Вершина.

      

      Поᴩой ᴄᴀʍыᴇ ᴩᴀзᴩуɯиᴛᴇᴧьныᴇ ɯʙы — ϶ᴛо нᴇ ᴦᴩоʍᴋиᴇ ᴄᴄоᴩы, ᴀ ᴛихиᴇ ʍоᴧчᴀния, ʙ ᴋоᴛоᴩых ᴛᴩᴇщинᴀ ᴨᴩᴇʙᴩᴀщᴀᴇᴛᴄя ʙ бᴇздну

__________________________________________________________________

      Первые лучи солнца только начинали золотить горизонт над Восточным морем, а Сокджин уже стоял на кухне. Высокий, хрупкий брюнет, в прошлом году отметивший тридцатидвухлетие, двигался с болезненной, отточенной до автоматизма точностью. Его длинные пальцы выверяли каждый миллиметр, расставляя на столе завтрак: чёрный кофе ровно восемьдесят пять градусов, два яйца пашот с идеально стекающим желтком, очищенные огурцы и ломтики авокадо для Намджуна. Отдельно — овсяная каша с мёдом для Хана и со свежими ягодами для Бонгю. Два стакана какао с воздушной молочной пенкой, обязательно одинаковой высоты.       Эта утренняя суета была уже не медитацией, а навязчивым ритуалом. Каждое движение стало частью тщательно выстроенной защиты от надвигающегося хаоса. Он знал каждый уголок этого дома слишком хорошо: каждый предмет, который он когда-то выбирал с любовью, теперь расставлял с маниакальной точностью, пытаясь сохранить хрупкое равновесие.       За этой искусственной идеальностью скрывалась правда, которая висела в воздухе гуще утреннего тумана. После того рокового спуска их семейная жизнь стала напоминать поле боя. Смех за ужином сменился гробовой тишиной, где даже близнецы затихали, инстинктивно чувствуя, что между родителями натянута страховочная верёвка, волокно которой с каждым днём всё сильнее истиралось.       Намджун полностью ушёл в работу — брался за десяток проектов одновременно. Мосты. Небоскрёбы. Всё должно было быть идеально просчитано, каждая балка, каждый болт. Его чертежи стали дотошно подробными — теперь он прорабатывал не только конструкцию, но и каждый этап строительства, каждую страховку, каждый трос. Смерть Кихо превратила его в одержимого перфекциониста, который панически боялся ещё одной ошибки.       Дома он стал раздражительным, вспыльчивым. Кофе недостаточно горячий? Мгновенная вспышка гнева. Джин случайно передвинул его документы? Ледяная тирада о безалаберности. Дети смеются слишком громко? Резкое замечание, после которого близнецы замыкались в себе.       Сокджин в ответ становился до тошноты идеальным. Он выучил расписание Намджуна поминутно, предугадывал каждое желание, затихал, когда нужно было молчать, улыбался только когда требовалось. Его собственная жизнь превратилась в постоянное ожидание очередного взрыва. Он цеплялся за семью руками и ногами, но чем отчаяннее пытался, тем больше Намджун отдалялся.       Иногда ночью, лёжа рядом с молчаливым мужем, Джин ловил себя на мысли, что их брак стал похож на один из тех мостов, что чертит Намджун — идеальный с виду, но с невидимой трещиной у самого основания. И он больше не знал, хватит ли у него сил удержать эту конструкцию от полного обрушения.       Закончив накрывать на стол, Джин поднялся на второй этаж и, толкнув дверь детской, замер на пороге. В груди что-то мягко сжалось — так всегда бывало, когда он наблюдал за спящими сыновьями. Они лежали, свернувшись калачиком, словно два маленьких котёнка, и в полумраке комнаты их лица казались особенно беззащитными.       В чертах близнецов причудливо переплелись гены братьев Ким. От Тэхёна им достались тёмные, упрямо вьющиеся волосы и большие выразительные глаза. Но когда они улыбались, на их щеках проступали знаменитые ямочки Намджуна. Друзья шутили, что близнецам от Джина досталась только форма ногтей — шутка, которую он слышал слишком часто, чтобы она не оставляла лёгкой горечи. — Просыпайтесь, зайчики, — ласково прошептал Джин, опускаясь на колени между кроватями. Его пальцы нежно коснулись детских щёк.       Хан потянулся, и его глаза — огромные, тёмные, точь-в-точь как у Тэхёна — медленно открылись. Увидев папу, он просиял той самой улыбкой, что всегда заставляла сердце Джина сжиматься от нежности. Даже Бонгю, обычно сдержанный как Намджун, не устоял и обнял его за шею, прижимаясь всем телом.       В этих объятиях, в доверчивых прикосновениях маленьких рук Джин черпал силы. Они были его якорем в разрушающемся с каждым днём браке. — Папочка, а помнишь, ты обещал свозить нас в зоопарк? — спрыгивая с кровати, спросил Хан. — Когда мы поедем?       Глаза мальчика сияли такой надеждой, что у Джина ёкнуло сердце. Он поймал взгляд Бонгю, который смотрел на него с не меньшим ожиданием. — Конечно помню, на выходных мы обязательно съездим, — улыбнулся Джин, целуя Бонгю в макушку. Голос его звучал чуть громче, чем нужно, — будто он пытался убедить в этом не только детей, но и себя. — А отец тоже с нами поедет? — сонно пробормотал Бонгю, с трудом сползая с постели.       Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Сокджин почувствовал, как его идеальная улыбка стала неестественной, натянутой. Внутри всё оборвалось, но он собрал всю свою волю, чтобы сохранить спокойствие. — У отца много работы, но он очень постарается, — произнёс омега, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Как обычно, — буркнул Хан и, дождавшись брата, они вместе направились в ванну.       Как только дверь закрылась, Джин позволил себе на мгновение закрыть глаза. Губы его дрожали, а в горле стоял ком. Он сжал кулаки, чувствуя, как обида и боль подступают к глазам. — Не сейчас, — приказал он себе. — Не перед детьми.       Он глубоко вдохнул, хлопнул себя по коленям и подошёл к шкафу. Длинные пальцы привычно достали два одинаковых комплекта одежды: тёмно-синие джинсы и рубашки-поло. Для Хана — небесно-голубого цвета, для Бонгю — мягкого зелёного оттенка. В этих мелочах он пытался сохранить их индивидуальность.       