Мается

Над ухом жужжала муха, отвратительно мерзким, дребезжащим, назойливым звуком, тем самым, что пронимает до костей волной жгучего раздражения. Миша махнул наугад рукой в сторону источника шума, но, разумеется, не попал. Муха, словно дразнясь, покружилась где-то совсем уже рядом и уселась нагло прямиком ему на лоб. Горшок, злясь, шлепнул безрезультатно себя по морде лица и разлепил неохотно глаза. Стоп! Что?! Нет, в том, что человек может проснуться от шума, разумеется ничего такого странного нет, чтобы задавать по этому поводу какие-либо вопросы. Но дело, черт возьми, в том, что человек для этого должен быть как минимум живым, а Миша он… Звучит это, конечно, странно, но он как-бы умер. Почему-то в этот раз сам он ощущал это отчётливо. Во все предыдущие клинички не возникало вот этого жуткого, леденящего осознания того, что теперь это точно конец, а в этот раз… Миша поморщился. Вспоминать не хотелось. И вот опять-таки несостыковка… Трупу так-то все равно должно быть на воспоминания, он не может морщиться и, вот как сейчас, пялиться бессмысленно в обшарпанный потолок. Неужели и в этот раз откачали?! Могли, наверное, но блин, как-то подозрительно хорошо он себя чувствует для человека, вернувшегося с того света. Голова, конечно, гудит и кружится, желудок определённо чем-то недоволен, во рту словно кошки насрали, но в остальном… Миша нервно облизнулся и замер напряженно от осознания ещё одного факта. Ну допустим его могли действительно откачать, хотя уже сейчас, не приглядываясь, можно было понять, что на больничную палату место, где он находится, не похоже. Но если это, с горем пополам, но можно было объяснить как-то, то вот куда, мать его, делись зубы — вопрос без ответа. Словно стремясь окончательно ввести его в состояние абсолютного нихуянепонимания, рядом, поверх жужжания мухи, раздался вдруг громкий храп, чей обладатель обнаружился дрыхнущим мирно на соседней кровати. И вот теперь Мише пофиг уже стало на то, что кровать эта ну никак не похожа была на больничную койку, как и сама комната на палату, все эти несостыковки померкли перед лицом одной единственной. Точнее говоря, перед затылком. Белобрысым таким, с отросшими темными корнями, затылком, который Миша знал, как собственное лицо. Андрей. Это был Андрей. И Горшок при всём желании не смог бы убедить себя в том, что спутал его с кем-либо другим. Возможно, он таки умер и попал в ад, который, видимо все-таки существует. Иных объяснений не было. «А может я в коме?» — робкой надеждой мелькнула мысль, но приживаться не захотела, как пластиковая деталька сломанной игрушки, которую пытаешься посадить на клей, а она беспощадно отваливается раз за разом. Вместо неё всплыли вдруг воспоминанием собственные слова в ту их последнюю встречу. «Вот бы переиграть всё». Да только тогда это были мечты, просто горькое сожаление о утерянном. Говорить о чём-то невозможном было легко, но теперь… Что если какие-то высшие силы действительно дали им этот второй шанс?! Дали, чтобы что? Чтобы заново пройти по пути саморазрушения, но теперь уже зная, что прекрасного далека не будет, что их мушкетерское братство развалится, что Андрей… На мыслях об Андрее к горлу подкатила горьким комом тошнота, да так сильно, что пришлось подскочить с постели и рвануться в ванную. Благо найти её было легко, все-таки гостиничные планировки всегда были до скучного одинаковы, а в том, что они в гостинице, сомнений уже не оставалось. То-ли от перепоя, то-ли от испуга, но рвало его страшно: едва хватило сил набрать стакан воды и осушить его залпом, прежде чем пустой уже желудок вновь пронзило болезненным спазмом. А потом пришла трясучка, и вновь непонятно, от гипотермии, или нервная. Впрочем, не так это теперь было