Вершина.

“В ϶ᴛоʍ ʍоʍᴇнᴛᴇ – ʙᴄя боᴧь дуɯи, ᴋᴩиᴋ оᴛчᴀяния, ᴋоᴛоᴩый ниᴋᴛо нᴇ ᴄᴧыɯиᴛ и ниᴋᴛо нᴇ ᴄʍожᴇᴛ уняᴛь.”

______________________________________________________________________

      Жизнь Чимина и Юнги после той горы была похожа на старую, любимую пластинку с глубокой царапиной. Она всё ещё играла прекрасную музыку, но игла раз за разом подскакивала на одном и том же месте, издавая один и тот же тревожный скрежет, нарушая гармонию.       Чимин проснулся от привычного кошмара. Не крича, не в поту, а тихо, как будто кто-то выключил звук на самом страшном моменте. Он лежал, глядя в потолок их спальни, втягивая носом знакомый, родной запах — смесь морской соли с берега, дорогого дерева от мебели, которую Юнги выбирал с особой тщательностью, и их личных, природных ароматов, напоминающих остывший после грозы воздух, пропитанный запахом миндаля, корицы и ванильного сахара. Их пентхаус на берегу Жёлтого моря был воплощением мечты: панорамные окна, дорогой ремонт, идеальный порядок. Но по ночам, в тишине, Чимину чудился другой звук — ледяной ветер, воющий в верёвках.       Он повернулся. Юнги лежал на боку, его широкая спина была напряжена даже во сне. Чимин знал, что альфа тоже не спит, просто притворяется. Они оба стали виртуозами в этой игре под названием «У нас всё прекрасно».       У них действительно было много прекрасного. Собственный успешный бизнес — небольшая, но модная студия звукозаписи, которую Юнги открыл на деньги, оставшиеся от гонораров за его ранние, безумно популярные хиты. Чимин был лицом и душой студии, менеджером, в то время как Юнги предпочитал оставаться в тени, работая с аранжировками и саунд-дизайном. У них были общие друзья, не связанные с альпинизмом, они путешествовали, ходили на выставки, планировали свадьбу. Идеальная картинка для соцсетей.       Но царапина на пластинке была всегда. Имя ей — Чон Кихо.       Тот спуск изменил всё. Они шли в одной связке: Тэхён, Кихо, а следом за ними — Юнги. Чимин был дальше. Когда Кихо сорвался, это произошло прямо перед глазами у Юнги. Один момент — Кихо был на льду, его фигура чётко вырисовывалась на фоне белизны. Следующий миг — лёд под его ногой треснул с сухим, коротким звуком, и его тело, сорвавшись, бесшумно полетело вниз, в молочно-белую мглу. Это была не кинематографичная драма с криками и медленным падением. Это было мгновенное, беззвучное исчезновение. Слишком быстрое, чтобы успеть что-либо понять или сделать.       Юнги замер, его рука с ледорубом застыла в воздухе. Он не почувствовал рывка верёвки — Кихо исчез так стремительно, что страховка не успела сработать. Была только тишина, нарушаемая ветром, и пустота там, где только что был их друг.       После похорон, вернее, прощания с пустым гробом, Юнги изменился. Его знаменитый сарказм, который раньше был игривым и острым, стал ядовитым и колючим. И самое главное — он перестал творить. Не писал песен, не наигрывал мелодии на рояле, стоявшем в гостиной. Он молчал… и это не про рояль.       Однажды, через несколько месяцев после трагедии, Чимин нашёл его в студии в три часа ночи. Юнги сидел перед пультом, на котором горели все индикаторы, и монотонно бил кулаком по столу, раз за разом, пока на костяшках не выступила кровь. — Я видел, — это были не слова, а крик, полный ненависти к себе, отчего Чимину стало физически больно. — Я видел, как он упал. И я ничего не мог сделать. Ни-че-го. Даже пискнуть не успел.       Чимин не стал говорить пустых утешений. Он просто подошёл, взял его израненную руку и молча обработал раны. Они сидели так до утра, в полной тишине, и Чимин понимал, что кровоточащая рана была не на руке, а внутри альфы, и он был бессилен её исцелить. Юнги видел сам момент смерти, и этот кадр застрял в его памяти навечно.       