ни тени стыда или раскаяния. Лишь абсолютная, всепоглощающая, леденящая душу пустота — та самая пугающая пустота, которую он когда-то с ужасом видел в глазах самых безжалостных и хладнокровных убийц, людей, переступивших черту и утративших человечность.       — Выйдите, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но каждое слово, каждый отчетливый слог звенел в воздухе, словно клинок, отточенный до остроты. — У меня работа. И сейчас не время для посторонних.       Тарталья, с неизменной вызывающей улыбкой, которая словно бросала вызов всему миру, неспешно направился к выходу. Он двигался с уверенностью человека, знающего себе цену и не привыкшего отступать. Уже почти переступив порог, он вдруг замер, словно внезапно вспомнив о какой-то мелочи, ускользнувшей из его внимания ранее. Лёгкая тень задумчивости промелькнула на его лице, сменившись прежней самодовольной ухмылкой.       — Ах да, чуть не забыл, — произнёс он, слегка повернув голову. — Касательно нашего общего дела. Ты же помнишь, о тех недоброжелателях, кто пытается манипулировать нами и водить за нос, словно марионеток? Так вот, у меня возникли некоторые интересные соображения и свежие мысли на этот счет. Полагаю, тебе будет небезынтересно выслушать мои доводы и умозаключения. Предлагаю обсудить все детали за ужином. Не думаю, что стоит откладывать это в долгий ящик.       Дверь с тихим щёлчком закрылась, отрезая Лориана от внешнего мира и оставляя его наедине с собственным внутренним крахом. Он ощутил, как тяжесть произошедшего обрушивается на него, придавливая к земле невидимым грузом. Медленно, словно в забытьи, он подошел к небольшой раковине, расположенной в неглубокой нише в стене. Повернув кран, он пустил ледяную воду, и её обжигающие брызги коснулись его лица. Он тщательно умылся, стремясь смыть с губ привкус крови, смешанный с соленым потом, ощущая, как вода немного успокаивает кожу.       Подняв взгляд, он смотрел на своё отражение в старом, потускневшем зеркале. В ответ на него смотрел бледный, измученный человек. Под глазами залегли тёмные, отчётливые синяки, свидетельствуя о бессонной ночи и пережитом стрессе. Губы, ещё совсем недавно искусанные и распухшие от яростных поцелуев, теперь выглядели болезненно и безжизненно. Он всматривался в это отражение, словно пытаясь понять, кто смотрит на него в ответ.       Отражение прокурора, человека, привыкшего к власти и контролю. Отражение Альфы, лидера, всегда уверенного в своих силах. Отражение человека, который только что, по собственной воле, склонил голову под острый клинок собственных, самых тёмных демонов, отдав себя им на растерзание.       Он больше не находил в себе сил пытаться отрицать случившееся, отмахиваться от правды, как от назойливой мухи. Он, наконец, принял это. Принял со смирением, с каким принимают окончательный и бесповоротный обвинительный приговор, зная, что обжалованию он не подлежит. Это событие стало неотъемлемой частью правил их новой, странной и извращенной игры, в которую они теперь играли.       А правила, как он знал лучше всего на свете, как никто другой, существовали не для того, чтобы их соблюдать слепо, а для того, чтобы их использовать, манипулировать ими и обращать себе на пользу. Даже если эти самые правила вели прямиком в пылающую бездну ада, он готов был следовать им до конца.