и важно. Не сейчас, когда даже дыхание давалось с трудом. Сердце о прутья рёбер билось бешеным зверем. Миша заскулил и прижал к груди ладонь. С его-то диагнозами первой мыслью было, что вот он, кажется, и допрыгался снова, не надолго хватило, а второй мыслью настигло осознание того, что в те годы, когда он ещё ходил беззубым, диагнозов таких у него не было пока, хотя врачи и твердили наперебой, что он не сегодня завтра сыграет в ящик. Но ведь это было так давно, а то, что происходит сейчас… Миша зажмурился, стараясь справиться одновременно и с болью и с паникой, медленно, но верно накрывающей его волной. Мысль о том, что из комнаты этой вынесут его вперед ногами, даже и без всяких там диагнозов, вновь всплыла на поверхность. Сердце в самом деле кололо и сжимало совсем не легонько, явно не так, чтобы пару таблеточек обезбола проглотить и дальше побежать спокойненько. В ушах звенело, видимо поэтому он не сразу услышал приближающиеся шаркающие шаги, а когда заметил таки, перепуганный, бледный, как прокисшее молоко, Андрей уже сидел на полу, напротив него и тормошил его за плечи. — Мих! Эй, Миха, что случилось?! Тебе плохо?! — тараторил он, тревожно хмурясь. Делало ли это ситуацию лучше? Определенно нет! А вот хуже вполне, настолько, что когда Андрюха притянул его осторожно в неуклюжие объятия, Миша не выдержал и позорно расплакался. Большой, сильный, горячий, как печка, Князь обнимал его, бормоча что-то успокаивающее, а Миша думал: о том дне, когда увидел это треклятое объявление на сайте; о том, как рыдал у мамы на коленях; о долгих месяцах мучительного одиночества; о крушении надежд и мечт; об Агате, на которую Андрей его променял, красивой, молодой, яркой, ну и безбашенной конечно… Агате, которая смогла, в отличие от него, подарить Андрею ребёнка; об их последней встрече и Андрюхином невыполненном обещании позвонить. Миша думал, и в голове его разверзался от этих мыслей ад. Неудивительно, что когда Андреевы горячие ладони обхватили с болезненной нежностью его щеки, Миша вскрикнул коротко, вымученно и провалился мысленно в пустоту беспамятства. Второе пробуждение настигло его под звук чьего-то напряженного разговора практически над ухом. Голос Андрея определил Миша сразу, а вот второй оставался какое-то время загадкой, до тех пор, пока Андрюха не фыркнул раздраженно: — Вы хоть что-то конкретное можете сказать?! Вы врач или кто?! Хм… Видимо довольно долго он был без сознания, раз за это время Князь успел уже вызвать Скорую, а Скорая, которая, как известно, в восьмидесяти процентах названию своему является антонимом, успела приехать. — Послушайте, молодой человек, вы ведь сами прекрасно знаете, какой образ жизни ведёт ваш друг, — флегматично отозвался доктор и продолжил под недовольное Андрюхино сопение: — Сложно вот так на глазок сказать, почему конкретно сейчас ему стало плохо. Его надо класть в стационар на полный курс обследований. Когда здоровье настолько угроблено, там что угодно могло дать осложнения, и скорее всего дало, ещё и не одно. Так! А вот сейчас дело запахло жареным. Ни в какую больничку Миша ложится не хотел, тем более, что по торчащим собственным костям понятно было, что он и так совсем недавно откинулся из рехаба. Горшок было уже хотел выдать своё пробуждение и заявить четко и уверенно, что никуда он не поедет, но замер, прислушиваясь, а всё потому, что Андрюха вдруг спросил как-то очень уж осторожно: — А если он от госпитализации откажется, есть ли какие-то способы ну… — Только если признать больного недееспособным, — всё так-же невозмутимо отозвался врач. — Тогда, если вы родственник, супруг, опекун, то да, возможно определить больного на лечение и без его согласия. Вот это поворот однако! Интересно, это