Вершина.

      

«чужᴀя ᴄᴧучᴀйноᴄᴛь, ʙнᴇ ᴛʙоᴇй ʙоᴧи, ᴨᴩᴇʙᴩᴀщᴀᴇᴛ жизнь ʙ ᴛᴇнь ᴄᴀʍой ᴄᴇбя.»

__________________________________________________________________

      Тишина в квартире была густая, тяжёлая, почти осязаемая. Она висела в стерильно чистом воздухе, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов, подаренных Намджуном на новоселье. Семь утра. Будильник не звонил. Тэхён просыпался без него уже много лет: его внутренние часы, отточенные годами хирургической практики, были точнее любого механизма.       Он лежал на спине, глядя в потолок, где предрассветный свет из окна медленно отодвигал ночные тени. Его взгляд, привыкший выхватывать малейшие детали, опустился на левую руку. На безымянном пальце всё так же было надето обручальное кольцо — простой платиновый ободок, уже давно ставший частью его самого. Он сделал привычное, почти машинальное движение — провернул его по кругу. Прохладный металл. Знакомый до боли вес. Тихий упрёк. Вечное напоминание. Неудачный брак.       С этими мыслями Тэхён поднялся с кровати.       Его движения в пустой квартире были выверены до автоматизма, лишены какой-либо суеты. Душ, тщательный уход за кожей, приготовление завтрака — отточенный ритуал одиночества. Он пил травяной чай, глядя в окно на просыпающийся Сеул. Где-то там, за линией горизонта, за бетонными джунглями, были горы. Холодные и смертельные.       Машинально проверив телефон — ни новых сообщений, ни пропущенных вызовов — он вышел из дома. Его седан плавно тронулся с места. Дорога в больницу занимала ровно двадцать семь минут. Ровно столько, чтобы успеть настроиться на рабочий лад, отодвинуть всё лишнее на самую дальнюю полку сознания.       «Стеллаж номер восемь, полка "Не трогать"», — с горькой иронией подумал он.       Больница встретила его знакомым запахом антисептика, хлорки и тихой, деловой суетой. Коллеги кивали ему, медбратья улыбались — доктор Ким всегда вежлив, корректен и невероятно эффективен. Идеальный хирург. Безупречный сотрудник. Никто не видел трещин под совершенным фасадом. Никто не знал, что его ледяное спокойствие — это лишь тонкий слой вечной мерзлоты над пропастью старой боли. — Доктор Ким, срочно! — молодой медбрат, запыхавшись, появился на его пути. — Поступление! Мужчина, тридцать пять лет, сложный перелом бедра со смещением после падения на стройке. Давление падает, готовим к экстренной операции.       Тэхён лишь кивнул, его глаза сразу стали собранными и острыми, как скальпель. — Готовьте третью операционную. Немедленно. Скажите анестезиологу, я буду через пять минут, — его голос ровный, без единой эмоциональной ноты.       Здесь, в этих стенах, он не Тэхён, а доктором Ким. Здесь он может всё контролировать.       Операция заняла четыре часа. Когда Тэхён вышел из операционной, сняв маску, его лицо было бледным от концентрации, но в глазах горел знакомый огонь — огонь спасённой жизни. Он сообщил родным пациента об успешном исходе, и приняв благодарность кивком головы, ушёл.       В своём кабинете омега рухнул в кресло, закрыв глаза. Адреналин отступал, и на его место возвращалась знакомая, выщербленная пустота. Тэхён потянулся к верхнему ящику стола, где рядом со стетоскопом лежала чуть потёртая фотография. Восемь человек на вершине. Улыбки. Бесконечность в глазах. И Чонгук, смотрящий на него так, словно никогда не отпустит...       Он до сих пор помнит их с мужем последний разговор. — Я не могу больше так, Чонгук, — голос Тэхёна звучал прерывисто, почти шёпотом. — Я хочу нормальную жизнь. Не ту, где я каждые три месяца жду, не привезут ли тебя ко мне в травматологию с переломанными костями. Я хочу детей, лабрадора, барбекю по воскресеньям во дворе. А не сидеть у телефона и молиться, чтобы ты вернулся живым из очередной своей экспедиции.       Чонгук молчал, его лицо было скрыто в тени. Когда он заговорил, голос прозвучал удивительно спокойно, почти устало: — Ты раньше тоже жил горами, Тэхён. Ты понимал меня как никто другой. Мы мечтали об этом вместе. — И чем это закончилось?! — омега заломил руки, голос внезапно сорвался на крик. — Мы похоронили пустой гроб Кихо! Его тело так и не нашли, он навсегда остался там, под тоннами льда! И ты хочешь, чтобы я через это прошёл снова? Чтобы я ждал, когда за тобой придёт ледяная смерть?       