Мается

Говоря откровенно, Миша уверен был, что обсуждать они будут его суицидальные наклонности, и очень удивился, когда вместо этого разговор зашёл об Андрее. Впрочем, уже совсем скоро ему понятно стало, почему тема выбрана именно такая. На Андрее все его внутренние программы начинали неистово сбоить. Он то рассказывал на протяжении нескольких минут с горящими глазами историю их любви, начиная с первой встречи ещё в том нежном возрасте, когда после учёбы они играли в гостях у Андрюхи в солдатиков, и заканчивая последней их встречей. При этом говорил о Князе с тоской и нежностью. То потом что-то менялось вдруг резко, как по щелчку переключателя, и Миша заводил шарманку о том, что Андрей — предатель, и прощать его нельзя. В какие-то моменты он откровенно рыдал, сетуя на то, что без Андрея не может жить, но и как удержать его не знает, а потом почти кричал раздраженно, что нужно как-то убрать Князя с глаз долой и из сердца вон, выгнать из группы, а может взять да и самому уйти в театр, плюнув на все. Так он метался из крайности в крайность до тех, пока полностью не выдохся, резко затихнув беспомощно. Горшок ожидал того, что отец Фёдор начнёт уговаривать его с Андреем примириться и как можно скорее. Простить его и жить впредь душа в душу, и очень удивился, когда вместо этого священник покачал задумчиво головой и выдал уверенное: — Тебе, Миша, надо сейчас в первую очередь заняться собой. Пока ты с самим собой не помиришься, и с Андреем твоим мира у вас не будет! Ты его за одно что-то простишь, а сам за другое обиду держать будешь в душе. И обиды эти твои на сердце будут копиться, изнутри тебя жрать, а потом из-за пустяка какого-нибудь возьмут да и вырвуться наружу, и разбежитесь вы тогда раньше даже, чем в прошлый раз, и точно уже без шансов на примирение. Это звучало одновременно логично и как-то дико. А ведь с этой стороны на ситуацию он никогда и не смотрел. Видимо растерянность на лице его проступила более чем красноречиво, потому что отец Фёдор, вновь вздохнув тяжко, принялся, как маленькому, разжевывать ему, что к чему да почему. — Ты зависимость принимаешь за любовь, — сказал, как ударил. — Да, любовь к нему в тебе есть, но она граничит с ненавистью уже. Ты на нем зациклился, и ценности в жизни своей без него не видишь. Тебе нужно научиться жить одному. Слезы, едва утихшие, вновь брызнули ручьем. — Я не хочу… — забормотал Миша испуганно, — я не хочу опять быть один! Я не могу! Я так устал от одиночества! Устал быть никому не нужным! Его перехватили неожиданно крепко за плечи и осторожно обняли. — Научиться быть одному — не значит быть одиноким! Это значит, что ты должен найти ценность в самом себе, чтобы ты, Миш, по жизни на ногах крепко стоять мог! Ты ходил когда-нибудь к психологу? Тут Миша совсем уж выпал. — Я думал, в церкви говорят, что молиться там, исповедоваться и всё такое — достаточно, — пробормотал он сконфуженно. На что отец Фёдор хмыкнул и пояснил терпеливо: — Береженого, Миша, Бог бережёт — вот как в церкви говорят. Ты вот упомянул в разговоре, что Евангелие читал… Миша кивнул и пробормотал не слишком-то уверенно: — Ну читал. Давно правда. — Помнишь момент оттуда, когда дьявол Христа в пустыне искушал? Горшок уже увереннее кивнул, как студент, которому повезло с доставшимся на экзамене билетом, и отрапортовал бодро: — Он ему со скалы сигануть предлагал, чтобы его ангелы типо спасли, и он этим доказал, что действительно Сын Божий. Отец Фёдор одобрительно улыбнулся. — Ну а Христос ему что сказал, помнишь? — спросил и сам ответил, видя чужую заминку: — Иисус сказал: не искушай Господа Бога твоего. Это