Затем он направился в свою спальню. Из-за двери ванны доносился шум льющейся воды — Намджун уже проснулся. Руки Джина на автомате потянулись к шкафу: безупречно выглаженная белая рубашка, чёрные брюки с ровными стрелками, строгий ремень и галстук в тон. Каждый предмет ложился на стул с геометрической точностью. Всё как всегда. Всё как должно быть.       Заходя в ванную, он старался не смотреть на смутный силуэт за матовым стеклом. Но не мог игнорировать запах — терпкий аромат сандала и виски, тот самый коктейль, что свёл его с ума много лет назад. И хотя их брак трещал по швам, тело Джина предательски отозвалось на этот знакомый аромат — низ живота сжался тугим, болезненным спазмом желания.       Он с горечью осознал, что уже и не помнит, каково это — страсть. Нежность. Секс до рассвета. Чёрт, да, он вообще забыл, когда в последний раз они с мужем были близки. Течки на подавителях, ночи в одиночестве.       «Вот вам и идеальная жизнь идеального Ким Сокджина», — с горькой иронией подумал он.       Шум воды прекратился. Джин чистил зубы, когда Намджун вышел из душевой. Альфа бросил на него короткий, ничего не выражающий взгляд и обмотал бёдра полотенцем — движение было резким, почти защитным, будто он стеснялся стоять рядом с ним обнажённым. Будто Джин не знал каждый сантиметр его тела наизусть. — Отвезёшь детей в садик сам, у меня раннее совещание, — голос Намджуна прозвучал ровно, без интонаций. Он нанёс на подбородок гель для бритья, не глядя на супруга. — И заберёшь тоже. Вечером ужин с партнёрами.       Джин сплюнул мятную пену в раковину. Вода смыла белизну, оставив лишь горький привкус. Он кивнул, глядя на своё отражение в зеркале. — Хорошо, — собственный голос прозвучал приглушённо. Он набрал в ладони холодной воды и плеснул на лицо, пытаясь смыть усталость. — Будешь поздно? — Да.       Одного слова оказалось достаточно, чтобы поставить точку в их утреннем «общении». Джин почувствовал, как внутри что-то окончательно опустошилось. — Хорошо, — повторил он тише, вытирая лицо полотенцем.       В этом слове не было ни упрёка, ни обиды — лишь привычная покорность. Ритуал завершился. День начинался.

***

      Намджун спустился на кухню, и в тот же миг за столом стих детский смех, словно кто-то выключил звук. Бонгю и Хан, секунду назад весело болтавшие, резко опустили головы, уставившись в тарелки. Воздух в солнечной, идеально чистой кухне стал густым и тяжёлым, будто перед грозой.       Альфа остановился в дверном проёме, и его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по сгорбленным спинкам сыновей, а затем перешёл на Джина. Тот стоял у столешницы, застыв с кофейником в руке. Лицо омеги было спокойным, но Намджун, знавший каждую его микромимику, увидел едва заметное напряжение — крошечную трещину в идеальном фасаде. — Опять эта тишина, — резко, почти рыча, бросил Намджун, грузно опускаясь на свой стул. Дерево скрипнуло под его весом. — Что, моё присутствие теперь действует на всех, как успокоительное?       Джин еле заметно выдохнул, но мгновенно овладел собой. Он плавно, без единого лишнего движения, поставил кофейник на подставку и повернулся к мужу. Его улыбка была выверенной, подобранной как идеальный аксессуар к безупречному интерьеру. — Мальчики просто сосредоточенно завтракают, — мягко парировал омега, подходя к столу. Его длинные пальцы поправили уже идеально лежавшую салфетку рядом с тарелкой Намджуна. — Не надо злиться и повышать голос.       Этот тон. Этот вечный, невыносимо спокойный, сиропно-мягкий тон. После смерти Кихо их дом превратился в стерильную, выхолощенную болезнью камеру, а Джин — в её главного надзирателя. Каждая поправленная салфетка, каждый вышлифованный до миллиметра предмет — это тихий упрёк: «Смотри, я всё контролирую. У нас тут безопасно. Ничего не случится». Но эта маниакальная попытка Джина выстроить идеальный мирок, засунуть их жизнь в герметичный контейнер, душила Намджуна сильнее, чем любая горная пропасть.       Именно поэтому он с таким рвением бросался на работу. Каждый новый проект, каждый чертёж, каждая сверхурочная встреча — это был глоток воздуха. В мире расчётов и стрессовых ситуаций он хотя бы мог дышать. Там не было этого давящего, тотального контроля, этой тирании идеальности, которую Джин возвёл в абсолют, пытаясь застраховать их от новой потери. Намджун бежал от этого дома, как от чумы, потому что каждая идеально выглаженная скатерть напоминала ему о саване.       Каждый раз смотря на мужа, внутри Намджуна что-то обрывалось. Появилось яростное, почти животное желание — резким движением сгрести всё со стола на пол. Опрокинуть этот дурацкий кофейник, чтобы тёмные брызги испачкали белоснежную скатерть. Разбить эти идеальные тарелки. Увидеть, наконец, на лице Джина не маску вселенского спокойствия, а живую, настоящую эмоцию — шок, отчаяние, гнев. Да что угодно, лишь бы не эту ледяную собранность.       Боже, как же он устал от этой тюрьмы. Где тот человек, который мог рассыпать муку по всей кухне, готовя фирменное арахисовое печенье, а потом, смеясь, размазать её по его щеке? Кто хохотал так громко и заразительно над какой-то глупой шуткой, что соседи стучали по батареям, а они, прижавшись друг к другу, пытались заглушить смех в подушки? Кто мог разбудить его среди ночи страстным, нетерпеливым поцелуем, не думая о том, что завтра рано вставать?       Теперь же их интимная жизнь превратилась в такой же расписанный по минутам ритуал. «Подходящее время», «правильная обстановка», «необходимая подготовка». Даже в постели Джин оставался идеальным — и от этого хотелось кричать. Намджун жаждал спонтанности, того самого безумия, когда они не могли дождаться, чтобы добраться до спальни. Страсти, которая оставляла синяки и царапины, а не эту... эту стерильную нежность. — Кофе остыл, — проворчал альфа, отодвигая фарфоровую чашку. Пар всё ещё поднимался над тёмной жидкостью, но Намджуну было плевать. Он бросал вызов. Бросал вызов этим восьмидесяти пяти градусам, этой отшлифованной до миллилитра крепости, этому бездушному совершенству. — Сейчас подогрею, — безропотно, почти механически ответил Джин. Он уже протянул руку к чашке, и это его покорство, эта готовность немедленно исправить несуществующую ошибку, вызвало у Намджуна новую, огненную волну раздражения.       