Чонгук сделал шаг вперёд, и свет упал на его лицо. В глазах не было гнева — только бесконечная печаль. — Кихо знал, на что шёл. Он умер, делая то, что любил. И если мне суждено умереть в горах — я умру счастливым. Это лучше, чем медленно угасать здесь, в четырёх стенах, предавая себя и то, что делает меня мной.       Тэхён отшатнулся, словно от удара. В его глазах читалось не только отчаяние, но и горькое прозрение. — Тогда... тогда я не могу быть тем, кто будет ждать тебя здесь. Я не хочу быть тем, кто получает похоронные звонки, — он глубоко вдохнул, и когда заговорил снова, его голос был пугающе ровным. — Я хочу развода.       Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Чонгук смотрел на него несколько секунд, затем медленно кивнул. — Хорошо, — это было всего одно слово, но оно прозвучало как приговор. — Если это то, что сделает тебя счастливым... я не буду держать тебя.       Они оба выбрали свою версию счастья. Чонгук — верность горам, которые давали ему чувство свободы. Тэхён — потребность в безопасности.       Внезапно телефон на столе завибрировал, нарушая гнетущую тишину и вырывая его из тяжёлых воспоминаний. На экране — фото Намджуна с семьёй. Тэхён нахмурился. Брат редко звонил в рабочее время. — Намджун? Что-то случилось? — произнёс он, стараясь скрыть внезапную тревогу. — Джин? Дети? — С ними всё в порядке.       Голос в трубке был низким, сдержанным, но Тэхён сразу уловил в нём ту особую напряжённость, которая бывала у брата в моменты кризиса. Не паника, а стальная собранность. — Хосок пропал на К2. Третьи сутки нет связи. Последний сеанс — перед штурмом вершины. Началась пурга. Спасатели выходят через два дня, но прогнозы плохие, — Намджун делал паузы, его слова были чёткими, как отчёты на стройплощадке. — Я вылетаю завтра вечером в Исламабад.       Тэхён почувствовал, как холодная волна прокатилась по его спине. Страх за брата холодным потом выступил на висках. — Подожди. Что значит «вылетаешь»? — омега напрягся всем телом, его пальцы бессознательно сжали край стола. — Намджун, это безумие! Послушай меня в первую очередь как врача: ты получил травму спины в прошлом году, у тебя до сих пор бывают мигрени на высоте. Ты не в форме для таких восхождений!       Голос в трубке стал ещё твёрже, в нём зазвенела сталь: — Я не спрашивал твоего медицинского заключения, доктор Чон! — Я Ким! И это не заключение, это факты! — Тэхён попытался вложить в голос всю свою убедительность. — Ты будешь обузой для спасателей, а не помощью. Вспомни, что случилось с группой новичков в прошлом сезоне — они пошли спасать друга и только усугубили ситуацию. Профессионалы знают своё дело!       На том конце провода повисла тяжёлая пауза. Тэхён слышал учащённое дыхание брата. — Я не собираюсь терять в горах ещё одного друга, — голос Намджуна прозвучал резко, без права возражения. В нём зазвенела та самая знакомая всем сталь, которая заставляла трепетать подчинённых. — Он там один, Тэхён. Один.       Омега закрыл глаза, чувствуя, как сжимается сердце. Он понимал. Понимал слишком хорошо, но Намджун — его брат, единственный родной человек. — Тогда я еду с тобой, — сказал он тише, но твёрдо. — Я знаю горы не хуже тебя. И я врач. Если... когда мы найдём Хосока и команду, им понадобится медицинская помощь. — Нет! — голос Намджуна снова стал жёстким. — Ты три года этим не занимался! Сиди дома… — Я ЕДУ С ТОБОЙ! — Тэхён почти крикнул, нарушая больничную тишину, затем сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Я уже потерял в горах одного друга, второй неизвестно, жив или нет, я не готов терять ещё и родного брата… я еду с тобой! Это не обсуждается!       Наступила настолько глубокая тишина, что Тэхён мог отчётливо слышать собственное сердцебиение. Наконец Намджун тяжело вздохнул — это был звук полной капитуляции. — Чёрт возьми... Хорошо, — последнее слово было выдохнуто с неохотой. — Встречаемся у меня. Только предупреждаю — если не будешь слушаться, останешься в лагере у подножья горы. Я не шучу, Чон Тэхён!       