я, понимаешь, к чему клоню? Миша вскинул вопросительно брови. — К тому, что ждать сплошных чудес, а самому не делать ничего — значит искушать терпение Божье, — продолжил терпеливо объяснять отец Фёдор. — Одно дело, когда, например, человек где-нибудь в лесу потерялся, в яму упал, сломал ногу и о помощи Божьей просит, потому что ситуация безысходная, а другое, когда он с этой сломанной ногой дома лежит на диване, и ни в скорую не звонит, хотя телефон рядом, ни соседей на помощь не зовет, хотя стены тонкие, а о чуде просит. — Ну то есть наглеть с Богом нельзя, получается? — уточнил Миша, хмурясь. — Не просить слишком многого. Отец Фёдор вздохнул тяжело, но орать, как батя, что он — дурак безмозглый, не стал. Что что, а терпение у человека этого точно было ангельское. — Дело, Миш, не в том, кто сколько просит. У кого жизнь тяжёлая, тот, разумеется, и просить будет много. Дело в том, насколько и сам ты стараешься, чтобы желаемое получить. Вот, допустим, хочешь ты на другую сторону реки переплыть: гребешь из последних сил, а всё бестолку, и течение тебя к берегу прибивает. Вот тут помощи попросить не зазорно. А можно лечь в лодку, весло на берегу бросить, и сказать: ну давай-ка, Боженька, перенеси меня на тот берег! Почему-то прозвучало это так забавно, что Горшок, не сдержавшись, подавился смешком. — Вот так и ты, Миш, помощи в борьбе своей нелёгкой с самим собой просить можешь, но и сам должен усилия прилагать! — привел отец Фёдор к логической точке свои размышления. — А психолог — он тот же врач. Да, прям чудес ждать не стоит, и не факт, что во всём он тебя поймет и совет сможет дать, но в чем-то где и прояснит чего, и уже легче тебе станет по жизни идти. Горшок нахмурился. Призадумался. Вздохнул тяжко один раз, за ним второй, поскреб немного ковёр носком тапочка, поправил волосы, и выдал наконец: — Не… Ну не могу я к мозгоправам этим! Не верю им! Сунут меня в дурку и всё! А у меня с прошлого раза вон синяки не сошли ещё! Ребра гудят так, что наклоняться больно. Отец Фёдор хотел было возразить что-то, но на последних словах вздрогнул, и на лице его явственно проступил гнев. Миша машинально съежился, готовясь к отчитке, и уточнил осторожно: — Вы злитесь? Отец Фёдор порывисто кивнул. — Грешен, Миша. Злюсь. Но не на тебя! Горшок удивлённо распахнул глаза, осознав услышанное, а потом пробормотал тихо: — Да вы на них сильно не злитесь! Им, санитарам, тоже ведь не сладко. Работа поганая, вот и срываются. Эти ещё ладно. А вот тех, которые еще и насилуют, тех да, прощать нельзя, те — мрази! — добавил он уже не так миролюбиво, подрагивающим нервно голосом. Чужая морщинистая, но всё ещё сильная рука сжала мягко его руку в жесте молчаливого утешения, и Миша позволил себе эту жалость чужую принять. Пусть. В конце концов он и так всю жизнь от любого сочувствия отбрыкивался, думал, что жалостью его унижают как-то. И что, кому-то лучше стало от его упрямого нежелания руку помощи принять? Нет. Вот и хрен с ним тогда! Тем более, что вот так вот, когда рядом есть кто-то, кто тебе сопереживает, легче было в себя прийти, отгоняя прочь тяжелые воспоминания. — Не пойду к мозгоправам! — повторил Миша упрямо на всякий случай. — И ни к каким другим врачам тоже не пойду! — добавил капризно, играя на опережение, но позже смягчился все-таки и снизошел до тихого неохотного: — Ну кроме стоматолога. Все-таки неудобно без зубов ё-моё! Отвык. — Тогда в спортзал иди! — Да ну че вы блин гоните всё меня к психологам, к врачам, в зал, ещё куда потом — к чёрту на рога?! — взорвался Миша не то возмущенно, не то недоуменно. — Как это вообще к проблеме моей