местная реальность какая-то альтернативная, или же Андрюха о подобных вещах и раньше задумывался, просто сам Миша о том не знал. «Давай-ка вспомним… — ехидно прокомментировал внутренний голос, — а может ли признанный недееспособным человек распоряжаться своей интеллектуальной собственностью?» Горшок напрягся. Задумался невольно. Ну а вдруг в самом деле есть у Князя какие планы из разряда интересных. Вот так провернет что-нибудь, его в дурку упечет, а сам полные права на всё их наследие себе заграбастает. И вот если Горшок из нулевых, скажи ему кто что-то подобное, по меньшей мере у виска бы покрутил, а скорее всего в морду бы дал как следует за то, что посмели на Андрея гнать, то вот Миша нынешний уже не мог такой уверенностью похвастаться. Князь ведь уже было забирал у них права, и Шута забрать хотел, так что… Да и в интервью говорил же потом, что давно подумывал о сольной карьере. Ну а вдруг и в самом деле думает уже сейчас о чём-то подобном? И вот ведь тоже интересно получается… В своей реальности, зная уже, что скоро умрёт, Миша Андрея ведь вроде простил уже, а сейчас обида как будто вернулась с новой силой, да так, что Горшок, не удержавшись, натурально зубами заскрипел от раздражения, выдавая то, что уже бодрствует. Пришлось открыть глаза и стоически пересилить желание вновь их закрыть, или отвернуться, что угодно лишь бы не смотреть на Андрея. И, что ещё хуже, не на своего Андрея, того, который предал, который ранил, а на вот этого, с которым они еще любили друг друга до беспамятства, за которым Миша себя тогда, как за каменной стеной, чувствовал. Так ощущалось оно как будто еще больнее. Но Миша героически взял себя в руки и, стараясь глядеть не на Князя, а куда-то сквозь него, буркнул хмуро: — Всё со мной в порядке! Перебухал, с кем не бывает? Отъебитесь! Врач всё так же безэмоционально, как робот, хмыкнул и принялся торопливо собирать обратно в чемоданчик своё барахло. Андрей зачем-то пошёл его провожать. Хлопнула дверь, потом щелкнул, закрываясь, замок, и вскоре послышались вновь торопливые шаги. Миша на всякий случай замотался в одеяло гусеницей и отвернулся к стене. Впрочем, Андрея так просто было не остановить. Скрипнула под чужим весом кровать, и тёплые, до боли знакомые руки осторожно легли на плечо и спину, заставляя Мишу мысленно взвыть. На мгновение Горшку показалось, что ещё немного, и его разорвёт на ошмётки от того, как две его половины — сердце и разум сцепились в противостоянии. Разум кричал о том, что Андрей — предатель, ему нельзя доверять, нельзя позволить ему вновь себя ранить. Сердце же, глупое и импульсивное, требовало броситься жадно в чужие объятия и забрать все те заботу и любовь, что Андрей готов ему дать, пусть предназначены они будут и не совсем ему, а его версии из прошлого. Разум победил. Миша дернулся, уклоняясь от прикосновения, и бросил раздраженно: — Отвали, Князь! И без тебя тошно! Андрей застыл неловко, но руки действительно убрал. — Миш, — позвал осторожно, — что-то случилось? Я что-то не то сделал? Я тебя обидел чем-то? Да блять! Только душещипательных бесед им сейчас не хватало. Хотя, учитывая то, сколько набралось у Миши претензий, душещипательным такой разговор назвать можно было бы едва ли. И опять сердце, у которого от любви до ненависти, как известно, один шаг, потребовало теперь уже высказать предателю всё, чем там он где и как его обидел. Но разум вновь обуздал порывы чувств. В конце концов, а что он может этому Андрею сказать? Обвинить его в том, чего тот ещё даже совершить не успел? — Да нормально всё! — огрызнулся вяло Горшок. — Просто хуево с похмелья. — Принести тебе пива? — Андрей так просто сдаваться был не готов. — Холодненького. Честно и откровенно