Их отношения изменились… в них больше не было лёгкости. Юнги, съедаемый чувством вины, стал гиперопекать Чимина с той же яростью, с какой пытался бы удержать призрака Кихо, имей он шанс. Звонил ему каждые два часа, впадал в панику, если Чимин задерживался в пробке, проверял локацию. Это была не забота, а одержимость. Попытка тотального контроля над тем, что ещё можно было контролировать, над тем, что не исчезнет у него на глазах в одно мгновение.       А Чимин? Чимин начал лгать. Сначала по мелочи: говорил, что задерживается на работе, когда сидел в парке, просто чтобы побыть одному. Потом стал придумывать встречи с несуществующими клиентами. Он покупал дорогие, бессмысленные вещи и прятал их, как подросток. Завёл отдельную, потайную кредитную карту. Это был его тихий, уродливый бунт против удушающей опеки, попытка отвоевать себе хоть клочок личного пространства, доказать, что он не следующий, кто может исчезнуть в заснеженной пропасти на глазах у Юнги.       Они редко говорили об утрате. О Кихо. О том дне. Эта тема стала запретной, как заминированное поле. Вместо этого они говорили о свадьбе. — Я хочу море, — сказал как-то Чимин, листая свадебный каталог. — Чтобы церемония была прямо на пляже. И чтобы все были босиком. — Песок повсюду, — буркнул Юнги, не отрываясь от экрана ноутбука с новыми треками. — И ветер. Всю музыку заглушит. Нужен закрытый зал. С хорошей акустикой. — Но это же будет бездушно! — вздохнул Чимин. — Я хочу, чтобы было по-настоящему! — Настоящее — это когда удобно и всё под контролем, — отрезал Юнги, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая не допускала возражений.       Чимин замолчал. Их свадьба, как и их жизнь, стала ещё одним полем для тихой войны. Между романтикой и практичностью. Между свободой и контролем. Между двумя людьми, которые отчаянно любили друг друга, но больше не знали, как быть вместе, не причиняя боли.       И вот пришло известие о Хосоке. Роковой звонок Намджуна.       Юнги воспринял всё с холодной, мгновенной решимостью, как очередную бизнес-задачу. Он сразу начал звонить по своим связям, улаживать визовые вопросы, изучать отчёты о погоде на К2. Для него это был шанс. Шанс смотреть не на исчезновение, а на спасение. Заменить в своей памяти образ уходящего в пустоту Кихо на образ Хосока, возвращающегося к жизни. Искупить вину перед семьёй Чон.       Для Чимина же это был приговор. Новый поход в горы? Снова? После всего? Его первая реакция была — животный страх. Нет. Только не снова. Он не переживёт, увидев ещё одного друга на грани смерти. Не переживёт, если с Юнги что-то случится. Чимин не переживёт без него ничего.       Но когда он увидел решимость в глазах Юнги, то понял — спорить бесполезно. Отказаться — значит окончательно разорвать и без того хрупкую нить, связывающую их. Признать, что их любовь не выдержала испытания прошлым, как не выдержал брак Чонгука и Тэхёна. И он, испуганный, измотанный ложью и страхами, согласился. Потому что боялся потерять Юнги больше, чем боялся гор.       Перед отъездом в Пусан Чимин зашёл в свою гардеробную и отодвинул панель с украшениями. Он достал оттуда маленькую, ничем не примечательную коробку. Внутри лежали два обручальных кольца — простые, из красного золота, которые они выбрали вместе в такой счастливый, казавшийся теперь таким далёким день. Он взял своё, повертел в пальцах. Оно было холодным и невероятно тяжёлым. — Надену ли я когда-нибудь тебя? — спросил омега на выдохе, играя искусственным светом на золотом блике.       Чимин положил кольцо обратно в коробку и задвинул панель. Он вышел из гардеробной, чтобы встретить Юнги, который уже ждал его у дверей с чемоданами. Альфа был собран, решителен, глаза горели знакомым огнём — огнём цели. Огнём, который когда-то свёл их вместе, а теперь, возможно, должен был их спасти. Или добить окончательно. — Готов? — спросил Юнги, его голос был ровным, без эмоций.       Чимин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он взял свой чемодан и вышел за ним, чувствуя, как песок их идеальной жизни уходит у него из-под ног, обнажая холодный, твёрдый камень старой, незаживающей боли.