относится?! Ангельски терпеливый отец Фёдор, кажется, и бровью не повёл. — Напрямую, Миш, относится! Ещё вон древние римляне говорили, что в здоровом теле и дух здоровый. А у тебя ни того ни другого! Ох, Миша, — тут видимо терпение ангельское дало таки сбой, потому что священник фыркнул вдруг громко и, покачав головой, с ноткой раздражения выдал: — знал бы ты, сколько ко мне приходит людей, которые о душе пекутся, а про тело забывают совсем, да так, что сами себе проблемы наживают и от них же впадают во грех уныния, ещё и на Бога ропщут, мол за что. Придёт порой бабулька какая на исповедь, и давай мне жаловаться, мол и то болит и то, это ж меня грешную Бог наказывает. Ну а я по лицу вижу, что у неё с поджелудочной проблемы, с сердцем, оно же всё на коже видно, по тем же ногтям на руках… Спрашиваю мол, а к врачу вы ходили? Да зачем, батюшка? Я вон водичку святую пью. Так и ждут все чудес, а то, что чудом может оказаться то, что врач хороший попадётся, что операция успешно пройдёт, что люди честные окажутся и на взятки не обдерут, как липку, так то им и не помощь Божья уже! Недостаточно очевидно, понимаешь ли! И Миша действительно понимал. Не столько вот это вот всё, про недалеких бабок и недоверие народа русского к врачам, коим и сам грешил, а понимал на каком-то глубинном уровне боль человека, пытающегося противостоять недостаткам системы, установленной в сфере любимой работы, ставшей делом жизни. Для отца Фёдора это было служение Богу, для Миши служение музыке. Отца Фёдора раздражало людское мракобесие, ошибочно принимаемое за веру, людская лень и желание без всяких усилий получить желаемое, раздражали стереотипы о религии и те, кто их своей глупостью порождает, раздражала коррупция и ну совсем не христианское поведение многих представителей духовенства, ну а Мишу бесили желтушные журналюги, господство попсы и торжество посредственности. В целом они были в своём этом праведном гневе похожи. Насколько, что Миша, проведя невольно какие-то там параллели для себя, проникся и неохотно всё ещё, но уже не так категорично пробубнил: — Ну вот пойду я к врачам, и как оно мне поможет с Андреем? Радость чужая по поводу того, что он всё же оказался не совсем уж безнадежным, на чужом лице проступила столь явственно, что аж неловко стало как-то. Отец Фёдор же, в свою очередь, не теряя даром времени, принялся растолковывать ему очередную очевидную истину. — С Андреем конкретно может и не поможет, — признал он без лишних расшаркиваний, но времени опять начать спорить не дал, продолжив торопливо и пылко: — Но вот скажи ты мне, Миша, зачем, если и так всё плохо у тебя, это еще и проблемами со здоровьем усугублять? Что, думается ясно и легко что-ли, когда голова от мигрени чугунная? Настроение может хорошее, когда изжога мучит? А каково жизни радоваться и жить в полную силу, когда спину так ломит, что из кровати вылезать не хочется? Молчу уже про то, что настроение наше в том числе от гормонов зависит, от того, как там поживает щитовидка твоя, от того, хватает ли железа в крови, не повышен ли сахар… — «добил» он, видя, что слова его до адресата, кажется, доходят. И подытожил веским: — Проблема с Андреем может и не денется никуда, но уже хотя бы тело твоё палки в колёса тебе вставлять не будет по жизни. А там, здоровым и бодрым всяко проще жизнь эту жить. К тому же, сам знаешь уже, — козырнул таки батюшка напоследок, — что вечно молодым не будешь, и чем больше ты о себе сейчас позаботишься, тем чаще в старости себе за это спасибо будешь говорить. Чужую правоту признавать было неприятно, но и спорить дальше смысла Миша не видел. В этой партии ушлый