говоря, согласиться захотелось. На пару секунд. Но Миша вспомнил быстро, где и с кем находится сейчас, а потому пробормотал хмуро: — Не хочу! — А завтракать пойдешь? Горшок заскрипел зубами, откровенно начиная злиться. Уж чего чего, а есть ему точно не хотелось. И так уже утром выполоскало всего подчистую. — Издеваешься?! — рявкнул он, не отрываясь от подушки. — Какой мне есть сейчас? Головой то подумай хоть раз, разнообразия ради! И давай, вали уже, я спать хочу! Затылком видеть Андрея он, конечно же, не мог, но точно знал, что тот обиделся. И вот она — ещё одна болезненная часть этой реальности. Здесь их связь ещё была сильной и крепкой. За годы разлуки Миша и забыл уже почти это ощущение, и теперь, на контрасте, ещё больнее было знать, что пройдёт каких-то несколько лет, и он лишится всего этого. От мыслей об этом злость вскипела с новой силой, так, что пришлось зарыться лицом в подушку, лишь бы удержаться от желания наорать на Князя как следует. Останавливало только то, что если все-таки он сорвется, Андрей точно просто так ситуацию эту не оставит и замучает его попытками выяснить любой ценой, что черт возьми произошло. Наконец хлопнула дверь, громче, чем стоило бы, и, выждав для верности минут пять, Миша подорвался с кровати, как в жопу ужаленный. Можно было бы убедить себя в том, что все события последних лет были сном, а сейчас он наконец проснулся. Да только против этой теории говорило то, что события последних лет, якобы приснившиеся, Горшок помнил отчётливо, а вот воспоминания о нынешнем времени ощутимо размылись. Чтобы хоть как-то укрепиться на этой диспозиции, ему нужно было узнать хотя бы для начала, какой сейчас год. В тринадцатом году он первым делом полез бы искать телефон, но о молодости своей он все-таки кое-что помнил, например то, что иголку в стоге сена проще отыскать, чем этот маленький кнопочный кирпичик, который он имел обыкновение бросать где угодно, кроме тех мест, где позже было бы легко его найти. И всё же выяснить, где он и когда, труда большого не составило. Спасибо дешманским гостиницам из прошлого за то, что не изменяли себе! Благодаря этой их старообрядности, при беглом осмотре номера удалось практически сразу обнаружить настенный календарь. И как же хорошо, что календарь был очевидно сувенирным. «Златоуст» прочёл Миша на обложке. Двухтысячный год. Дата на календаре показывала конец апреля. Двухтысячный… Значит ему сейчас двадцать шесть. На ватных ногах Миша поплелся в ванную и замер столбом перед зеркалом. Ну, допустим, к измученному и тощему себе ему было не привыкать, хотя всё равно, на контрасте с тем, как в последние годы он то набирал вес, то худел резко, настолько дюймовочным видеть себя было всё же странно. И волосы, тогда еще темные, прямо-таки резали глаза, как отсутствие зубов и некоторых татуировок, ну и присутствие того самого — едва заживших следов на сгибах локтей. При этом… хм… Горшок задумался… Странно, но к старым привычкам почему-то совсем не тянуло. Эксперимента ради, Миша даже попытался воскресить в голове соответствующие воспоминания и не почувствовал никакого желания. Ничего, кроме раздражения и даже словно бы отвращения. Вот это номер! Новое осознание невольно взбодрило. Вернуться к исходной точке после долгой и тяжелой борьбы с зависимостью, как не крути, перспективой казалось херовой. Миша даже не собирался лгать себе, что на новую борьбу у него хватит сил. Но если те, кто ему начитерили возвращение в прошлое, вместо смерти, еще бонусом и от зависимости его избавили, Горшок в целом уже не так сильно хотел послать их на хуй. Вот это действительно уже похоже было на второй шанс, а не на пустое издевательство. Молодой и без хмурого он мог бы… Да горы мог бы свернуть, чего уж