Альфа встал так резко, что его массивный стул с громким скрежетом отъехал назад и с глухим стуком ударился о стену. Он подошёл к панорамному окну, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Ему отчаянно нужен был хаос. Настоящий, живой, неидеальный хаос. Крики, слёзы, разбитая посуда, страсть — что угодно, лишь бы не эта музейная тишина, не это постоянное, давящее ощущение, что он живёт в идеально выстроенной, стерильной, абсолютно безвоздушной камере. — Я не выношу эту тишину! — вырвалось у него наконец, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал как выстрел в гробовой тишине кухни. Он повернулся к Джину, его глаза горели. — Иногда мне кажется, что если ты уронишь хоть одну чашку, сделаешь хоть одно неверное движение, весь этот твой вылизанный мирок рухнет, как карточный домик!       Сокджин не ответил. Вместо этого он обернулся к детям, и на его лице расцвела та самая, вымученно-спокойная улыбка, от которой Намджуна тошнило. — Зайчики, нам с отцом нужно поговорить. Идите, поиграйте в своей комнате, хорошо? — его голос был сладким и ровным. Он мягко взглядом указал на дверь.       Бонгю и Хан, не поднимая глаз, молча отложили ложки и, словно призраки, бесшумно выскользнули из кухни, оставив родителей в наэлектризованной, звенящей тишине.       Как только они скрылись, Джин, не глядя на Намджуна, молча взял его чашку и с тем же автоматическим, отработанным до совершенства движением направился к кофемашине. — Не надо! — резко, почти крикнул Намджун, останавливая омегу на полпути. Его рука непроизвольно дёрнулась, будто он хотел схватить Джина за запястье, но удержался. — Я сказал, я не хочу кофе!       Он видел, как тонкие пальцы Джина, сжимавшие ручку чашки, на мгновение дрогнули, отчего фарфор жалобно звякнул о блюдце. Но омега не остановился. Он продолжил свой путь к кофемашине, словно не слыша его, словно Намджун был всего лишь фоновым шумом, незначительной помехой. Эта покорность, это вечное, глухое согласие сводили Намджуна с ума. Альфа чувствовал, как теряет почву под ногами, как его собственная ярость разбивается о каменную стену безупречного спокойствия.       Отчаяние, горькое и острое, подступило к горлу. Он сказал это, почти не думая, просто чтобы пробить эту стену, чтобы наконец вызвать хоть какую-то реакцию: — Давай поживём отдельно?       Сокджин замер. Не так, как замирают от шока. Скорее, как высокоточный механизм, в который на мгновение попала соринка. Всё его тело на секунду окаменело. Фарфоровая чашка, которую он уже собирался поставить под носик кофемашины, задребезжала на блюдце, выдав наконец-то его внутреннюю бурю. Звук был тонким, леденящим.       Затем, с неестественным, замедленным спокойствием, он поставил чашку на стол. Прямо перед Намджуном. Движения были плавными, почти церемониальными. Затем он развязал тесёмки своего безупречно чистого фартука, аккуратно сложил его и положил на спинку стула. Всё это время Намджун, затаив дыхание, следил за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Джин подошёл к нему. Медленно. Твёрдо. Привстал на цыпочки, его лицо было невозмутимо спокойным. Он поцеловал Намджуна в щеку. Сухо, быстро, безжизненно. Как печать на официальном документе. — Увидимся вечером, — сказал Джин своим обычным, ровным, спокойным тоном, который не дрогнул ни на йоту. Затем он развернулся и вышел из кухни, не проронив больше ни слова.       Что-то внутри Намджуна... какая-то последняя, тонкая нить, что ещё держала его в равновесии, — с громким, незримым треском разорвалась. Слепая, всепоглощающая ярость затопила его сознание. С рычащим воплем, вырвавшимся из самой глубины груди, он схватил проклятую фарфоровую чашку — и изо всех сил швырнул её о стену.       Удар был оглушительным. Чашка разлетелась на сотни ослепительно белых осколков, которые, словно стеклянный дождь, рассыпались по полу. На идеальной, белоснежной стене расплылось уродливое, неидеальное коричневое пятно, с которого медленно, словно капли крови, стекали потёки кофе.       Намджун, тяжело дыша, стоял среди этого хаоса, который сам же и создал. Он не видел ничего, кроме этого пятна. Затем, резко развернувшись, он подхватил свой пиджак с вешалки и буквально вырвался из дома, громко хлопнув дверью так, что содрогнулись стены.       Он влетел во двор, чуть не поскользнувшись на обледеневшей ступеньке. В спине что-то щелкнуло, и неведомый разряд ударил прямо в ноги. — Сука!       Альфа на ходу разблокировал телефон, почти выронив его из дрожащих пальцев, и снял машину с сигнализации. Запрыгнув в салон, он с силой захлопнул дверь.       Из динамика мобильного полился спокойный, деловой голос помощника: — Господин Ким?       Намджун резко переключил передачу и, не глядя, швырнул телефон на держатель. — Приготовь мне нормальный, чёртовый крепкий кофе! И через полчаса все руководители проектов должны быть в конференц-зале! ВСЕ! — его голос прозвучал хрипло, почти сипло, в нём слышалась непередаваемая смесь ярости, паники и боли.       Машина, пробуксовывая на подтаявшем за ночь и вновь подмёрзшем асфальте снеге, с визгом шин рванула с места. Намджун давил на газ, пытаясь оставить позади и разбитую чашку, и уродливое пятно на стене, и эту душащую идеальность тёплого дома, и этого невыносимого омегу, который даже на предложение о разлуке, на его крик о помощи, ответил безупречным, ледяным поцелуем в щеку. Он мчался вперёд, в единственное место, где ещё мог дышать — в хаос работы и едва уловимого шлейфа сливочного ликёра.