Тэхён почувствовал, как камень свалился с души. — Я Ким! —раздраженно повторил он. —Договорились. Жди меня.       Он положил трубку, уже составляя в голове список необходимого снаряжения и медикаментов. Его руки больше не дрожали. Принятое решение принесло странное успокоение. Страх никуда не делся, но теперь у него была цель — не дать брату погибнуть в горах и сделать всё возможное, чтобы спасти их общего друга.       Тэхён взял отпуск по срочным семейным обстоятельствам, отправив лаконичное письмо заведующему. Сборы заняли минимум времени — годами отточенный навык упаковывать самое необходимое на случай экстренных вызовов. Дома он наскоро запихнул в дорожную сумку тёплые вещи, автоматически полил комнатные цветы — последние живые свидетели его одинокой жизни, молчаливые хранители трёх лет тишины и одиночества. Садясь за руль, он поймал себя на мысли, что это первый раз за три года, когда он сознательно едет в сторону гор, пусть даже пока только к брату в Пусан. Рука сама потянулась к кольцу на безымянном пальце — привычка, от которой он не мог избавиться.       Дорога растянулась в нескончаемую ленту асфальта. За окном мелькали огни города, постепенно сменяющиеся тёмными полями, и с каждым километром воспоминания накатывали с новой силой, словно прилив, смывающий хрупкую дамбу его спокойствия.       Три года назад. Они уже взяли пик.       Спускались уставшие, но окрылённые. Погода начала портиться — небо затянуло свинцовыми тучами, поднялся ветер. Нужно было спешить.       Кихо шёл первым в связке, выбирая путь. Тэхён — следующим. На сложном ледовом склоне Кихо остановился, чтобы свериться с картой. Ветер рвал её из рук. — Держи! — крикнул он Тэхёну, протягивая компас.       Тэхён, уставший и мечтающий поскорее спуститься, нехотя принял компас. В этот момент он заметил, что карабин на страховке Кихо не до конца застёгнут. Всего один недовёрнутый оборот. — Кихо, страховка... — начал он, но ветер унёс слова. Повторять не стал. «Опытный альпинист, сам заметит», — мелькнула мысль.       И Кихо заметил. Через секунду. Когда уже сделал шаг на коварный участок голубого льда. Когда его рука потянулась поправить карабин — но было поздно. Лёд под ногой треснул с звуком ружейного выстрела. Кихо попытался вонзить ледоруб, но недовёрнутый карабин не выдержал рывка...       Той же ночью, в полевом лагере, Тэхён, дрожа от шока и адреналина, рассказал Чонгуку. Говорил прерывисто, сбивчиво, про недовёрнутый карабин, про унесённые ветром слова. Чонгук молча слушал, не перебивая. Когда Тэхён замолчал, исчерпав себя, Чонгук лишь тяжело вздохнул и сказал хриплым от усталости голосом: — Это был несчастный случай. Трагическое стечение обстоятельств. Виноват ветер, виноват лёд, виновата гора. Никто из нас не хотел этого исхода.       Он не кричал, не обвинял. Но в его глазах, уставших и пустых, Тэхён увидел нечто, что ранило глубже любого упрёка — молчаливое знание. Знание того, что опытный альпинист, каким был Тэхён, обязан был быть настойчивее. Должен был перекричать ветер, сделать лишний шаг, проверить карабин руками. Не «возможно», а «обязан».       Именно этого безмолвного знания Тэхён не смог вынести. В тчение следующего года их брак медленно угасал. Чонгук пытался жить дальше, находить утешение в работе и в новых восхождениях. Тэхён же с каждым днём замыкался в себе всё больше. Ему казалось, что с того рокового дня он носит на себе невидимое клеймо человека, который в критический момент проявил преступную пассивность.       Он ловил на себе взгляд Чонгука иногда — во время готовки, при просмотре фильма, — и ему чудился в нём тот самый отголосок немого вопроса: «Почему ты не сделал больше?». Возможно, это была лишь его паранойя, порождение разъедающего чувства вины. Но именно это ощущение съедало его изнутри, превращая любовь в муку, а брак — напоминание о самой страшной ошибке в жизни.       В итоге он сбежал: от альпинизма, от команды, от брака. Не потому что разлюбил, а потому что больше не мог смотреть в глаза человеку, в тишине которого ему слышался вечный укор за ту единственную, роковую секунду молчания.       