Будни ведьмы и вампира

Она пьет вино, полулежа в гробу, и позирует. Свободная рука выписывает круги над головой; кажется, еще немного, и на ней зазвенят несуществующие монисто. — Я здесь единственная гостья, да? — ревниво роняет она, выгибая спину. Вопрос риторический: даже те, кто считает себя неформальными, с подозрением отнесутся к устройству здешней спальни. Ее ослепляет вспышка. — Ты первая, кто позволяет себе разлечься в моей постели. — Можно подумать, тебе это не нравится. Войной их ленивые перепалки не назвать — так, разминка. Настоящая тропа страстей поджидает ее сразу за дверью квартиры: там, на площадке, кружит, прислушиваясь ко входам в жилища, самопровозглашенная старейшина города. Ее пончо пахнет лилиями, а волосы на голове уже не распрямляются — так сильно примяты заколками и шляпкой с калиной. Ей больше ста лет. Но ей по-прежнему неймется. Поспорить, осудить, указать. Ведьмы ее не любят, но терпят: выступить против страшно. В ее случае знания — действительно сила. Она громко стучится в дверь. — Она меня преследует, — тихо стонет ведьма, свесив руку из гроба, чтоб получше выйти на очередном фото. — Слышишь? Это она стучит. Пожалуйста, прогони ее. Ему не впервой. Стоит открыть — и зорким глазом старейшина цепляется за метлу в прихожей. — Это? — С работы. — А плащ? — Племянницы. — Как она выглядит? — Получше, чем вы. Грубостью — на бестактность. Старейшина города похожа на глубокую золотую осень. Он — на осень позднюю, безлистную. От него тянет гнетущим холодом ноября; он полностью заглушает собой аромат липового цвета, которым от кожи ведьмы напитался красный плащ. Тем же, теплым, летним, пропахнет и шелк обивки гроба. Ведьма уйдет — а запах останется. Он ляжет, закроет глаза и представит ее здесь. — До свидания, — отвешивает он и закрывает дверь. "Свидание" непременно настанет снова. Ведь его ведьма не перестанет приходить, а их старейшина — ее разыскивать.