***

      Через двадцать минут Намджун ворвался в офис с таким видом, будто собирался объявить о казни. Сотрудники мгновенно замерли, почувствовав напряжение, исходящее от шефа. — Отчёты по проекту «Северный мост» на моём столе через пятнадцать минут, — бросил он на ходу секретарю, не сбавляя шага. — И чтобы Бонсок был в моём кабинете. Сейчас же!       Войдя в кабинет, Намджун застал там помощника. Джиу, молодой омега с невозмутимо красивым лицом, сидел в кресле напротив его рабочего стола, изящно сложив ногу на ногу. В его позе была та самая естественная грация, которую Намджун когда-то ценил в Джине и которую тот давно заменил на мягкую, мышиную суету.       Пальцы Джиу скользили по экрану планшета, но когда дверь с силой распахнулась, он отложил гаджет в сторону. Их взгляды пересеклись, и изысканно тонкая бровь медленно поползла вверх — безмолвный, но красноречивый вопрос.       Намджун, не удостоив его ответом, прошёл мимо, тяжёлыми шагами обогнул стол и с глухим стуком швырнул кожаный портфель на полированную поверхность. Затем он рухнул в своё массивное кожаное кресло, откинув голову на спинку и тяжело вздохнув. — Где мой кофе?       Джиу, не говоря ни слова, плавно поднялся, подошёл к кофемашине и через мгновение поставил перед Намджуном чашку чёрного кофе. Густой, горький аромат, не смягчённый ни сахаром, ни молоком — именно такой, какой Намджун пил до того, как Джин начал настаивать на «более полезных» и безвкусных сортах. На дне блюдца лежала круглая конфета с ванильной начинкой — маленькое, едва заметное нарушение протокола.       Совещание было напряжённым и продолжительным. Намджун разносил подчинённых за малейшие неточности, его голос гремел, заставляя стеклянные стены кабинета вибрировать. — Кто утвердил эти чертежи? — он с грохотом швырнул папку на полированный стол, и листы разлетелись веером. — Здесь ошибка в расчётах нагрузки! Вы что, хотите повторить инцидент с мостом в Кванджу?       Инженер Бонсок, седовласый ветеран компании, побледнел как полотно: — Господин Ким, мы немедленно перепроверим... — Вы должны были перепроверить ДО того, как нести это мне! — Намджун встал, с силой опираясь руками о стол. Весь его вид излучал ярость. — У вас есть время до конца дня. Исправить. Или собирайте вещи.       Когда последний испуганный сотрудник, бормоча извинения, ретировался, в кабинете остался только Джиу. Воздух был густым от выброшенного адреналина и невысказанных упрёков. Омега молча подобрал разбросанные листы, аккуратно сложил их и осторожно приблизился к столу. — Господин Ким, возможно, вам стоит немного отдохнуть... — начал Джиу, обходя начальника со спины. — Я могу сделать вам массаж?       Его пальцы, лёгкие и уверенные, привычно нашли знакомые точки напряжения на плечах Намджуна. Движения были отточенными — он знал каждую мышцу, каждый узел усталости в этом теле. Когда омега начал массаж, в воздухе повис сладковатый аромат сливочного ликёра, смешанный с едва уловимыми нотами его духов.       Руки Джиу скользили по его шее, опускаясь к плечам с нежной, но уверенной хваткой. Пальцы плавно спускались ниже, очерчивая линию ключиц, затем к грудным мышцам, ловко перебирая пуговицы рубашки.       Намджун сидел, откинув голову на спинку кресла, пытаясь глубже вдохнуть знакомый аромат, что в последнее время стал его якорем, удерживающим от полного срыва. Он закрыл глаза, позволяя запаху ликёра заполнить лёгкие — этот сладкий дурман, оседающий на вещах, на коже, в мыслях...       Альфа не сразу заметил, что прикосновения Джиу стали настойчивее, откровеннее, изучающими каждую линию его тела уже без намёков, а с явным намерением. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать — остановить, замедлить, осмыслить...       Но в ту же секунду телефон на столе оглушительно зазвонил, разрывая плёнку момента, как удар хлыста. Намджун распахнул глаза и посмотрел на экран — незнакомый номер с иностранным кодом. Обычно он игнорировал такие звонки, но что-то заставило его поднять трубку. — Алло? — Господин Ким Намджун? — произнёс низкий, спокойный голос с лёгким акцентом. — С вами говорит капитан Али Шах, служба спасения Чогори.       Намджун нахмурился и, скинув с плеч руки омеги, перевёл разговор на громкую связь. — Я вас слушаю. — Ваш номер был указан господином Чон Хосоком в качестве контактного лица на случай чрезвычайной ситуации, — голос спасателя был профессионально ровным, но в его тоне чувствовалась тяжесть предстоящего сообщения. — Вы его родственник?       Намджун почувствовал, как у него похолодели пальцы. Джиу присел на краешек стола и встревоженно уставился на экран, будто видел лицо звонящего. — Друг. Близкий друг. Что случилось? — Господин Чон Хосок пропал во время восхождения на К2. Последний сеанс связи был три дня назад, перед выходом на штурм вершины. После этого началась сильная пурга, и контакт прервался.       В кабинете повисла гробовая тишина. Джиу замер, глядя на Намджуна с ужасом. Мысли альфы пронеслись вихрем: Хосок... их Хосок, их яркая звёздочка, что потухла после потери в горах любимого мужа. Который после трагедии искал в вершинах то ли утешения, то ли наказания. Который говорил, что только в горах может чувствовать себя по-настоящему живым. — Спасательная операция? — голос Намджуна внезапно стал хриплым. — К сожалению, погодные условия не дают провести экстренную операцию, — спасатель сделал паузу. — Команда предварительно выходит только через два дня. — Что значит, два дня? — Намджун вскочил, стул с грохотом ударился о стену. — Это же К2! Каждый час на счету! — Мы понимаем это, господин Ким. Но ветер до ста двадцати километров в час, видимость нулевая... — в голосе спасателя впервые прозвучало напряжение. — Мы будем держать вас в курсе.       Лицо Намджуна стало маской из камня. Всё его раздражение, все проблемы с работой и в семье мгновенно утратили значение. Внутри него поднялась волна ярости — не только на ситуацию, но и на самого Хосока. Опять эти горы. Опять эта одержимость. Но на этот раз... на этот раз Намджун не позволит смерти забрать у него ещё одного друга. — Я вылетаю. Завтра. Пришлите мне координаты базового лагеря и контакты вашего руководителя.       