В Пусан он добрался, когда ранние зимние сумерки уже начали окрашивать небо в свинцово-серые тона. У аккуратного двора дома брата стояла незнакомая машина — тёмный, дорогой внедорожник, резко контрастирующий с практичным седаном Намджуна. Тэхён нахмурился, неприятное предчувствие сковало грудь. Вытащив свою сумку из багажника, он медленно поднялся на крыльцо. Его рука уже тянулась к кнопке звонка, когда он замер, услышав приглушённые, но напряжённые голоса из-за толстой дубовой двери. — ...ты просто не понимаешь, что это чистейшее самоубийство? — сквозь сдавленные рыдания доносился голос Джина. — Я не переживу этого, Намджун! Не переживу! — Я ДОЛЖЕН это сделать! — в ответ прозвучал грозный, низкий рык брата. — Он там один, слышишь?! Один! Ты хочешь, чтобы я сидел здесь сложа руки, как последний трус, пока он умирает?! — Мон, перестань, — раздался третий голос, чуть хрипловатый, низкий бас, в котором звучала усталая властность. — Перестань с ним разговаривать в таком тоне. Он же твой муж. И он имеет полное право переживать за тебя. Это не трусость, а любовь.       Тэхён застыл, как вкопанный. Этот голос... он принадлежал Юнги. Значит, чёрный внедорожник у дома — его и Чимина. Значит, они уже здесь.       Сердце Тэхёна учащённо забилось. Он сделал глубокий вдох, постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, нажал на ручку. Дверь была незаперта.       Войдя в гостиную, он замер на пороге, и перед ним предстала картина, словно сошедшая со страницы его самых тяжёлых воспоминаний. У камина, беззвучно всхлипывая, сидел Джин, его плечи трепетали от подавленных рыданий. Рядом с ним, бледный и сосредоточенный, примостился Чимин, он тихо, почти машинально гладил Джина по спине, а его глаза были полны сочувствия и собственной, давней боли. Намджун стоял спиной к двери, сжимая в мощной ладони бокал с виски, который он залпом хлебнул, как простую воду. Юнги, отгородившись от общей атмосферы истерики и напряжения, уткнулся в планшет, но поднял голову первым, услышав скрип двери. Его пронзительный, оценивающий взгляд, который Тэхён помнил слишком хорошо, встретился с его взглядом через всю комнату.       Все четверо уставились на него, и в воздухе повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Джина. Тэхён не видел Юнги и Чимина ровно два года. Их последняя встреча была на первой, мучительной годовщине смерти Кихо. Тогда Юнги, пьяный от невыносимого горя, дешёвого виски и всепоглощающего чувства вины, крикнул Чонгуку что-то про «Ты должен был идти первым!», и между ними завязалась короткая, но яростная, почти животная драка, которую еле разняли Хосок и Намджун. С тех пор они не общались, и их пути окончательно разошлись.       И вот теперь прошлое, тяжёлое и нерешённое, вошло в эту уютную гостиную вместе с Тэхёном, наполнив комнату невысказанными упрёками, болью и памятью о том дне, который навсегда изменил жизнь каждого из них. Воздух стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. — Привет, — тихо сказал Тэхён, поставив сумку на пол. — А где дети?       Джин поднял заплаканное лицо: — У... у моих родителей. — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Я не хотел, чтобы они видели папочку в таком состоянии.       Тэхён молча кивнул. Он прошёл мимо хмурого Юнги, игнорируя его тяжёлый взгляд, и присел на корточки перед Джином. — Мы найдём Хосока, — сказал он твёрдо, глядя старшему прямо в глаза. — С ним всё будет хорошо. Обещаю.       Сверху на него упал мягкий, почти невесомый взгляд. Чимин. Все эти годы, пока остальные отдалились, Чимин единственный продолжал звонить. Сначала раз в неделю, потом раз в месяц... Поздравлял с днём рождения, спрашивал, как дела в больнице. Тэхён всегда находил предлог быстро закончить разговор. Сейчас в глазах Чимина читалась не обида, а тихая грусть и... надежда? — Намджун, — резко оборвал молчание Юнги. — Пойдём покурим, надо кое-что обсудить.       Намджун нехотя оторвался от камина и, бросив последний взгляд на мужа, вышел за Юнги в сад. Дверь закрылась, и в гостиной остались трое омег.       