***

      Дорога до Пусана прошла в гробовом молчании. Юнги вёл машину с той же сосредоточенной точностью, с какой когда-то прокладывал маршруты в горах. Чимин смотрел в окно на мелькающие огни, чувствуя, как ком в горле растёт с каждым километром. Он украдкой наблюдал за профилем альфы. Тот же решительный подбородок, тот же сосредоточенный взгляд. Но теперь в уголках его губ залегли новые, неизвестные Чимину морщинки, а в глазах стояла та самая ледяная стена, за которую невозможно было проникнуть.       Когда они подъехали к дому Ким, на подъезде уже стоял синий седан Намджуна. Юнги бегло взглянул на номер, и его пальцы чуть заметно сжали руль. Они общались всё это время, но уже не как близкие друзья, а просто знакомые.       Их встретил на пороге сам хозяин. Его объятия были крепкими, но быстрыми, деловыми, впрочем, как и всегда. — Заходите, — бросил Намджун, его взгляд скользнул по Юнги, оценивающе и понимающе. — Дети ещё дома.       В гостиной пахло жареным мясом и чем-то домашним, уютным, что резко контрастировало с атмосферой в их стерильном пентхаусе. И тут же, как ураган, на них налетели два вихря — пятилетние близнецы Бонгю и Хан. — Дядя Юнги! Дядя Чимин! — хором закричали они, облепляя их с ног до головы.       Чимин невольно улыбнулся, приседая на корточки, чтобы обнять мальчишек. Их энергия, их беззаботность были глотком свежего воздуха. — Ой, как вы выросли! — воскликнул омега, и Хан тут же начал показывать ему новую игрушку — сложного робота-трансформера.       Юнги стоял чуть в стороне, его лицо оставалось непроницаемой маской, которую он оттачивал годами. Но когда Бонгю подбежал к нему, доверчиво протягивая свою маленькую руку, что-то в груди альфы дрогнуло. Он механически потрепал мальчика по волосам, ощущая под пальцами шёлковистую мягкость.       И в этот момент его взгляд привычно нашёл Чимина. Тот стоял на коленях, рядом с Ханом, лицо светилось той самой искренней, беззаботной улыбкой, которую Юнги не видел в нём уже целую вечность. В студии Чимин всегда был собранным, слегка напряжённым профессионалом. Дома — уставшим, часто задумчивым. А здесь... здесь он выглядел так, словно сбросил с плеч невидимый груз, тот самый, что давил на них обоих все эти годы.       Юнги, глядя на него, с внезапной, почти физической болью осознал: Чимин мог бы быть таким папой. Уютным. Нежным. Домашним.       Мысль ударила с обжигающей ясностью. Они никогда открыто не говорили о детях. Эта тема была ещё одним неозвученным запретом в их отношениях, следующим логичным шагом после свадьбы, которая всё не случалась. Но сейчас, видя, как Чимин смеётся, слушая восторженную болтовню близнецов, Юнги понял — он хочет. Хочет дать ему это. Хочет видеть его таким — счастливым, естественным, настоящим.       Но вместо этого он давал ему проверки локации и тягостное ожидание в четырёх стенах их идеального, но такого безжизненного пентхауса. Он запирал его в золотой клетке, думая, что защищает, а на самом деле — медленно гасил ту самую светлую, живую душу, которую когда-то полюбил.       Мягкость в его глазах сменилась острой, режущей болью. Он отвел взгляд от Чимина, чувствуя, как знакомый холод сжимает сердце. Нет. Пока он не сможет снова стать тем человеком, каким был раньше, он не имеет права строить будущее. Он не заслужил ни этого света в глазах Чимина, ни права дать ему семью.       Его лицо снова стало каменным. Он сделал шаг назад, отстраняясь и от детей, и от собственных мыслей. Единственное, что он мог сделать сейчас — идти вперёд. А всё остальное... всё остальное могло и подождать. Если, конечно, у судьбы ещё найдутся для них подарки. — Папа говорит, вы все поедете спасать дядю Хосока? — спросил Хан, глядя на Юнги своими большими, серьёзными глазами. — Он потерялся в горах?       Юнги замер. Дети. Они всегда задают самые прямые и самые сложные вопросы. — Да, — коротко ответил он. — Мы найдём его и вернём. — А вы не потеряетесь? — спросил Бонгю, отрываясь от игрушки.       Вопрос повис в воздухе. Чимин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Юнги молча смотрел на мальчика, и омега увидел, как напряглась его челюсть. — Нет, — наконец сказал Юнги, голос прозвучал чуть тише. — Мы не потеряемся. Мы... будем очень осторожны.       В этот момент из кухни вышел Джин, вытирая руки о фартук. Его улыбка была немного вымученной. — Мальчики, идите, помойте руки, скоро дедушки приедут.       