Он положил трубку и медленно повернулся к Джиу. В его глазах горел огонь — тот самый, что когда-то помогал ему покорять самые сложные вершины. — Отмени все совещания на ближайшие две недели, — голос был тихим, но в нём не осталось и тени сомнений. — Позже я пришлю тебе имена, которые надо включить в состав спасательной группы. — альфа чуть подался вперёд, чтобы помощник отчетливо понял всю серьезность ситуации. — Ты должен сделать всё, чтобы мы оказались в это команде. Понял? — Понял. — тут же отозвался омега, его пальцы нервно теребили край пиджака. — Но я полечу с тобой.       Намджун молча кивнул, взгляд был устремлён куда-то далеко, за стены офиса, к заснеженным склонам К2.       Когда дверь кабинета закрылась за помощником, Намджун с минуту сидел неподвижно, сжимая в белых от напряжения пальцах телефон. Сердце бешено колотилось в груди. Пальцы сами потянулись к номеру, который он не набирал добровольно последние три года. Юнги ответил почти сразу, будто ждал звонка. — Намджун, — голос в трубке звучал холодно и ровно, без приветствия. — Что случилось? — Хосок, — одним словом выдохнул Намджун, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Пропал на К2. Три дня назад.       На другом конце повисла гробовая тишина, но Намджун слышал, как участилось дыхание Юнги. — Спасатели? — коротко спросил тот, и в этом весь Мин Юнги. — Выходят только через два дня. Шторм, — Намджун сжал телефон так, что едва ли не треснул корпус. Голос сорвался на хриплый шепот. — Я лечу завтра. Ты... — он сделал паузу, подбирая слова. — Хосок ведь и ваш друг тоже. — Где встречаемся? — Юнги отрезал без лишних эмоций, но Намджун знал — за этой маской скрывалась та же боль. — У меня дома. — Будем, — последовал лаконичный ответ, и связь прервалась.       Намджун провёл дрожащей рукой по лицу, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь леденящей душу ясностью. Следующий звонок дался ему ещё тяжелее. Он зажмурился, набирая номер брата. — Намджун? — голос Тэхёна прозвучал настороженно. — Что-то случилось? Джин? Дети? — С ними всё в порядке.       Намджун попытался скрыть волнение в голосе, но они братья, и он знал — Тэхён чувствует его напряжение с первых секунд. — Хосок пропал на К2. Третьи сутки нет связи. Последний сеанс — перед штурмом вершины. Началась пурга. Спасатели выходят через два дня, но прогнозы плохие, — он делал паузы, слова были чёткими, как отчёты на стройплощадке. — Я вылетаю завтра вечером в Исламабад. — Что?! — на другом конце послышался оглушительный грохот — Тэхён, вероятно, вскочил так стремительно, что опрокинул стул. — Ты с ума сошел! У тебя же спина! И эта твоя... — Тэхён, слушай меня! — Намджун вскочил на ноги, сжимая телефон так, что костяшки побелели. — Он там один! Три дня, Тэхён! Три дня в ледяном аду! На К2! Ты понимаешь, что это значит? — Но ты не в форме! — закричал в ответ Тэхён. — Твоя спина не выдержит! Это безумие! — Я ДОЛЖЕН ЕХАТЬ! — рявкнул Намджун, и в его крике слышались отчаяние и ярость. — Он бы не раздумывал! Ни секунды!       Они ругались ещё несколько минут, голоса то взвивались до крика, то переходили на сдавленный шёпот. И в итоге Тэхён, задыхаясь от ярости и страха, прошипел: — Я лечу с тобой. — Нет! — резко оборвал его Намджун. — Ты останешься здесь! — Я ЛЕЧУ С ТОБОЙ! — заорал Тэхён так, что Намджун инстинктивно отдернул телефон от уха. — Я уже потерял в горах одного друга, второй неизвестно, жив или нет, я не готов терять ещё и родного брата… я лечу с тобой! Это не обсуждается!       Намджун замер, прикусив губу до крови. Он знал, что проиграл. Знал, что брат не отступит. — Чёрт возьми... Хорошо, — сдался альфа, ведь упёртый характер младшего — это его личная заслуга. — Встречаемся у меня. Только предупреждаю — если не будешь слушаться, останешься в лагере у подножья горы. Я не шучу, Чон Тэхён! — Я КИМ! — раздражённо рявкнул в трубку брат. — Договорились. Жди меня.       Намджун ещё несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь к гулу в ушах. Затем его пальцы вновь потянулись к телефону. Ещё один номер. Последний, но самый важный. Человек, без которого эта затея была бы чистым безумием. Он набрал короткое сообщение, не тратя лишних слов:       «Нужна твоя помощь. Хосок пропал на К2. Вылетаем завтра. Буду ждать у себя дома.»       Он не стал ждать ответа. Либо тот приедет, либо нет. Доводов больше не оставалось.       Собравшись, Намджун вышел из кабинета, не оглядываясь на разбросанные бумаги и мигающий экран компьютера. Его мир, выстроенный за годы кропотливого труда, мгновенно съёжился до размеров заснеженного склона на другом конце света.       Дорога домой промелькнула как один сплошной шум. Он не слышал рёва двигателя, не видел мелькающих за окном огней. Перед его внутренним взором проносились другие картины.       Их команда на вершине Кайлас: смеются, кричат друг другу что-то, их голоса теряются в ветре. Хосок обнимает Кихо за плечи, их лица сияют. Сам Намджун оборачивается назад, чтобы убедиться, что Джин успевает за связкой, и ловит его светящийся, полный любви и доверия взгляд. Тогда горы были другим миром — миром свободы, братства и бесконечности.       Потом картина сменилась. Резкий, как удар ножом, звук трескающегося льда. Тишина, оглушительная и страшная. И потом... крик. Крик Хосока, в котором было столько ужаса и боли, что от него застывала кровь. И пустой гроб.       «Это несчастный случай, Намджун. Виновата гора, виноват ветер», — говорил ему Джиу.       Но в глубине души Намджун всегда знал — виноваты они все. Каждый, кто был в той связке. Каждый, кто недоглядел, недокричал, недодумал. И теперь Хосок, который так и не смог оправиться после той потери, который искал в горах то ли смерти, то ли прощения, был там один. В том самом Аду, который забрал у него всё.       Машина резко затормозила у высоких ворот. Намджун вышел и, запрокинув голову, посмотрел на фамильный дом, утопающий в зимней дымке. Безупречный сад, аккуратные дорожки, расчищенные от снега — всё это было воплощением порядка и стабильности, которые Джин так тщательно создавал. Там, за этими стенами, осталась его другая жизнь — с идеальным порядком, тишиной и мужем, который запер себя в клетке собственного перфекционизма, и сейчас Намджун разобьёт его иллюзию идеальной безопасности.