Джин вытер лицо рукавом и глухо прошептал: — У меня плохое предчувствие. Очень плохое. Кажется, на этот раз гора заберёт кого-то ещё. — он громко всхлипнул. — Если… если с Намджуном… я не переживу этого… — Не накручивай себя, — мягко сказал Чимин, поглаживая его по спине. — Всё будет хорошо. Мы все вместе. — Вместе, — эхом повторил Тэхён, но слово прозвучало неестественно. — Вернёмся, и ты приготовишь для нас свой фирменный чай. — Да, да, да… чай. Надо приготовить чай, — Джин поднялся, всё ещё дрожа. — Нам всем нужно успокоиться. — Я помогу, — сразу предложил Чимин и последовал за ним на кухню, бросив Тэхёну ободряющий взгляд.       Тэхён остался один в тихой гостиной. Звуки из кухни — лёгкий стук чашек, журчание воды — казались доносящимися из другого измерения. Он опустился на диван и с силой провёл руками по лицу, пальцы впились в волосы. Три года он бежал от этого момента. От этой боли. А теперь она настигла его, и бежать было некуда.       Вдруг входная дверь тихо скрипнула. Тэхён замер. Воздух в комнате изменился, наполнившись знакомым ароматом — смесью кедровой хвои, горного воздуха и чего-то неуловимо родного. Ароматом, который он узнал бы из миллионов.       Пальцы сами собой разжались, выпустив пряди волос. Тэхён медленно, почти не дыша, повернул голову ко входу.       На пороге, заслоняя собой дверной проём, стоял Чонгук. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны ветром, а на плече висел огромный походный рюкзак. Он молча смотрел на Тэхёна, и в его глазах читалась та же буря, что бушевала в душе у омеги — боль, горечь и неизбежность этой встречи.

***

      Чонгук стоял на пороге, и время спрессовалось в плотный ком. Три года расставания, пять лет брака — всё это рухнуло в одно мгновение, стоило ему увидеть Тэхёна. Воздух в комнате внезапно стал густым, тяжёлым, наполненным электричеством невысказанных слов.       Его внутренний зверь, тот самый, которого он годами держал на голодном пайке, взвыл и рванулся вперёд. Близко. Его запах. Аромат сливочного мороженого, лаванды и чего-то неуловимо-родного, что навсегда осталось в его лимбической системе как определение слова «дом». Инстинкт требовал одного — схватить, прижать, зарыться лицом в шею, убедиться, что он жив, цел, здесь.       Чонгук с такой силой натянул поводья, что почти физически почувствовал, как они впиваются в ладони. Он загнал зверя обратно в клетку, захлопнул дверцу и задвинул все семь засовов до щелчка.       Не твой. Ты сам его отпустил.       Его движения, когда он переступил порог, были отточены до автоматизма — собранность, которую он вырабатывал годами в горах и в жизни после Тэхёна. Он поставил свой походный рюкзак рядом с элегантной дорожной сумкой омеги. Два чужих чемодана. Символично.       В гостиной он остановился, ощущая, что каждый нерв натянут, как струна. Пять шагов между ними. Пять шагов, которые когда-то преодолевались одним движением. Теперь они казались пропастью. — Привет, — его голос прозвучал неестественно ровно, профессионально-нейтрально. Он протянул руку для рукопожатия — жест, от которого заныла пустота на его собственном безымянном пальце. Голая кожа, которую он до сих пор иногда непроизвольно трогал по ночам.       Тэхён поднял глаза. Взгляд — тот самый, хирургически точный, — скользнул по его ладони, задержался на том самом месте. Чонгук видел, как зрачки омеги чуть расширились, заметив отсутствие кольца. Да, я снял его. А ты?       И тогда он увидел. На тонкой, изящной руке Тэхёна, вложенной в его ладонь, по-прежнему блестел платиновый ободок. Простой, строгий, их обручальное кольцо. Он до сих пор его носит.       Эта мысль ударила с такой силой, что Чонгук едва не отступил на шаг назад. Это была не просто ностальгия. Это был немой укор. Вопрос, на который у него не было ответа. Почему? Если всё было так плохо, если боль была невыносимой, почему он не избавился от этого символа?       Тэхён хмыкнул. Звук был коротким, грустным, и он прорезал Чонгука острее любого крика. Альфе стало мучительно стыдно. Стыдно за своё снятое кольцо, за эту игру в «бывших», за то, что он предал память об их браке.       