Дважды двое

Энди стоял перед матерью, не в силах пошевелиться и сделать лишнее движение. Сердце бешено колотилось, и он чувствовал, как его лицо краснеет от стыда. Она с отвращением переводила взгляд с его лица на красные туфли, на красный парик и обратно на его глаза. Она не должна была вернуться домой, она должна была прийти лишь через три часа. За это время Энди собирался посмотреть, насколько новый парик подойдёт всем нарядам Плейн. У Плейн раньше не было красных волос. Были светлые, каштановые, тёмные. Все они достались от знакомых девочек, которые уже давно начали выступать, поэтому все парики уже потеряли свой приличный вид, и им было пора отправиться на помойку. Красный парик был первым приобретением Энди для Плейн, был его первым подарком. — Что это? — наконец нарушила тишину Елена. Энди наконец посмотрел ей в глаза. — Это я, мама. Елена снова вернулась взглядом к туфлям Плейн. Её лицо приняло выражение безразличия, и казалось, что она смотрит на совершенно незнакомого ей человека. Она действительно не знала её. Она впервые увидела Плейн. Казалось, прошла вечность, прежде чем она снова подняла глаза и обратилась к своему сыну: — Сними это быстро и не смей больше мне в этом попадаться на глаза. Елена окинула сына презрительным взглядом в последний раз и покинула его комнату. Энди подавленно посмотрел в зеркало на Плейн и стянул с себя парик. Теперь на него смотрел молодой парень, чей самый большой страх наконец воплотился в жизнь. Это когда-то должно было случиться. Энди давно думал, как именно это произойдёт, он знал, что так будет. Но разве можно быть к этому готовым? Он опустился на кровать, снял туфли и бережно поставил на пол рядом с собой. Они не были новыми — Неон Калипсо отдала их Плейн несколько месяцев назад перед её первым выступлением. Им было уже несколько лет, поэтому сейчас они выглядели не лучшим образом. Туфли и парик отправились на своё родное место в шкаф. Энди знал, что мать не будет рыться в шкафу, но всё равно клал вещи Плейн туда, где их было бы невозможно увидеть с первого взгляда. Их было не особо много, и большая их часть досталась от знакомых. Энди должен объясниться с матерью. Ничего он на самом деле не должен, но в его семье было принято, что родители должны знать всё о своём ребёнке, ребёнок должен жить с родителями чуть ли не до конца своей жизни, он должен получить высшее образование и воплотить мечту родителей. Энди спустился на первый этаж и увидел мать, глубоко погрузившуюся в свои мысли и отстранённо смотревшую в окно. Было сложно понять, что именно сейчас она чувствует, и Энди не знал, с чего начать разговор. — Мама, — начал он по-английски. — В этом доме мы говорим только на русском языке, — не отрывая взгляда от окна, холодно прервала его Елена. — Хорошо, — ответил Энди по-русски. — Ты, наверное, в шоке от того, что увидела. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь… — Не понимаешь, — перебила его Елена и наконец повернулась к нему лицом. — Ты не можешь понять, что чувствует мать, когда видит своего сына с париком на голове и в туфлях. И никогда не сможешь. — Я думаю, что и ты не всё можешь понять. Ты не сможешь понять, что я чувствую и что я делаю. Ты не поймёшь, потому что ты никогда не слушаешь меня. Энди наконец смог это сказать. Столько лет они притворялись нормальной семьёй, и, даже когда отец съехал от них в Майами, они всё равно делали вид, что всё хорошо, всё должно быть именно так. Это было в их менталитете. Они были так воспитаны. Они так и не смогли вжиться в американское общество. Но Энди не такой. Хоть он с самого рождения рос в среде русских эмигрантов, он учился в американской школе с американцами и выходцами из других стран. Поначалу в школе у него были сплошные проблемы. Дети смеялись над его странными привычками, странной одеждой, странной едой. Он казался изгоем. Когда постепенно он начал становиться «своим» в среде ровесников, его семья начала видеть большую разницу между ним и собой. Он говорил по-английски намного лучше их, ему легче давалось заводить знакомства с людьми вне русской диаспоры, его