***

      Джин замер на месте, словно его ноги вросли в идеально отполированный паркет. Воздух на кухне, обычно наполненный ароматом свежей выпечки и пряностей, вдруг стал густым и тяжёлым, давя на грудную клетку.       Из гостиной доносились звуки обычной жизни — весёлая музыка из детского мультфильма по телевизору, смех близнецов, что-то радостно кричавших друг другу на своём тайном языке. Эти звуки существовали где-то параллельно, в другом измерении, в той реальности, которая была всего пять минут назад.       Намджун стоял около стола, скрестив руки на мощной груди, и смотрел так, будто хотел прочитать каждую эмоцию, сменяющуюся на его лице. Джин слышал слова мужа, но мозг отказывался их воспринимать, выхватывая лишь обрывки, которые врезались в сознание как осколки стекла: "Хосок... К2... пропал... лечу..." — Нет… — вырвался у него сдавленный шёпот, больше похожий на стон. Голос предательски дрогнул, и Джин почувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Он сделал шаг вперёд, его рука, чуть дрожа, инстинктивно потянулась к Намджуну, ища опоры, прикосновения, хоть какого-то подтверждения, что это страшный сон. — Намджун, пожалуйста...       Пальцы едва коснулись рукава пиджака альфы, но тот резко отпрянул, почти отшатнулся, как от ожога. Движение было таким резким, что Джин непроизвольно отдернул руку, ощутив физическую боль от этого отторжения. — Не сейчас, Джин, — в тоне Намджуна не было ни злости, ни раздражения — лишь ледяная стена усталости, которую Джин ощущал почти физически.       Паника, холодная и липкая, начала сжимать его горло. Он сделал глубокий вдох, пытаясь выдавить из себя слова. — Это же К2! — его собственный голос прозвучал чужим, надтреснутым, полным неподдельного ужаса. Слёзы, которые он тщетно пытался сдержать, выступили на глазах, застилая зрение блестящей пеленой. — Ты же сам... ты же сам мне говорил... Уровень смертности... каждый четвёртый... Ты показывал мне эти ужасные видео... Лавины... Обрывы...       Джин видел, как заострились скулы мужа, как вспыхнул тот самый опасный огонь — смесь ярости, отчаяния и одержимости, которую омега научился бояться больше всего на свете. — Именно поэтому я и еду! — Намджун шагнул вперёд, накрывая его тяжёлой аурой. — Хосок там ОДИН! — он почти выкрикнул эти слова ему в лицо. — Понимаешь?! Три дня, Джин! ТРИ ДНЯ он находится в этом ледяном Аду! Без еды, без тепла, возможно, раненый! Мой лучший друг! Слышишь? И ты говоришь мне о статистике?!       Джин почувствовал, как подкашиваются ноги. В ушах звенело, а в груди всё сжалось в один тугой, болезненный комок.       «Он не слышит меня. Он уже там, на этой горе. Он уже не со мной», — с пронзительной ясностью осознал Джин, и это осознание было хуже любых слов, любых упрёков.       Дальнейшие события проплывали перед Джином как в густом тумане. Звонок в дверь, приглушённые голоса в прихожей — сначала Чимин и Юнги. Чимин, не говоря ни слова, сразу подошёл к нему и заключил в тёплые объятия, прижимая к своей худощавой, но удивительно сильной груди. — Всё будет хорошо, хён, — шептал он, гладя Джина по спине. — Мы справимся. Не переживай.       Затем подошёл Юнги. Он молча сжал плечо Джина — крепко, почти до боли, и коротко кивнул. Между ними всегда существовала особая немая связь. Как самым старшим в их когда-то большой компании, им выпала роль опоры, и они несли эту ответственность одинаково. Они и тронулись после смерти Кихо практически идентично — замкнувшись в себе, но продолжая держать удар за всех.       Потом приехали родители Джина. Папа, увидев его заплаканное лицо, лишь безмолвно привлёк к себе, и он на мгновение уткнулся лбом в его плечо, как в детстве. — Мы заберём мальчиков к себе на ночь, — тихо сказал отец, взяв сумки. — Вам нужно... подготовиться.       Сокджин механически, на автомате, собирал вещи близнецов в маленькие рюкзачки — пижамки, зубные щётки, любимые игрушки. Его пальцы двигались сами по себе, в то время как сознание было где-то далеко. — Не ругайтесь, как обычно, — старший омега оставил лёгкий поцелуй на виске сына, а затем повернулся к внукам. — Малыши, говорите «пока» отцу и папе.       Мальчики обняли Джина, а затем подошли к Намджуну. Альфа опустился около них на колени, и что-то тихо им сказал, затем близнецы обняли его за шею и попрощавшись побежали к дедушкам.       Когда дверь закрылась за родителями и сыновьями, в доме воцарилась звенящая, неестественная тишина. Идеальный мир, который Сокджин так тщательно выстраивал все эти годы — мир безопасности, порядка и предсказуемости, — трещал по швам, рассыпаясь на глазах.       Затем приехал Тэхён, а следом, буквально через полчаса, — Чонгук. И атмосфера в доме снова накалилась. Между бывшими супругами вспыхнула перепалка. — Ты вообще в себе?! Тебя три года не было в горах! — гремел Чонгук, его лицо было искажено гневом и страхом. — Ты никуда не летишь! — Я не спрашиваю твоего разрешения, Чонгук! — парировал Тэхён, стоя насмерть. — Я лечу вместе с вами!       