мелочиться! Накатившая апатия немного подразвеялась. Захотелось проверить, действительно ли белый плен отходосной депрессии отпустил его из своих липких лап. Хотя нет, слово «хотеть» здесь было неуместно. Сейчас разобраться в собственном состоянии было жизненной необходимостью. Только как? Решение, впрочем, пришло в голову довольно быстро, хотя и сумбурно. Нужно было подрочить. На оходняках ему не хотелось ничего, а уж про оргазм и вовсе смешно было говорить, так что, если сейчас ему удастся кончить, это будет вполне серьезным таким положительным индикатором. Торопливо Миша вернулся в кровать. Благо после пробуждения ещё не додумался толком одеться, поэтому трусы под одеялом стянуть и задрать майку было делом секундным. А вот дальше возник затык. Слишком уж давно он занимался подобным, и нет, тут, как с велосипедом, разучиться если не невозможно, то сложно, но всё равно стало вдруг как-то неловко и до странного стыдно. На мгновение даже возникла мысль от затеи этой отказаться, но нет, в ситуации нужно было разбираться и Миша волевым усилием запретил себе врубать заднюю. Словно с опаской, он скользнул едва ощутимо ладонью между разведенных широко ног, и… почувствовал себя еще большим дураком, чем прежде. Было стыдно, непривычно, неприятно от того, как резко ощущались на нежной коже прикосновения раздолбанных о струны сухих пальцев. Миша молодой взвыл с досадой, готовый прекратить всё, еще даже не начав, но он же зрелый одернул сам себя рациональным замечанием о том, что таким макаром у него, конечно же, ничего не получится. Пришлось свеситься с кровати и, порывшись в брошенных на полу рядом сумках, отыскать там детский крем. Крем там валялся с зимы еще, с тех времён, когда спасал от обветривания их рожи, и в целом он так-то был не лучшей альтернативой смазке, слишком уж густой и вязкий, но это всё ещё было лучше, чем на сухую. С кремом дело и правда пошло веселее. И в какой-то момент, на очередном нехитром движении, тело вдруг отозвалось, да так, что Миша аж замер в растерянности, чтобы в следующий миг продолжить своё занятие с возросшим в разы энтузиазмом. Это всё ещё было не охуеть как круто, так, дежурная дрочка, когда хочется сбросить напряжение, но тем не менее тело реагировало, и возбуждение всё явственнее подступало волной, теплым клубком сворачиваясь внизу живота. Пальцы заскользили лучше от выступившей уже собственной смазки, Миша и не заметил, в какой момент начал подмахивать бездумно бедрами навстречу, с губ сорвался против воли тихий стон, живот свело сладкой предоргазменной судорогой, заставляя ускориться. Но чего-то всё ещё не хватало. Чего-то… Инстинктивно Миша потянулся и, стащив с прикроватной тумбочки валяющуюся на ней Андрюхину футболку, уткнулся, скуля, в неё лицом. И в этот момент оргазм наконец накрыл его с головой, неожиданно яркий и сильный, до судорог и искр из глаз. После него ещё несколько минут Миша лежал, безвольно раскинувшись на постели, чувствуя себя амебой. В голове было блаженно пусто и тихо, так хорошо, что даже следом пришедший лютый стыд не омрачил его резко улучшевшегося настроения. Он ЧУВСТВОВАЛ! А на всё остальное стало в моменте похер. Когда судороги перестали сводить живот, а каша в голове рассеялась, захотелось проверить поскорее, как там обстоят дела с другими простыми радостями существования. Наскоро Миша вытерся всё той же Андрюхиной футболкой, всё равно та и так уже нуждалась в стирке, и бодро рванул приводить себя в порядок. В процессе обнаружилось, что ему явно стоит пополнить запасы носков и белья, а ещё отнести большую часть вещей в прачечную. Благо с этим удалось разобраться быстро, расспросив встретившуюся в коридоре уборщицу. Когда с этим было покончено, чистенький и по