Но они же в разводе. Это был общий, взвешенный, хоть и мучительный выбор. Не так ли? — Что ты здесь делаешь? — тихо спросил Тэхён. Его пальцы были холодными, и Чонгук почувствовал почти физическое желание согреть их своими. Сжать, потереть, вернуть им тепло. — Хосок и мой друг тоже, — выдавил Чонгук, заставляя каждое слово звучать нейтрально. — У меня есть связи в спасательной службе Исламабада. Они нам помогут.       Он медленно, стараясь не выдать внутренней дрожи, отпустил ладонь Тэхёна. Клетка с внутренним зверем затряслась. Тот рвался наружу, оглушая рёвом протеста против этой театральной холодности. Но Чонгук лишь глубже вогнал когти в свои поводья.       Чонгук молча смотрел на Тэхёна, пытаясь прочитать в его глазах хоть что-то, кроме усталой отстранённости. — Как дела? — наконец выдавил он, ненавидя банальность этого вопроса, но не находя других слов.       Тэхён пожал плечами, взгляд его скользнул куда-то в сторону. — Выживаю.       Выживаю. Что это значит? Работает до изнеможения? Не спит по ночам? Так же, как и он, прокручивает в голове тот роковой спуск? Чонгук уже открыл рот, чтобы спросить, но в этот момент дверь распахнулась, впуская обратно Намджуна и Юнги с запахом зимнего воздуха и табака.       Намджун, не глядя на Чонгука, направился прямо к брату. — Тэхён, паспорт. — Зачем? — Чонгук нахмурился, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Чтобы взять билеты. На всех, — Намджун бросил на него короткий взгляд, полный понимания предстоящего сопротивления. — Он летит с нами.       Словно кто-то выдернул чеку. Чонгук резко, почти машинально, повернулся к Тэхёну, и слова вырвались сами, прежде чем он успел их обдумать. Голос прозвучал низко, хрипло, с той самой доминантной повелительностью, которую он давно усмирил в себе. — Нет! Ты никуда не летишь!       В гостиной повисла оглушительная тишина. Даже Джин перестал шуршать на кухне. Тэхён медленно выгнул изящную бровь. На его губах играла горькая, невесёлая улыбка. Он покачал головой. — Я не спрашиваю твоего разрешения, Чонгук. Я лечу вместе с вами.       Ярость, страх и беспомощность подступили к горлу комом. Чонгук рванулся к Намджуну, который уже встал в стойку, готовый к словесной битве. — Какого хрена ты позволяешь ему лететь?! — его голос гремел, заставляя стекла звенеть. — Ты вообще понимаешь, куда мы едем? Это не Альпы, не ваши милые корейские пики! Это К2, Намджун! Чогори! «Дикая гора»!       Он сделал шаг вперёд, его глаза пылали. — Уровень смертности — каждый четвёртый! Каждый четвёртый, кто штурмует вершину, не возвращается! Это не Эверест с его очередями и шерпами! Там нет «зелёной зоны»! Там начиная с базового лагеря — смерть! Воздух разрежен до состояния, когда мозг отключается по частям! Температура падает до минус шестидесяти, и ветер сдирает кожу с костей! Ледопады там обрушиваются без предупреждения! А лавины? Ты видел хоть одно видео с К2? Они сметают целые лагеря за секунды!       Чонгук задыхался, грудь ходила ходуном. Он видел, как бледнеет Тэхён, но не мог остановиться. Страх за бывшего мужа был сильнее. — У него нет опыта восхождений такого уровня! Он три года не вставал на кошки! Три года, Намджун! Его навыки атрофировались! Мускульная память стирается! Он будет медленным, неуверенным! На такой горе это смертный приговор! Не только для него, но и для тех, кто будет с ним в связке! Ты хочешь его похоронить? Хочешь повезти оттуда его тело в цинковом гробу, как мы повезли пустой гроб Кихо?!       Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Чонгук стоял, сжимая кулаки, весь напряжённый, как струна. Он видел боль в глазах Тэхёна, видел шок на лицах Чимина и Джина, вышедших из кухни. Но больше всего он видел слепую, животную необходимость не допустить, чтобы Тэхён ступил на ту проклятую гору. Даже если для этого придётся стать монстром. Даже если он возненавидит его ещё сильнее.       Тишину нарушил спокойный, твёрдый голос Юнги: — Он врач, Чонгук. Если мы найдём Хосока живым, ему может понадобиться срочная помощь. Такая, которую не окажешь по скайпу.       