батюшка его явно уделал подчистую. Всё ведь правильно говорил. Последним пунктом так и вовсе по больному ударил. К сорока годам, в которые многие ещё вокруг выглядят щеглами сопливыми и бодрыми козликами скачут беззаботно по жизни, вновь стать развалиной, выглядящей на десяток лет старше, и ещё старше себя ощущающей, Миша ой как не хотел. Чувство вот это гадливое, что всплывало на поверхность, когда в зеркало на себя смотрел, до сих пор пробирало нервной дрожью при воспоминаниях. И хочешь не хочешь, а лезли невольно в голову дурную мыслишки о том, что наверняка в том числе и из-за этого Андрей его бросил. К молодой ушёл, красивой, здоровой… Тем временем отец Фёдор, осознав свою победу на этом этапе борьбы, не остановился, довольствуясь достигнутым, а двинулся упрямо дальше в наступление. — Давай и об Андрее твоём поговорим, — предложил он и следующими же словами подтвердил, что предложение это таки с подвохом, спросив: — Вот ты чего от него хочешь? Миша, откровенно говоря, не знал. Варианты ответа колебались между «ничего уже не хочу, только бы свалил» и «чтобы был со мной до гроба». — Хочу, чтобы хорошо всё между нами было, наверное, — пробормотал в итоге пространно. — А хорошо — это как? Захотелось взвыть. Ну зачем, зачем его мучают этими дурацкими вопросами? Зачем бередят и так уже раненую душу? — Чтобы понимали друг друга снова, как одно целое, чтобы легко и тепло было рядом, чтобы верить ему снова, чтобы… — выдавил Миша через силу и замолчал на полуслове, рвано дыша. — Ну а что для этого нужно делать? Чтобы любовь была, понимание и всё остальное? Миша скуксился упрямо, не желая отвечать. Но отец Фёдор ждал, не собираясь его щадить, и тогда уже, сдавшись спустя пару минут напряженного молчания, Миша выпалил раздраженно: — Да если бы я знал! Отец Фёдор на это усмехнулся грустно и покачал головой. Попрекать не стал, но спросил, очевидно с подвохом: — А вот человек, который похудеть хочет, но никак не начнёт, он от незнания того, что ему делать нужно, не худеет, или от знания того, что будет нелегко, как считаешь? Это ведь надо спортом заниматься, за питанием следить, с врачами советоваться… Миша упрямо сжал губы. К чему там батюшка клонит, было понятно. Вывод выходил простой: чтобы добиться чего-то хорошего, нужно приложить уйму усилий. А он сам, как в цензурном варианте об этом в народе говорят, хочет на елку забраться и не уколоться при этом ни разу. Вот только понимания одного в этом деле было недостаточно, а признавать ошибки свои Миша пока что ещё готов не был. К счастью, отец Фёдор на сей раз понял, что пока что на этом участке пути они зашли в тупик, поэтому давить дальше не стал, за что Миша ему был откровенно благодарен. После они говорили уже о всяких отвлеченных вещах, до тех пор, пока не пришла матушка, спрашивая, стелить ли гостю постель. О это было бы прекрасно! Но не успел Миша толком обрадоваться тому, что ему, возможно, не придётся хотя бы эту ночь делить комнату с Князем, как отец Фёдор осадил его неожиданно строгим: — Только если ты, Миша, Андрею своему позвонишь или напишешь, чтобы он знал, что всё с тобой в порядке. А то наверняка твои тебя с собаками по всему городу ищут! Многие, кто имел с ним дело, считали его безрассудным и, на самом деле, во многом ошибались. В реальности Миша таки вполне адекватно оценивал ситуацию и свои возможности, но очень часто, как например сейчас, его гордость мешала ему сделать верный выбор. Пересилить себя и позвонить Андрею, или вернуться в гостиницу и ночевать с Андреем вместе… Кажется, вполне очевидно, что было большим злом. А вот Миша взял, да и уперся. Ну и отец