Когда дети унеслись в ванную, в гостиной воцарилась тяжёлая пауза. Джин посмотрел на Чимина, и в его взгляде читалось такое же отчаяние, какое, должно быть, было в его собственных глазах. — Спасибо, что приехали, — тихо сказал Джин. — Я... я не знаю, что бы мы делали без вас.       Прежде чем кто-либо успел ответить, в дверь позвонили. Это были родители Джина. Комната мгновенно наполнилась суетой: поцелуи, объятия, сумки с вещами для детей. Но когда первоначальная суматоха улеглась и дети ушли собирать игрушки, атмосфера снова стала напряжённой.       Отец Джина, мудрый и спокойный мужчина с седыми висками, положил руку на плечо зятя. — Намджун, — начал он мягко. — Ты уверен в этом решении? Спасатели... они профессионалы. Может, стоит довериться им?       Намджун, стоявший у камина, медленно повернулся. Его лицо было усталым. — Отец, они не выйдут ещё как минимум двое суток. Из-за шторма. А каждый час на такой высоте... — он замолчал, сглотнув. — Хосок может не продержаться. Мы не можем просто ждать. — Но ты же не в той форме, что раньше! — не выдержал папа Джина, его голос дрожал. — Твоя спина... Джин говорил... — Я справлюсь, — резко оборвал его Намджун.       Когда родители наконец ушли, в гостиной воцарилась тяжёлая пауза. Джин, до этого державшийся из последних сил, внезапно опустился на диван и разрыдался — тихо, но отчаянно, всем телом. Чимин мгновенно оказался рядом, обняв его, ласково гладя по спине и что-то шепча утешительное.       Юнги, сидевший на диване, поджал губы и демонстративно отвернулся. Он взял планшет и уткнулся в экран, будто проверка погодных условий в Исламабаде была единственным разумным занятием в этой комнате, полной слёз. Он слышал всхлипывания Джина и тихий успокаивающий голос Чимина, и каждый этот звук отзывался в нём глухим раздражением. Истерика. Слабость, — пронеслось в голове, и он мысленно похолодел ещё сильнее.       Намджун, бледный, с напряжёнными мышцами челюсти, молча подошёл к бару, налил себе виски и осушил бокал одним движением. Глоток обжёг горло, но не принёс облегчения. — Мне тоже плесни, — не отрываясь от планшета, буркнул Юнги. Ему нужно было чем-то заполнить внутреннюю пустоту, и алкоголь казался самым простым решением.       Пока Намджун наливал, Юнги снова посмотрел на омег из-под опущенных бровей. Чимин, всё так же нежно утешавший Джина, казался воплощением терпения и заботы. И вдруг острая, режущая мысль вонзилась в сознание Юнги: А чем ты лучше Намджуна? Тот хотя бы пытается оставить своего омегу в безопасности. А ты? Ты сам тащишь Чимина в ад. Ты — худший из всех.       Внутренний голос язвительно продолжал:       «Чимин бы плакал, как Джин, если бы оказался на его месте? Или он бы просто молча пошёл за тобой, даже зная, что это верная смерть?»       И тут, с леденящей душу ясностью, Юнги понял. Чимин не стал бы плакать. Он бы не остался. Даже если бы Юнги приковал его наручниками к батарее в их стерильном пентхаусе, Чимин отгрыз бы себе руку, но всё равно пошёл за ним. Не из слабости, а из-за той самой силы, которую Юнги в нём всегда подсознательно ненавидел и которой тайно восхищался. Силы, которая не позволяла спрятаться, которая требовала смотреть в лицо опасности вместе.       Эта мысль обожгла его сильнее виски. Он не защищал Чимина, таща за собой. Он просто проверял границы его преданности, испытывал её на прочность, как испытывал бы крутой склон. И самая ужасная часть заключалась в том, что он знал — Чимин эту проверку выдержит. Ценой собственной жизни.       Юнги взял у Намджуна бокал, пальцы сжали хрусталь так сильно, что тот чуть не лопнул. Он осушил его залгом, но горечь в горле не шла ни в какое сравнение с горечью осознания собственного эгоизма. Он тащил за собой на край света того, кто любил его больше собственной безопасности, и делал это не из благородных побуждений, а потому что был слишком слаб, чтобы идти в одиночку. — Намджун, пожалуйста, пусть спасательной операцией займутся специалисты… неужели ты не понимаешь, что это чистейшее самоубийство? — сквозь сдавленные рыдания проговорил Джин. — Я не переживу этого, Намджун! Не переживу! — Я ДОЛЖЕН это сделать! — в ответ прозвучал несдержанный рык альфы. — Он там один, слышишь?! Один! Ты хочешь, чтобы я сидел здесь сложа руки, как последний трус, пока он умирает?! Такого не будет! — Мон, перестань, — влез в разговор супругов Юнги, он не собирался слушать, как Намджун срывается на невинном омеге. — Перестань с ним разговаривать в таком тоне. Он же твой муж. И он имеет полное право переживать за тебя. Это не трусость, а любовь.       