повадки значительно отличались от повадок того, кого хотели видеть родители. Он был не такой, как они. — Я всегда старалась и стараюсь услышать и понять тебя. Лицо Елены приняло озабоченное выражение. — Энди… Андрей. В этом виновата я? — В чём именно? За эти моменты молчания Энди постепенно удалось подготовить себя к неизбежному и уже давно ожидаемому разговору. Елена сделала глубокий вдох, как будто прикладывая усилия к тому, что ей предстояло спросить. — Андрюша, что же я сделала, чтобы ты стал таким? Андрюша… Он давно уже не слышал такого обращения от неё, да и в целом от других людей. Он давно перестал общаться с русскоязычными знакомыми, потому что их ожесточённые русские родители воспитали в них ненависть и пренебрежение к таким, как Энди, и им было сложно скрыть свои чувства, даже если они старались казаться вежливыми. — Каким таким? Энди старался сдержать слёзы, которые медленно подступали к глазам, видящим, с каким стыдом и горечью в голосе обращается к нему мать. — Ты гомосексуалист? — она произнесла практически по слогам, в душе надеясь, что Энди прервёт её вопрос со смехом и скажет: «Мам, ты что ещё выдумываешь? Как ты могла такое про меня подумать?». Но Энди не прервал её, не засмеялся и не попытался убедить её в обратном. Он лишь слегка нахмурился, услышав вопрос, и ответил: — Если не ошибаюсь, такое слово теперь не используют, но в целом, да. Мама, я гей. Елена закрыла глаза и замерла. Конечно, она знала ответ на этот вопрос, знала это всегда, но именно сейчас она была готова признать это. Она всегда видела, что её сын сильно отличается от сверстников, но не могла понять, в чём именно дело. Он с детства любил танцевать. Когда это заметила бабушка Энди, она решила, что он должен развивать свой талант и заниматься любимым делом, поэтому она постаралась, чтобы её внука отдали в бальные танцы. Семья не была против, семья гордилась им, когда он, восьмилетний, выступал на соревнованиях, кружа в танце свою маленькую партнёршу. Бабушка всегда поддерживала Энди. Однажды она сказала: «Андрюша, не позволяй другим управлять тобой и пытаться сделать из тебя того, кем ты не являешься». Сказанное произвело на Энди неизгладимое впечатление, и спустя годы, уже после того, как её не стало, после того, как он пережил насмешки и издёвки ровесников по соседству и в школе, как он начал общаться с другими представителями квир-сообщества, как он впервые надел парик и на сцену вышла Плейн, он знал, что в его жизни были и будут люди, готовые его поддержать. Но мама… Мама не была готова. Она закрывала глаза на происходящее вокруг. Она ведь слышала стук каблуков по лестнице поздним вечером, когда Плейн опаздывала на выступление и у неё не было времени на переодевания в клубах. Она видела, как выглядели друзья Энди и как он общался с ними. Видела, что Энди никогда не заговаривал о девушках со своим отцом. Она слишком сильно старалась казаться такой, как все, и выглядеть в глазах окружающих примерной матерью, учёной с большой карьерой, любящей женой, которой, к сожалению, не удалось сохранить брак. — Это из-за нашего с папой развода? — подняла Елена на Энди полные слёз глаза. — Ты думаешь, что ваши проблемы сказались на моей сексуальности? Мама, вы же учёные. Вы должны понимать, что я такой, кто я есть, и вы не в силах повлиять на это или что-то изменить. Елена отошла от окна и села за стол. Она сжала руки и попыталась сдержать всхлип. Ей это не удалось. Она быстро разжала пальцы и откинула упавшую слезу указательным пальцем. Энди не хотелось видеть её плачущей, но им нужно было закончить этот разговор, чтобы он больше не повторился. Он приблизился к столу и мягко посмотрел на мать. — Почему на тебе был парик? Ты хочешь быть похожим на женщину? Допрос продолжался. Елена была настроена решительно, ей нужно было услышать ответы на все вопросы с надеждой, что, отвечая на один из них, Энди запнётся и поймёт, что всё же ошибается. Вот хотя бы этот вопрос. Да, Энди всегда отличался особой интонацией в голосе, его движения отличались какой-то особой пластичностью и грацией, но Елена не могла не