Фёдор в свою очередь в словах своих был тверд. В итоге, самолично проконтролировав, чтобы Миша не забыл сунуть в карман блокнотный листок с номером телефона (потому что свой телефон Миша осознанно бросил в гостинице), отец Фёдор вызвался проводить его до гостиницы, благо идти тут оказалось от силы минут десять. Матушка, на прощание, крепко обняла его и вручила с собой «на дорожку» полный пакет всяких вкусностей. Миша, впрочем, был совсем не против. По домашней еде он, откровенно говоря, соскучился, тем более, что сейчас он был в такой дистрофической форме, что есть побольше ему не просто можно было, а нужно было. По дороге с отцом Фёдором они уже не разговаривали на сей раз. Не потому, что у кого-то остались какие-то обиды, а просто потому, что сейчас молчать казалось чем-то правильным. Они тихо брели по освещенным фонарями улицам и думали каждый о своём. Правда уже у гостиницы Горшок вдруг взбунтовался, вызываясь проводить отца Фёдора обратно до дома. Ну вот не позволяли ему убеждения отпустить старика одного идти куда-то ночью, пусть и недалеко. И он бы и пошёл провожать, не взирая на чужой протест, если бы очень кстати рядом не оказался какой-то батюшкин хороший знакомый, ещё и на машине. За сим они и расстались, пообещав друг другу быть на телефоне. На душе день этот и знакомство с прекрасными добрыми людьми оставили тёплый след, но по мере того, как с каждой ступенькой Миша всё ближе и ближе подходил к их с Князем номеру, свет этот меркнул. Хотелось позорно развернуться на сто восемьдесят градусов и сбежать, но Миша все-таки себя пересилил и распахнул дверь. В номере было тихо и полутемно. Горел торшер, и Андрей, казалось, спал мирно на своей постели. Вот только Миша достаточно хорошо знал его, чтобы видеть отчетливо, как неестественно напряжена для спящего чужая спина, слышал чужое тяжелое дыхание. Андрей совершенно точно не спал, и Миша уверен был, что тот сейчас прекратит притворяться и устроит ему взбучку. Он думал об этом всё время: пока клал в холодильник гостиницы от матушки, пока по быстрому принимал душ и сушил потом феном волосы, чтобы на утро они не были вороньим гнездом, а привычно уже лежали красивыми мягкими волнами. И только уже юркнув под одеяло и пролежав вот так в напряжении с открытыми глазами минут десять, Миша вдруг понял, что нет, ничего такого Андрей делать видимо не собирается. По логике, от осознания этого ему должно было стать легче, но вместо этого стало почему-то тоскливо и погано. Расстроенный, он перевернулся на бок, и, укрывшись одеялом едва ли не с головой, сам не заметил того, как забылся глубоким болезненным сном. Впрочем, поспать ему тоже довелось недолго. Хрен знает, сколько прошло времени с того момента, как он заснул, когда его вдруг разбудила странная активность рядом. В отличие от Андрея, Миша актёрское мастерство изучал официально в театре, а потому ничем не выдал своего пробуждения, так и оставшись неподвижно лежать, выжидая, что же Андрей, а по характерному запаху Миша сразу понял, что это он, будет делать дальше. Откровенно говоря, это было нелегко. Как максимум, потому, что рядом с Андреем в целом находится было тяжко, и как минимум, потому, что Андрюха на кой то хрен очевидно врубил фонарик, который сейчас весьма ощутимо «лупил» ему по глазам, вызывая стойкое желание поморщиться. Князь между тем времени зря не терял. Якобы осторожно, но на самом деле с грацией переевшего забродивших ягод кабана, он вытянул из-под одеяла его руку, зачем-то разогнул её, потом, ещё более неуклюже, вытянул из-под бока вторую. Всё это время Миша с трудом сдерживался и продолжал усердно