Джин всё это время стоял в стороне, словно под водой. Он лишь глотал подступающие слёзы и неотрывно смотрел на Намджуна. Видел, как тот, сжав кулаки, метался между друзьями, отдавая резкие, чёткие распоряжения. Видел, как его глаза горели тем самым опасным огнём одержимости, который когда-то свёл их вместе, а теперь разрывал в клочья.       В этот миг Джин с поразительной ясностью осознал: он теряет его. Не просто на эту опасную экспедицию. Он теряет его окончательно и бесповоротно — и физически, и духовно. Стена, которую Намджун возвёл между ними, стала выше самой неприступной горной вершины. И у Джина практически не осталось сил её штурмовать. — Завтра в тринадцать тридцать встречаемся в аэропорту, — закончил Намджун, устало растирая ладонями лицо. — А теперь всем надо отдохнуть.       После того, как Чонгук, Чимин и Юнги уехали, в доме наконец воцарилась тяжёлая, звенящая тишина. Сокджин молча провёл Тэхёна до гостевой комнаты, жестом указав на аккуратно застеленную кровать. — Всё готово, — тихо сказал Джин, проводя пальцами по виску, будто это поможет унять пульсирующую боль. — Полотенца в шкафу, новые зубные щётки в ящике. Если что-то понадобится... скажи.       Тэхён кивнул, откинув чёлку со лба, но не уходил, внимательно изучая лицо старшего омеги при мягком свете ночника. — Хён... как ты? — осторожно спросил он. — И не говори, что "нормально". Вижу же, что нет.       Джин горько усмехнулся, опускаясь на край кровати с таким видом, будто его ноги подкосились. Пружины тихо вздохнули под его весом. Плечи бессильно опустились. — А что я могу сказать, Тэ? — с усталым выдохом он на секунду закрыл глаза. — Всё рушится... как бы я ни старался отстроить идеальный, безопасный мир для своей семьи, он всё равно рушится… — Что ты имеешь в виду? — Тэхён наклонился ближе, его брови встревоженно сдвинулись. — Намджун отдаляется. — Джин бесцельно провёл рукой по идеально гладкому покрывалу, сглаживая несуществующие складки. — Я будто смотрю, как он уходит в туман, а сделать ничего не могу. Он даже смотреть на меня не может.       Тэхён тяжело вздохнул и присел рядом, его тёплая ладонь легла на спину Джина, осторожно растирая застывшие мышцы. — Не говори так, — прошептал он. — Это просто... кризис. Временный. — пальцы продолжали совершать успокаивающие круговые движения. — Я ещё никогда не видел, чтобы два человека любили друг друга так, как вы. Это чувствуется даже сейчас, сквозь все эти ссоры и эту... эту стену.       Джин покачал головой, и в его глазах блеснули слёзы. Он быстро смахнул их тыльной стороной ладони. — Одной любви недостаточно, Тэ-Тэ, — прошептал он, глядя на правую руку, где блестело обручальное кольцо. — И ты как никто об этом знаешь.       Они помолчали несколько минут, слушая, как за окном шумит ночной ветер. Затем Джин тяжело, с усилием поднялся, поправив свитер. — Прости, что гружу тебя своими проблемами, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но получилось лишь жалкое подобие. — Тебе и своих забот хватает. Спокойной ночи, Тэхён. — Спокойной ночи, хён. — Тэхён тоже встал, и на мгновение коснулся его руки своей. — Я всегда буду на твоей стороне.       Джин лишь грустно кивнул в ответ и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре он на мгновение остановился, прислонившись лбом к прохладной стене и прислушиваясь к тишине пустого дома. Потом, сгорбившись, медленно побрёл в свою спальню.       Когда он вошёл в комнату, Намджун сидел в кресле у окна, на его бедрах небрежно болталось полотенце. Альфа поднял взгляд от телефона, и его холодный, оценивающий взгляд скользнул по фигуре омеги с ног до головы. — Намджун, я... — начал Джин, его пальцы нервно сжали край свитера.       Альфа резко взмахнул рукой, обрывая его на полуслове. — Не начинай. Не хочу ничего слышать, — его голос прозвучал плоским, уставшим тоном.       Он встал и, не глядя на Джина, направился в ванную. Через минуту сквозь приоткрытую дверь донёсся звук включённой воды.       Сокджин прикусил губу до боли, с трудом сдерживая подступающие слёзы. Он медленно, почти механически скинул с себя одежду и подошёл к большому зеркалу в полный рост.       Он видел своё отражение — стройное тело с изящными линиями, гладкую кожу, ухоженные волосы. Всё то, что когда-то сводило Намджуна с ума. Но сейчас он смотрел на себя глазами мужа — с тем же холодным отвращением, с каким тот смотрел на него минуту назад. Собственная красота казалась теперь бесполезной, ненужной, будто дорогой сосуд, в который перестали наливать воду.       На фоне тяжёлой тишины внезапно прозвучал короткий, настойчивый сигнал — экран телефона Намджуна вспыхнул холодным сиянием на дубовой столешнице. Сокджин замер, его пальцы непроизвольно сомкнулись вокруг обручального кольца, будто пытаясь найти в привычном жесте утерянную стабильность.       Что-то горькое и тяжёлое сжалось внутри, подступая к горлу. Он сделал шаг, потом другой, двигаясь словно во сне. На ярком дисплее чётко выделялось короткое имя: «Джиу».       В пространстве будто повис невидимый шлейф — горький, опасный, наводящий тревогу. Сокджин потянулся к устройству. Он почти коснулся холодного стекла... — Не трогай!       