Тишина в гостиной стала оглушительной после взрыва Чонгука. Даже Намджун, всегда готовый к спору, на секунду отступил под напором этой яростной, основанной на фактах правды.       Тэхён поднялся с дивана. Его движения были медленными, но невероятно точными. Он подошёл к Чонгуку почти вплотную, заставляя альфу инстинктивно отклониться назад. — Ты закончил? — голос Тэхёна звучал тихо, но каждый слог был отточен как скальпель. — Закончил свой список причин, по которым я беспомощная, хрупкая вещь, которую нужно запереть в стеклянной витрине?       Он посмотрел прямо в глаза Чонгуку, и в его взгляде не было ни страха, ни обиды — только холодная, беспощадная ясность. — Я провёл последние три года не в спа-салоне, Чонгук. Я провёл их в травматологическом отделении, где каждый день — это борьба со смертью. Я принимал решения за доли секунды, когда счёт шёл на миллилитры крови. Мои руки помнят, что делать. А голова... голова помнит всё. Каждый узел. Каждый тип льда. Каждый шаг, который нельзя сделать неверно.       Тэхён сделал ещё один шаг вперёд, и теперь они стояли нос к носу. — Ты боишься, что я замедлю тебя? Что стану обузой? — он горько усмехнулся. — А я боюсь, что ты, ослеплённый своим долбаным героизмом, бросишься в пургу и угробишь себя и Намджуна. Кто тогда будет принимать рациональные решения? Юнги? Он музыкант, а не горный гид.       Юнги, стоявший у окна, резко повернулся, но Тэхён уже смотрел на Намджуна. — Мне плевать, что с вами пойдут специалисты. Я твой лечащий врач. Я твой брат. И я буду с тобой на всём протяжении спасательной операции. От базового лагеря до вершины, если понадобится. Или никак. Третьего не дано.       Намджун молча изучал брата. Он видел не истерику, а ту самую сталь, которую сам же в нём и воспитал. — Он прав, — неожиданно сказал Юнги. Все взгляды обратились к нему. — Мы не можем тащить с собой мёртвый груз. Но если он говорит, что готов... его медицинские навыки перевешивают риски. Особенно если Хосок ранен.       Слова Юнги прозвучали, как приговор. Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его железные доводы, его страх, его попытка защитить — всё разбивалось о спокойную, негнущуюся решимость в глазах Тэхёна. Это был уже не тот омега, которого он когда-то мог увести от опасности одним властным взглядом. Это был другой человек. Чужой. И от этой мысли сердце сжалось с такой болью, что он едва не застонал.       Он смотрел на Тэхёна, и в этом взгляде было всё: яростное желание схватить его за плечи и трясти, крича «Опомнись!», и одновременно — мучительная нежность, желание прижать к себе и шептать, что он не позволит ничему его обидеть. Он видел знакомую родинку на кончике носа, тонкую линию губ, которые когда-то знали его поцелуи лучше, чем свои собственные. Видел усталость в уголках глаз, ту самую, что ложилась на них после долгих смен в больнице, и ему до сих пор хотелось гладить эти уголки пальцами, чтобы она ушла.       Но яснее всего он видел стену — высокую, гладкую, возведённую им же самим три года назад. И теперь он бился о неё, как птица о стекло. — Хорошо, — слово вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, горькое и безвкусное, как пепел. — Но одно неправильное движение... один признак дезориентации... — он пытался вложить в голос угрозу, но получилась лишь жалкая попытка сохранить последние остатки контроля, — ...и я лично закину тебя в первый же вертолёт обратно. Ясно?       Тэхён поднял подбородок. Его взгляд был прозрачным и безжалостным, как горный лёд. — Ты больше не имеешь права мне приказывать, Чонгук. — голос омеги был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Мы развелись. Помнишь? Ты согласился. Я не твой муж. Ты не мой альфа. Мы просто чужие люди, которых случайно свела вместе одна беда.       Он повернулся, чтобы отойти, и в этот момент Чонгук почувствовал, как что-то рвётся у него внутри. Что-то важное и хрупкое, то, что он, вопреки всему, всё ещё носил в себе. Он стоял, опустошённый, и смотрел вслед уходящей спине, понимая, что только что проиграл битву, которую даже не успел начать.