изображать спящего, пытаясь понять, чего вообще Князь от него хочет. И только когда маньячина этот стянул одеяло уже с его бёдер, до него наконец дошло, что происходит. Андрей его шмонал, проверял, не ширялся ли он по новой. Ну хоть в глаза фонариком светить, проверяя реакцию зрачков, не стал, и на том спасибо. Укрыл обратно, даже одеялко подоткнул заботливо, сволочь, и оставил наконец в покое. Почему-то после этого сон пришёл удивительно легко. Уже засыпая, Миша слышал, как Андрей из коридора набрал сначала отцу, потом, кажется, Шуре, и отчитался всё ещё не до конца уверенным: «Уже спит. Сам пришёл. Чистый, кажется, и даже трезвый. Понятия не имею, где мог быть»… ***** Проснувшись от громких воплей будильника, Миша в первое мгновение испугался, что все вчерашние события были сном, и сейчас, открыв глаза, он обнаружит вокруг унылый интерьер больничной палаты. Поэтому глаза он приоткрыл опасливо, щелочками, сначала один, потом второй. Но опасения, как тут же стало ясно, были напрасными. Его встретил уже родной почти вид обшарпанного потолка и убого-очаровательный по своему девяностинский интерьер гостиницы. Андрей на соседней кровати тоже закопошился вяло, но вставать не спешил. Ему в целом так-то пробуждения всегда давались с трудом, это Миша помнил хорошо. Сам Горшок соней не был, а в театре и вовсе его здорово натаскали на дисциплину. В театре нельзя было опаздывать, это порицалось и зрителями и другими артистами, да и самому подводить коллег казалось стыдным делом, вот и пришлось приучать себя к какому никакому, а режиму. Пусть он и выспался вроде, но дохлячное тело всё-равно ощущалось определённо не слишком бодрым и здоровым. Таки прав был все-таки отец Фёдор: может и не врачами, но спортом и хорошим питанием, его надо было в срочном темпе приводить в порядок. Сейчас же, досадливо кряхтя, Миша сполз на пол, вставая в планку. Продержался до обидного мало, после чего еле отжался несколько раз, попытался было выполнить что-то из тех упражнений, кажется, из йоги, которые в театре они с хореографом делали для развития пластики, и чуть не въехал носом в пол от того, как закружилась вдруг голова. Слава богу, Андрей спал и позора этого не видел! За сим, признав уныло, что в герои спорта ему пока явно рановато, Миша поплелся в ванную. По быстрому освежился, почистил остатки зубов, давая себе установку записаться к врачу сразу по возвращении домой, причесался, оделся, вновь отметив раздраженно, что надо бы пополнить запас носков, и пошёл собирать чемодан. Андрей к моменту его возвращения уже проснулся и сидел неодуплешным чучелком на краю своей кровати, помятый, растрёпанный и в одних трусах. О последнем пункте, впрочем, думать пожалуй не стоило. Живот скрутило неуместным возбуждением, и Миша отвернулся, стараясь прогнать из головы образ чужой широкой груди и кубиков рельефного пресса. А он, получается, и забыл ведь уже, каким Андрюха в ту пору был бычарой. Чтобы отвлечься, Миша всецело сосредоточился на своей задаче, укладывая в сумку чистые и даже отглаженные вещи аккуратными рулончиками. Всё это время на себе он чувствовал пристальный чужой взгляд, но нарочито его «не замечал». И только когда уже даже кровать оказалась заправленной, и занять себя больше было совсем нечем, пришлось таки перестать его игнорировать. Пожалуй, оно того стоило. Потому что такого всеобъемлющего ахуя на этом лице Миша не видел, наверное, никогда. От шока Андрей даже не полез к нему с расспросами, и Миша обстоятельству этому был более чем рад. Тем временем снаружи в дверь заколотили, и на пороге нарисовался бушующий Гордей. Впрочем, оглядев Горшка