Юнги, в их редкие встречи, всё чаще начал обращать внимание: как Намджун раздражается, когда Джин ставит чашку не на ту подставку, как звереет, если омега при всех обнимет его за талию, как бросает колкие замечания по любому поводу. И это бесило Юнги до глубины души. Потому что Джин — идеальный омега, муж, папа... В нём, казалось, не было ни единого изъяна. Он был тем самым тихим причалом, о котором мечтает каждый уставший альфа после долгого плавания. И Юнги с горечью видел, что Намджун, похоже, начал забывать об этой простой истине, принимая его преданность как данность.       В этот момент скрипнула входная дверь. В гостиную вошёл Тэхён. Он остановился на пороге, его взгляд скользнул по всем присутствующим, на мгновение задержавшись на Юнги, и Чимин увидел, как мышцы спины его альфы напряглись, словно у готового к прыжку зверя.       «Он видел это снова», — мелькнуло в голове у Чимина. В тот миг, когда Тэхён вошёл, Юнги снова увидел ту же связку: Кихо, Тэхён... и он, беспомощный свидетель. Призрак Кихо вошёл в комнату вместе с Тэхёном. — Привет, — тихо сказал омега, поставив сумку на пол. — А где дети?       Юнги не слышал сдавленный диалог омег, он молча проследил за Тэхёном, затем резко повернулся к Намджуну. — Пойдём, покурим, — его голос прозвучал хрипло, почти приказом. — Надо кое-что обсудить.       Намджун, выглядевший благодарным за возможность вырваться из гнетущей атмосферы, кивнул и последовал за ним в сад. На улице было холодно. Юнги закурил, делая глубокую затяжку. Дым вырывался клубами на морозный воздух. — Что со спасателями? — без предисловий спросил он. — Почему реальная задержка?       Намджун, прислонившись к стене дома, тяжело вздохнул. — Официально — погода. Шторм над базовым лагерем, вертолёты не летают. Но... — он понизил голос, — У меня есть знакомый в их штабе. Неофициально... они считают, что шансов уже нет. Прошло слишком много времени. Они уже списали его со счетовода и не хотят рисковать своими людьми, ради… — он не договорил, но Юнги понял.       Ради тела.       Юнги молча кивнул, его лицо окаменело. Он так и думал. — Значит, будем надеяться, что он нашёл укрытие. Или что экспедиция, с которой он шёл, смогла организовать хоть что-то. — Ты веришь в это? — горько спросил Намджун. — Я верю в то, что мы должны попробовать, — отрезал Юнги. — Иначе зачем всё это? Зачем мы здесь? Если бы мы были на месте Хосока, он бы не раздумывая отправился нас спасать.       Они помолчали, докуривая сигареты. Потом Намджун тихо сказал: — Спасибо, что приехали.       Юнги бросил окурок и растоптал его подошвой. — Пойдём внутрь. Холодно.       Когда они вошли обратно в гостиную, в ней уже не было Чимина и Джина. Но был Чонгук.       Его тёмные волосы были слегка растрёпаны ветром, а огромный рюкзак стоял около порога. Он о чём-то тихо разговаривал с Тэхёном, и когда обернулся, их взгляды встретились. В памяти Юнги моментально вспыхнуло воспоминание о той драке на годовщине смерти Кихо, когда пьяный, обезумевший от скорби, он кричал Чонгуку: «Ты должен был идти первым! Ты был опытнее!»       Юнги стоял неподвижно, глядя на когда-то близкого друга. И в его глазах не было прежней ярости, не было слепой злобы. Было лишь... усталое понимание. Понимание того, что они все в тот день были просто людьми в неправильном месте в неправильное время. Что Чонгук тогда, на той пьяной поминке, защищал своего мужа, Тэхёна, от несправедливых обвинений. А Юнги? Юнги просто не знал, на ком ещё сорвать накопившуюся боль, вину и ярость от того, что он видел и чего не смог предотвратить. — Тэхён, паспорт. — Намджун, не глядя на Чонгука, направился прямо к брату. — Зачем? — Чонгук нахмурился. — Чтобы взять билеты. На всех, — Намджун бросил на него короткий взгляд, полный понимания предстоящего сопротивления. — Он летит с нами.       В этот миг словно кто-то выдернул чеку. Чонгук резко, почти машинально, повернулся к Тэхёну, и слова вырвались сами прежде, чем он успел их обдумать. Голос прозвучал низко, хрипло, с той самой доминантной повелительностью, которую Юнги отлично помнил. — Нет! Ты никуда не летишь!