***

      Поздней ночью, после всех сборов и покупки билетов, Чонгук снял номер в ближайшей гостинице. Он бросил свой походный рюкзак на пол и, прямо на пороге скинув одежду, направился в душ. Струи, почти кипяток, обжигали кожу, но альфа стоял неподвижно, упёршись ладонями в кафельную стену, позволяя воде смыть дневной стресс. Но она не могла смыть главного.       После смерти Кихо и развода с Тэхёном горы стали для него не просто страстью, а единственным спасением от всепоглощающего одиночества. Он бросился в работу инструктора и гида с такой яростью, что коллеги шептались о его одержимости. Он покорил все четырнадцать восьмитысячников. Каждую вершину он брал с отчаянной дерзостью, граничащей с самоубийством. Несколько раз он был на волоске от смерти: падал в трещину на Аннапурне, попадал под лавину на Канченджанге, терял сознание от высотной болезни на Эвересте. Но каждый раз его вытаскивала оттуда одна и та же мысль — о Тэхёне. О том, что он должен вернуться. Хотя бы для того, чтобы просто дышать с ним одним воздухом в одном городе. Эта мысль была его страховочной верёвкой, которая не давала сорваться в окончательную пропасть.       Тэхён не знал, что Чонгук часто приезжал к его дому. Он парковался через дорогу, гасил свет и часами сидел в машине, выкуривая одну сигарету за другой. Он ждал, чтобы просто мельком увидеть его: усталого, с огромной сумкой, несущего на плечах тяжесть чужих жизней и смертей. Он видел, как Тэхён медленно выходил из машины, как иногда останавливался у подъезда, чтобы просто постоять с закрытыми глазами, прежде чем войти в свою пустую квартиру. В эти моменты зверь внутри Чонгука рвался наружу, требуя выбежать, обнять его, забрать, отвезти домой. Но он только сильнее сжимал руль и продолжал сидеть. Молча. Невидимо.       Самым большим, животным страхом для Чонгука был тот вечер, когда Тэхён вернётся домой не один. Он боялся увидеть другую машину, чужой смех, незнакомую фигуру рядом с ним. Он боялся этого так, что сердце сжималось в комок от одной мысли. Потому что тогда он потеряет его окончательно. Потеряет даже это призрачное право молчаливо наблюдать за его жизнью издалека.       Да, он сам отпустил его. Согласился на развод, и пожалел об этом решении миллиард раз. Надо было держать. Надо было бороться. Надо было приковать цепями, сделать что угодно, лишь бы не отпускать. Но тогда ему казалось, что он поступает правильно, давая Тэхёну ту безопасность, которую он так яростно требовал. Теперь это казалось верхом идиотизма.       Он выключил воду и вышел из душа, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. На человека, покорившего самые высокие вершины мира, но так и не сумевшего удержать единственного, кто придавал этим победам смысл. Смешно, — горько усмехнулся он своему отражению. Просто смешно.       Телефонный звонок разорвал тишину номера, заставив Чонгука вздрогнуть. Он нахмурился, увидев на дисплее имя «Сокджин». Это было... неожиданно. За все годы их знакомства Джин звонил ему считанные разы, и всегда по делу, с разрешения Намджуна. Все знали, какой собственнической, почти дикой ревностью пылал Намджун к своему омеге, и Джин, мудрый и тактичный, делал всё, чтобы не будить в муже этого зверя, даже ценой собственных дружеских связей.       Чонгук поднял трубку, голос его прозвучал настороженно: — Хён? Что-то случилось?       В динамике послышалось тихое, прерывистое дыхание. — Мне... мне нужна твоя помощь, — прошептал Джин, и в его голосе слышалась паника, которую он явно пытался подавить.       Чонгук почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он сел на край кровати, сжимая телефон. — Всё что угодно, — тут же ответил он, без колебаний. — Говори.       Альфа молча выслушал Сокджина и снова тяжело вздохнул, когда тот замолчал, ожидая его ответа.       Этот поход будет для Чонгука последним. Он был в этом уверен. Потому что Ким Намджун, со своей слепой ревностью и не знающей границ яростью, сбросит его в самое глубокое ущелье при первом же удобном случае. Но, вопреки всему — вопреки страху, вопреки здравому смыслу, вопреки ледяной пустоте, которая ждала его внизу, — он тихо ответил: — Я помогу.       Чонгук положил телефон на тумбочку. Глава закончилась. Впереди была только пропасть.