внимательным взглядом, он стушевался сразу и ушёл вскоре, напомнив, что в девять им уже надо быть на вокзале, и у них есть еще полчаса на сборы, прежде чем приедет такси. Миша эти полчаса решил потратить на завтрак. Уже с чемоданом, он спустился на первый этаж и, заказав в столовой чай с лимоном, овсянку и бутерброд с колбасой и сыром, взглядом стал подыскивать, куда бы ему приземлиться поудобнее. И тут, за одним из дальних угловых столиков, он увидел Лося. «А ведь…» — подумал Миша и решительно направился к нему, одной рукой волоча чемодан, в другой держа поднос. — Доброе утро, Саша! — поприветствовал он нарочито ласково. Реник в ответ поперхнулся своим кофе и заметался взглядом по сторонам, будто никак не мог поверить, что обратились сейчас действительно к нему, а не к какому-нибудь другому Саше, который притаился у него за спиной. Не увидев никого, Лось шумно сглотнул и прохрипел ответное «и тебе». Миша в свою очередь великодушно сделал вид, что не заметил чужую неловкость. Лицемерно было бы говорить о том, что, сейчас Горшок не руководствовался выгодой. Впрочем, он этого в общем-то и не отрицал. Как показала жизнь, Реник может и был не то чтобы супер каким другом, но определенно был хорошим союзником. Толковым и, что немаловажно, преданным, пусть и тоже из собственной выгоды. Так или иначе, с Лосем стоило наладить отношения, тем более что, как Миша помнил, в те года они были не ахти какими. При этом виноват в этом был вовсе не Реник, а как раз таки он сам, упорно пресекающий любые попытки Санька как-то поближе притереться к их с Андрюхой компании. Но с тех пор многое поменялось, как минимум для Миши, поэтому и тактику в этот раз Горшок избрать решил иную. Под иной тактикой подразумевал он в том числе и вербовку Лося на свою сторону. Это не должно было составить большого труда. Как минимум потому, что за последние годы Миша и так уже хорошенько к Ренику притерся, изучил его повадки, понял, что ему нравится, и что бесит, да и к тому же осознал наконец, что Лось то давно и крепко по нему фанючится. Завтракали по большей части молча. Миша ел кашу, Реник ел глазами Мишу и думал старательно о чём-то своём. Так старательно, что аж очки запотели. На улицу они тоже выбрались первыми. Миша пошёл, а Саша, как на привязи, потянулся за ним следом. Утро их встретило довольно-таки холодным ветром и колкой моросью. Лось закурил и Горшок зачем-то стрельнул у него сигарету. Не потому, что тянуло, а просто из привычки. Затянулся пару раз и вернул сигарету обратно, прямиком между чужих губ. Саша закашлялся. Не то от смущения, не то от того, что от дождя сигарета начала чадить. Потихоньку выползла на улицу и остальная часть группы. На промозглом ветру ребята скучковались, как куры под дождём, хотя тут уж скорее, как пингвины. Тем, кто встал с краю, помогло оно, конечно, мало, а вот серединка зато… В серединке Андрей о чём-то нервно переговаривался с Шурой, поглядывая в их с Лосем сторону. Сашка, в свою очередь, поглядывал на ребят, тяжко вздыхая, но стоять остался рядом, несмотря на холод. «Вот и молодец!» — подумал Миша и поежился зябко. Забыл уже, по правде говоря, как сильно, оказывается, мерз, когда был совсем худым. Ну оно и понятно. Жировой прослойки то нормальной нет, кости одни. Пришлось засунуть руки в карманы. — Да когда там уже приедет такси?! — психанул он, для убедительности притопнув ногой. И такси его как будто услышало. Нарисовалось рядом уже через минуту, обдав брызгами из лужи свежевыстиранные джинсы. На сей раз Миша только вздохнул сокрушенно и подумал о том, что пора бы ему уже начинать желания свои формулировать поточнее.