***

      Чимин наблюдал за этой сценой из коридора, куда увёл Джина, чтобы дать ему возможность прийти в себя. Он видел, как Тэхён гордо выпрямился в ответ на вспышку Чонгука, слышал начало их жаркого спора. Но его внимание было приковано к Юнги. Его альфа не вмешивался, стоял в стороне с тем же каменным, нечитаемым выражением лица, но Чимин видел лёгкое напряжение в его плечах. Он знал, что за этим молчанием скрывается буря.       Взрыв Чонгука был яростным, полным отчаяния и страха, но в конечном итоге бесполезным. Решение было принято. Пока два бывших супруга выясняли отношения, Намджун и Юнги молча обменялись понимающими взглядами и взяли ситуацию под контроль. Билеты были куплены. Всё альпинистское снаряжение, включая громоздкие рюкзаки Чонгука и Намджуна, было перегружено во вместительный внедорожник Юнги и в машину Чонгука. — Оставайтесь у нас, — тихо предложил Джин, когда всё было готово к отъезду. Его глаза были красными от слёз, но он пытался улыбаться. — Места хватит.       Чимин мягко покачал головой, его рука инстинктивно потянулась к рукаву Юнги. — Спасибо, хён, но нет. Нам нужно... — он запнулся, подбирая слова. — Нам нужно упаковать свои вещи, — холодно закончил за него Юнги, не глядя ни на Джина, ни на Чимина. — И обсудить детали. Мы остановимся в отеле.       В его тоне не было места для возражений. Джин кивнул, понимающе сжав губы, и больше не настаивал.       Дорога до отеля прошла в абсолютной тишине. Она была такой же гнетущей, как и их утренняя поездка в Пусан, но теперь в ней витало не просто напряжение, а нечто более тяжёлое и зловещее. Чимин смотрел на профиль Юнги, освещённый уличными фонарями, и видел, как тот сжимает руль так сильно, что кожа на костяшках пальцев побелела от натуги.       Они зарегистрировались и поднялись в номер. Как только дверь закрылась, Юнги, не говоря ни слова, направился в ванную. Чимин слышал, как включилась вода в душе.       Омега медленно разделся, складывая одежду на стул, затем прошёл в ванную, к запотевшей стеклянной двери душевой, за которой маячила расплывчатая тень альфы. Сделав глубокий вдох, он открыл дверь.       Пар окутал его. Юнги стоял под почти кипящими струями воды, спиной к двери, голова опущена вниз. Вода стекала по его напряжённым мышцам, но не могла смыть то напряжение, что исходило от него волнами.       Чимин молча приблизился сзади и обнял его, прижавшись щекой к мокрой спине. Он чувствовал, как тело Юнги на мгновение застыло, а затем дрогнуло. Сильные руки альфы накрыли его руки, сжимающие подтянутый живот. — Я знаю, — тихо прошептал Чимин ему в спину, голос едва был слышен над шумом воды. — Я знаю, что ты боишься. Не только за Хосока.       Юнги не ответил. Он просто развернулся в объятиях и прижал его к себе, спрятав лицо в мокрых волосах. Объятия были отчаянными, почти болезненными, как будто он пытался впитать в себя его тепло, его жизнь, чтобы хватило на всё предстоящее испытание.       И в этом молчаливом соитии под обжигающей водой Чимин понял всё: страх Юнги не перед горой, а перед тем, что он может потерять там. Он понял, что никакие слова не нужны. Только это — двое любящих людей, пытающиеся найти опору друг в друге перед лицом надвигающейся бури.       Вода продолжала литься на них горячими струями, создавая интимное пространство в клубах пара. Чимин чувствовал каждое напряжение в теле Юнги, каждое биение его сердца, которое отдавалось в собственной груди. Это было больше, чем просто физическое влечение; это была потребность в подтверждении жизни, в напоминании, что они всё ещё живы, всё ещё могут чувствовать.       