Намджун молниеносно оказался рядом и грубо выхватил телефон из-под его пальцев. Он стоял, всё ещё мокрый, с каплями воды, стекающими по напряжённым мышцам груди. — У меня могут быть личные границы хоть в чём-то, чёрт возьми? — прошипел он с такой злобой, что Джин непроизвольно поёжился и отступил на шаг.       Намджун ещё раз ядовито окинул его взглядом, затем развернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Сокджин прижал ладонь к груди, чувствуя, как сердце бьётся с такой неистовой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет и разобьётся о паркетный пол. Каждый удар отдавался огненной болью в рёбрах, в висках, во всём теле. Мир плыл, расплывался, как акварель под дождём. Он стоял, боясь пошевелиться, — казалось, одно движение, и он рассыплется, как хрустальная ваза, на тысячи острых осколков.       Он почти побежал в ванную, надеясь, что холодная вода остудит пожирающий его изнутри огонь. Опершись дрожащими руками о раковину, он с силой плеснул воды в лицо. Капли застыли на ресницах, как слёзы, которых ещё не было. В зеркале на него смотрел незнакомец — с пустыми глазами и искажённым болью лицом. И тут его взгляд, скользя по знакомым предметам, наткнулся на забытую в углу кучу одежды. Обычная картина. Намджун обычно не утруждал себя тем, чтобы донести вещи до корзины. Никогда.       На мгновение сознание Сокджина попыталось ухватиться за призрак нормальности — он почти на автомате протянул руку к забытой рубашке. Но в следующий миг его обоняние, заострённое до болезненной чуткости, уловило невыносимую смесь: привычный аромат Намджуна — сандал и виски, горьковатый и родной, — но под ним, впившийся в ткань, сладковатый, наглый шлейф сливочного ликёра и чужие феромоны, кричащие о предательстве.       Внутри Джина мир рухнул в одно мгновение. Что-то с грохотом обрушилось, рассыпалось на тысячи осколков, оставив после себя лишь оглушительный звон в ушах. Голова заполнилась безумным рёвом, заглушающим всё вокруг. «Нет. Только не это. Нет-нет-нет-нет...»       Тело затряслось от неконтролируемой дрожи, волна тошноты подкатила внезапно, сметая все мысли. Он едва успел рухнуть перед унитазом, когда тело выкрутила мучительная судорога. Горло обжигало кислотой, слёзы текли сами собой, смешиваясь с потом на висках. Когда спазм отпустил, он беспомощно облокотился о холодную керамику, пытаясь отдышаться, вытирая лицо дрожащей рукой. Каждая клетка тела кричала о боли, более острой, чем любая физическая. Глаза, полые и воспалённые, метнулись по комнате и наткнулись на маленький пластиковый тазик в углу. Смыть. Надо смыть. Убрать. Уничтожить…       Он схватил тазик, с силой швырнул его в душевую кабину и бросил туда же рубашку — эту мерзкую, предательскую ткань. Его движения были резкими, порывистыми, сумасшедшими. Он с силой дёрнул ручку смесителя, и ледяная вода хлынула потоком. Взгляд упал на гель для душа. «Яблочный» — аромат, который Намджун когда-то называл своим домом. Природный аромат Сокджина. — СВОЙ запах. МОЙ запах. Он должен быть тут. Только мой!       Схватив флакон, он с дикой силой стал выжимать его, выливая густую жидкость в тазик прямо на ненавистную ткань. Пена взметнулась белой, удушающей горой. Джин рухнул на колени на холодный кафель. Его плечи тряслись, слёзы, наконец, хлынули потоком — беззвучными, удушающими рыданиями, которые рвали горло. — Мой! Только мой! — рыдал он, втирая пену в ткань, сдирая кожу с костяшек, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей потребности уничтожить чужой след.       Джин захлёбывался, его дыхание срывалось, пока он с яростью и отчаянием втирал, вбивал, вдалбливал гель в ткань, пытаясь выжечь, стереть с лица земли этот чужой, этот посторонний запах. — Убирайся... — хрипел, давясь слезами и слюной. — Убирайся, убирайся, УБИРАЙСЯ!       Это был уже не человек, а раненое животное, стоящее на коленях в луже мыльной воды и собственного отчаяния, в одиночку сражающееся с призраком, который отнял у него всё.       Руки Сокджина были стёрты до крови — он так яростно тёр рубашку, что кожа на костяшках пальцев слезла, оставляя на мокрой ткани розовые разводы. Он буквально выполз из ванной комнаты, его тело сотрясали судороги, а в глазах стояла пустота. По полу протянулся мокрый след, смешанный с мыльной пеной и каплями крови.       Он дополз до кровати и на ощупь нашёл свой телефон. Пальцы, обожжённые химией и трением, с трудом набрали давно забытый номер. Первый гудок... второй... Сокджин прижал аппарат к уху, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы.       Третий гудок — и низкий голос в трубке: — Хён? Что-то случилось? — Мне… мне нужна твоя помощь... — хрипло выдохнул Сокджин, с отвращением вытирая ладони о простыню. Ему казалось, что сладковатый запах сливочного ликёра въелся в его кожу, преследует его. — Гук-и, пожалуйста... — Всё что угодно, — тут же ответил альфа, без колебаний. — Говори.       Джин сглотнул ком в горле, пытаясь говорить внятнее: — Я должен полететь с вами... Я теряю его... Теряю окончательно... Помоги мне...       В трубке на мучительную минуту воцарилась тишина. Сокджин слышал лишь собственное прерывистое дыхание и отдалённый шум города за окном. Он уже готов был услышать отказ, когда раздался тяжёлый, усталый вздох. — Хорошо, — тихо, но чётко произнёс Чонгук. — Я помогу.