возможности прилично одетый он спустился на первый этаж, чтобы добыть себе пропитание. Идя к цели, он как-то даже и забыл о том, что остальная часть группы может обретаться в этот момент здесь же, а потому со спокойной душой занял свободный столик, заказав себе пюрешку с котлетками, овощной салат и здоровенный кусмень какого-то ягодного торта с жирным масляным кремом. В театре Миша привык быть сам по себе. Если люди искали его компании, обычно они подсаживались к нему сами. Это могла быть добрая чуткая Галя, мог быть Реник, всегда имевший забавную привычку приближаться к нему, как к дикому зверю, осторожно, будто спрашивая разрешения, мог быть Саша — их режиссёр, тот обычно рядом приземлялся бесцеремонно, вторгаясь сразу и в физическую и в ментальную зону его комфорта, но при этом весьма органично там существуя, иногда это был Серёга, реже Яша, еще реже Поручик с Пашкой. В любом случае к тому времени Миша растерял уже вот это детское желание сесть рядом с друзьями, как в школьной столовой, когда, если тебе не придержали место, ты себя чувствуешь отверженным. В почти сорок он дорос наконец до того, что ему стало всё равно. Теперь уже не он искал, куда приткнуться, чтобы не быть одному, теперь люди искали его компании сами. Пожрать в гордом одиночестве не удалось ему и в этот раз. Едва он успел расправиться с первой котлетой и приняться за вторую, как рядом, не иронично с разбега, так, что скрипнул по истертому полу ножками стул, припарковалась знакомая тушка в вырвиглазно-пестрой футболке. — Случилось что-то? — не выдержав долго под прицелом пристального Шуркиного взгляда, спросил Миша хмуро. Шура — еще одна его незаживающая рана. Сколько же всего было намешано в их отношениях: тут и обида взаимная, и привязанность друг к другу болезненная, ближе братской, и злость, и боль, и беспокойство друг за друга, и тоска взаимная вместе с горьким разочарованием в себе и в жизни, за то, что вот так по скотски сложилось всё в итоге, и дружбу свою легендарную они оба проебали. Так что да, рядом с Шурой быть сейчас ощущалось не многим легче, чем рядом с Андреем. Тоска по сердцу резала тупым ножом и обида, змеей голову подняв, шипела: — Ещё один предатель! Бросит тебя! Уйдёт! Не поможет! — Это я тебя скорее должен спрашивать об этом, — отозвался Шура странным тоном. — Ты от всех сбежал, сел один, Андрюху вон прогнал… Раздражение ударило стрелой куда-то под ребра, и Миша, не сдержавшись, выпалил: — А что, у нас детский сад что-ли?! Мы за ручку по парам ходить должны?! Я может хочу сегодня в тишине поесть, подумать о своём, без всяких! — Ну как хочешь… — отозвался Шура неестественно ровным тоном и, пожелав приятного аппетита, ушёл обратно к ребятам, которые, как Миша уже заметил, скучковались все за большим столом в углу. Стало как-то стыдно, и Горшок уже даже рот открыл было, чтобы Шуру окликнуть и извиниться, как тут же сам себя одернул резким напоминанием о том, что предателей подпускать к себе нельзя, по крайней мере не настолько близко, чтобы они могли вновь тебя ранить. Тем более что в следующий миг уже мысли его занял Андрей. Тот сидел рядом с Саней и о чём-то бодро с ним переговаривался. Ах да! Это ведь нынче Реник с Андрюхой стали врагами, а раньше ведь хорошо общались. Миша, признаться, и забыл уже, как сильно раздражало его видеть, как эти двое шушукаются по углам и порой едва ли не за ручку ходят, так им вместе интересно. Ну ещё бы! Это ведь не Реник ходит вечно, как говно унылое, с ним можно и повеселиться и поболтать, не чувствуя себя при этом скоморохом, пытающимся развеселить Царевну Несмеяну. Стало тошно. Недоеденная котлета показалась резко тоже отвратительной на вкус, и Миша, воткнув в неё пластиковую вилку так, что