Юнги медленно отстранился, его тёмные глаза, обычно такие острые и насмешливые, теперь были полны невысказанной нежности и боли. Он приподнял подбородок Чимина, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты уверен? — его голос был хриплым шепотом, почти утонувшим в шуме воды. — Ты уверен, что хочешь идти со мной? До конца?       Вместо ответа Чимин встал на цыпочки и притянул его к себе для поцелуя. Это был не нежный, исследовательский поцелуй, а полный отчаяния и обещания поцелуй, в котором смешались страх, боль и годы накопленной любви. Их языки встретились в танце, который был одновременно знакомым и новым, как будто они заново открывали друг друга.       Юнги ответил с такой же яростью, его руки скользнули по мокрому телу Чимина, прижимая к себе так сильно, что тому стало трудно дышать. Но Чимин не сопротивлялся. Эта близость, эта небольшая боль была доказательством того, что они всё ещё здесь, вместе.       Они вышли из душа, не прерывая поцелуя, их мокрые тела оставляли следы на полу по пути к кровати. Юнги аккуратно положил Чимина на простыни, его взгляд был сосредоточен и серьезен. Он опустился на колени между его ног, руки дрожали, когда он касался бедер омеги. — Я... — голос Юнги сорвался. — Я не знаю, как защитить тебя там. Я не знаю, смогу ли... — Ты не должен защищать меня от всего, — перебил его Чимин, проводя рукой по мокрым волосам. — Ты должен просто позволить мне быть с тобой. Всегда.       Его слова, казалось, сломали последние преграды в Юнги. Он опустил голову, и его губы нашли кожу на внутренней стороне бедра Чимина. Прикосновения были одновременно нежными и требовательными, как будто он пытался запечатлеть в памяти каждую частичку своего возлюбленного.       Когда они наконец соединились, это не было стремительным, страстным сексом — это было медленное, почти болезненно-нежное занятие любовью. Юнги смотрел в глаза Чимина, и в его взгляде было столько уязвимости, столько всепоглощающих чувств и эмоций — сдерживаемых, но рвущихся наружу. — Я люблю тебя, — прошептал Юнги, покрывая метку на шее омеги сладкими поцелуями. — Больше жизни люблю.       Чимин обнял его сильнее, ногами обвивая талию, притягивая ближе. Движения нежные, мучительные, до смерти родные. — Я знаю, — омега поцеловал его в уголок губ. — Знаю. Я тоже тебя люблю.       Их движения стали более настойчивыми, более отчаянными. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стон были клятвой, обещанием, молитвой. Они искали утешения в тепле своих тел, забвения в волнах удовольствия, которое медленно нарастало, заполняя все пустоты, оставленные страхом и болью.       Когда оргазм наконец нахлынул, это было не взрывное высвобождение, а глубокая, сокрушительная волна, которая смыла все остатки их защит. Юнги обмяк на Чимине, его тело дрожало, а лицо было спрятано в изгибе тонкой шеи. Чимин чувствовал влажность на своей коже — были ли это слёзы или просто вода из душа, он не был уверен, но это и не имело значения.       Они лежали, переплетенные, их дыхание постепенно выравнивалось. За окном горели огни ночного города, но здесь, в этом номере, существовали только они двое и тихое понимание того, что ждет впереди. — Что бы ни случилось там, — тихо сказал Чимин, проводя пальцами по спине Юнги, — мы пройдем через это вместе.       Юнги не ответил словами. Вместо этого его губы вновь нашли губы Чимина в медленном, бесконечно-нежном поцелуе, полном непроизнесенных обещаний и тихой печали. Руки скользнули по спине омеги, прижимая его так близко, словно он пытался стереть все границы между их телами, вновь стать единым целым.       Когда их губы наконец разомкнулись, Юнги прошептал прямо в его кожу, в пространство между ключиц, где бился пульс: — Я не позволю ничему забрать тебя. Ни горам, ни холоду, ни страху.