Губернатор

      Губернатор Вайсен, каким его знали официальные отчеты, каким его должна была видеть вся система Дагон Гамма, был воплощением добропорядочного гражданина Империума Человечества. Это был планетарный администратор, который, казалось, горел своим делом с фанатичным рвением неофита, чья каждое действие было подчинено строгой логике имперской бюрократии и священным догмам. Это был законопослушный, преданный слуга Императора, человек, который, без сомнения, знал наизусть все заповеди из «Имперской Правды» и «Диктатов Администратума», чья жизнь была посвящена безжалостному служению на благо человечества и искоренению любой скверны.       А вот он же, губернатор Вайсен, сидел в глубоком кресле в своих личных, на удивление аскетичных покоях, и смотрел на спящего эльдарского ребенка. Его лицо, обычно скрытое маской холодной решимости или вежливой отстраненности, теперь выражало лишь глубокую, всепоглощающую усталость и тяжесть размышлений. Он не делал ничего. Не звал стражу, не хватал за оружие, не читал молитвы от осквернения. Он просто сидел и смотрел, будто пытался разгадать бесконечно сложную головоломку, в центре которой оказалась эта хрупкая, инопланетная жизнь.       Рядом, на краю низкой кровати, предназначенной для девочки, сидела леди Калия Вааль. Её взгляд скользил по убранству губернаторских апартаментов, отмечая их поразительную простоту. Ни золоченых украшений, ни роскошных гобеленов, ни витрин с дорогими безделушками. Лишь функциональная мебель из темного дерева, стеллажи, заставленные дата-свитками и техническими мануалами, да крашенные каменные стены, на которых висели лишь герб Империума и портрет Императора в доспехах. Её внимание постоянно возвращалось к Вайсену, и в её глазах читалось не осуждение, а жгучее, ненасытное любопытство. Она наблюдала за этим немым спектаклем, пытаясь понять человека, разрывающегося между двумя несовместимыми реальностями.       Тишину, висевшую в комнате, наконец прервал её голос, ровный и лишённый прежней церемонности, но исполненный предельной серьёзности. — Ваше губернаторское благородие, вы ведь отдаёте себе полный отчёт в том, что ваши нынешние действия, если о них станет известно за пределами этой комнаты, будут однозначно трактованы как тягчайшая ересь? Укрывательство ксеноса, да ещё и ребенка псайкера... Инквизиция не станет разбираться в мотивах. Только смерть.       Вайсен медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не было страха, лишь горькая, циничная ирония. — С формальной точки зрения, я спас её жизнь, вытащив из той капсулы. А раз так, согласно некоторым весьма древним и уважаемым в Империуме правовым интерпретациям, я теперь этой жизнью владею. И, следовательно, могу делать с ней всё, что угодно моей тёмной, погрязшей в ереси, душе. — он произнёс это с преувеличенным пафосом, пародируя голос какого-нибудь догматичного инквизитора. — Разве Святой Император в своих трудах не говорил о доминации человечества над всеми ксеносами? Так вот, я её и проявляю. Я повелеваю её судьбой. Я решаю, жить ей или умереть. И пока что я склоняюсь к первому варианту. Кстати, Калия, можете говорить прямо, без этих аристократических уверток. В данной ситуации они выглядят несколько нелепо.       Леди Вааль на мгновение задумалась, подбирая слова, отбросив привычные фильтры. —Вы и правда... крайне интересная и парадоксальная личность. Губернатор-еретик, рассуждающий о доминации, чтобы оправдать милосердие. Я такого ещё не видела. — Буду считать это комплиментом, — он чуть склонил голову. — Это он и есть. — на её губах промелькнула лёгкая, почти невесомая усмешка. — Но у меня появился вопрос, который, впрочем, не касается напрямую нашей... гостьи. Что вы в действительности планируете делать с Дагоном I? С этим «Бруно»?       Вайсен тяжко вздохнул, потирая переносицу. — Пока что я всего лишь составляю многоуровневый стратегический план и пытаюсь рассчитать все возможные риски, которых больше, чем звёзд в небе. Это невероятно утомительно. Каждый шаг должен быть просчитан, каждая гипотеза — проверена. Одно неверное движение — и нас всех ждёт катастрофа. — В чём, по-вашему, заключается истинная ценность этого мира? — не отступала Калия, продолжая забрасывать его вопросами, пользуясь неформальной атмосферой. — Что может быть столь важным, чтобы тратить на это ваше личное время, которого и так нет? — Если говорить о физических свойствах, то, согласно сканам, вся поверхность планеты покрыта неким материалом, способным выдерживать температуру в миллионы градусов по Цельсию и практически полностью отражать энергиею обратно в пространство. — честно ответил Вайсен, разводя руками. — Но его природа, происхождение, возможность добычи или применения... Пока не знаю. Это просто данные в терминале. Голая теория. — Тогда позвольте ещё один, более личный, вопрос. — её взгляд снова обвёл аскетичную обстановку. — Где все ваши излишние, как полагается губернатору, зальные убранства? Золото, произведения искусства, трофеи? Я вижу лишь покрашенные камень и сталь. — Как где? — Вайсен коротко и без всякого сожаления пожал плечами. — Они распроданы. Часть — на аукционах в соседних секторах через доверенных лиц. Система для восстановления остро нуждалась в капитале, а Администратум не спешит с субсидиями. Я просто нашёл наиболее быстрый способ обеспечить приток средств. Золото не кормит рабочих и не чинит плазменные генераторы.       Калия покачала головой, и на её губах снова появилась улыбка, на этот раз более тёплая, почти восхищённая. — Вы... вы невероятны. Губернатор, распродающий свои регалии для блага вверенного ему мира. Я читала о таких в древних летописях, но никогда не думала, что встречу такого вживую.       Вдруг, их разговор прервало лёгкое движение на кровати. Эльдарская девочка, до этого мирно спавшая в своем неестественно спокойном сне, чуть поморщила свой лоб с заострёнными чертами и медленно, словно с трудом, приоткрыла один сияющий, как самоцвет, глаз. В его глубине плескалась как детская наивность, так и древняя, глубокая осознанность, смешанная с вопросом. — Кажется, мы её всё-таки разбудили. — тихо произнёс Вайсен, замирая на месте.       Девочка медленно перевела свой взгляд с него на Калию, а затем снова на Вайсена. Её тонкие губы дрогнули, и в наступившей тишине прозвучал её голос, мелодичный, но слабый, словно шелест листьев. Всего два слова, произнесённые на чистом готическом наречии, отточенном и ясном: — Кто вы?