гордиться его успехами в бальных танцах, и она списывала эти отличия на увлечение ими. И она никогда не видела, чтобы сын носил какую-то одежду, похожую на женскую, или пытался отрастить волосы. Он не пытался выглядеть женщиной в обычной жизни. — Мам, это может быть сложно понять на словах, но это моя работа. Я не считаю себя женщиной и не хочу быть похожим на женщину. Ты видела не меня, а Плейн. Елена зажмурилась и затрясла головой, будто стараясь уложить все мысли на своё место. Слова, произнесённые сыном, ещё сильнее её запутали. — Андрей, какая работа? Ты о чём? Тебе сейчас нужно сосредоточиться на учёбе, чтобы в дальнейшем ты смог построить успешную карьеру. Одни и те же слова. Энди слышал подобное каждый раз, когда дело казалось учёбы. Он не любил университет, он не хотел заниматься бизнес-администрированием, он даже не понимал, что это такое. Но родители решили, что «так надо». Родители ещё до его рождения занимались наукой и надеялись, что сын пойдёт по их стопам и сохранит их наследие. — Мне не нужна такая карьера! — Энди не смог сдержать возмущение. — Я не хочу заниматься бизнесом! Неужели ты не понимаешь, что это — не моё? — А что — твоё? — в ответ возмутилась Елена. — Ты всегда говоришь, что не собираешься этим заниматься. А чем ты хочешь заняться в своей жизни? Чем ты будешь зарабатывать себе на жизнь? — Мам, я артист! Я должен выступать, моё место — это сцена! Мне нужна Плейн! — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — в исступлении произнесла Елена. — Ты хочешь зарабатывать, выступая в сомнительных клубах? Что это за работа такая? Чего ты сможешь добиться? Последний вопрос заставил Энди сжать губы и посмотреть матери прямо в глаза. — Я стану известной, и меня будут ценить тысячи людей. Я стану для них образцом для подражания, и никто не сможет остановить меня. — Всё! Мне надоело слушать этот бред! — Елена перешла на крик, что она делала не часто, ведь для неё было важно, как тогда она будет выглядеть в глазах других. — Ты закончишь колледж, и у тебя будет высшее образование, так же как у меня и как у папы. А после этого и решим, чем ты будешь заниматься. — А вам не надоело всё решать за меня? Если ты не в курсе, мне уже двадцать один год! — Пока ты живёшь со мной, — Елена снова повторяла давно заученную фразу, — ты следуешь моим правилам. А сейчас я хотела бы, чтобы ты оставил меня здесь одну. Я устала, ты слишком многое решил на меня сегодня возложить. Ну вот, опять. Энди мог говорить только тогда, когда этого хотела его мать. Так было принято. Так должно было происходить в семье. Отец должен был следить за тем, чтобы его единственный сын не сбился с пути, и, если вдруг он сделает что-то, что от него не ожидается, поставить его на место. И если вдруг он принесёт из школы куклы, подаренные ему одноклассницами, и начнёт играть, он должен вырвать их из рук, заставить его стыдиться самого себя, накупить ему новых машинок и представить всё это как одолжение. Когда Энди смотрел в зеркало на Плейн, он чувствовал, что он не тот зашуганный мальчик, которого держали дома в стиснутых объятиях, а свободная женщина, которая может делать всё, что ей заблагорассудиться. Плейн можно всё. Плейн может заставить людей любить себя, может заставить их ненавидеть себя, может позволить себе многое. Она была остра на язык, она позволяла себе язвительно подшутить над знакомым. Она была раскрепощённой, и ей ничего не стоило подойти к зрителям и поводить перед ними задницей или позволить им засунуть чаевые в боди. Плейн не считала себя королевой красоты; она не боялась выглядеть глупо и неэстетично, это не стояло у неё на первом месте. Вульгарная, развязная и безумно сексуальная Плейн, обладавшая большой грудью и широкими бёдрами, она являлась полной противоположностью Энди, который стеснялся своей улыбки, своего голоса, своей походки и который боялся, что кто-то сможет ранить его чувства. На третьем курсе Энди бросил колледж. Формально он отправился в академический отпуск на год, но он не думал, что вернётся после того, что ему предстояло. Плейн прошла прослушивание в Дрэг Рейс.