обломились пара зубчиков, раздраженно отпихнул от себя тарелку и поднялся спешно из-за стола. От аппетита, как и от проснувшегося было хорошего настроения, не осталось ни следа, и Горшок уныло поплелся обратно в номер. На половине пути его настиг Гордей — ещё один «персонаж», которого видеть-то не хотелось, не то что разговоры с ним разговаривать. «Подозревает, что я ставится пошёл» — легко считал Миша по выражению чужого лица, и Гордейка действительно не подвел, заведя шарманку о том, что завтра у них рано утром отъезд. В сказанном более чем очевидно читалось между строк категоричное: «Если обдолбаться решил, то сделай это здесь, чтобы не пришлось искать тебя по всему городу!». Миша, как хороший мальчик, покивал и заверил директора в том, что завтра на вокзале будет, как штык. Даже не соврал, наверное, учитывая то, что несмотря на паршивое настроение, к хмурому всё ещё не тянуло ни капли, да и ни к чему другому. Ну разве что бухнуть немного хотелось, но именно что немного, недостаточно сильно для того, чтобы перейти от мыслей к действиям. Уезжать утром, значит впереди еще целый день, который придётся либо шкерится от всех в номере, надеясь на то, что Андрею не приспичит сейчас устроить выяснение отношений, либо таки вернуться в коллектив и терпеть не одного Андрюху, а уже всех сразу. И то и другое виделось ну такой себе перспективой, поэтому, когда внезапно в голову пришла мысль пойти прогуляться по городу, Миша, не давая себе возможности передумать, живенько зашнуровался в гады и, накинув джинсовку, вылетел пулей из гостиницы. Неизвестно, заметил ли его кто из своих, когда он выходил, все-таки сам Горшочек старался проскользнуть незамеченным, но в любом случае ни окликать, ни уж тем более пытаться остановить его никто не стал. «Златоуст» встретил его теплой погодой и ароматом свежести. Гулять по нему оказалось неожиданно очень приятно. Какой-то действительно по-русски широкий что-ли со своим изобилием свободного пространства везде вокруг, на дорогах, похожих на площади, и тротуарах, похожих на дороги, утопающий в зелени, светлый, тихий, с приземистыми домами и лесом, который над городом возвышался, едва ли не заслоняя небо, этот город не давил на него мрачной безысходностью родных Питерских колодцев и не заставлял чувствовать себя жалкой букашкой, как Москва с её суетливостью и беспощадным монументализмом. Здесь дышалось как-то по особенному свободно, а потому Миша бродил долго, не разбирая дороги, по незнакомым улицам, не чувствуя усталости и не испытывая ни капли желания вернуться в гостиницу. И только под вечер, когда над городом стали сгущаться дымкой первые сумерки, его вновь накрыло тоской. Вернуться было нужно. Как-то нужно было провести ночь в одной с Андреем комнате, а завтра в одном купе тронуться в путь в какой-то очередной город, где будет очередная гостиница с совместным номером… Стало тошно и страшно. Будто озябнув, Миша ссутулился, обхватив себя руками за плечи, и побрел наугад вроде как обратно в сторону центра. Больше он уже не глазел с любопытством по сторонам, а просто плелся понуро, так глубоко погрузившись в свои мысли, что когда рядом раздался вдруг какой-то громкий звон, невольно вздрогнул испуганно и заозирался, пытаясь понять, в чем дело. Труда это не составило. Через дорогу от него обнаружилась небольшая старая церковь, а напугал его очевидно звук колокола. «А что если…» — подумалось вдруг. Ну случилась ведь уже с ним какая-то явно противоестественная херь, так может и в самом деле он заблуждался, всю жизнь крича, что Бога нет. Откровенно признаваясь, из обиды ведь кричал так-то. Как будто на слабо взять пытался Его, мол покажись ты уже и мне, если ты все-таки существуешь! Честно говоря, завидно как-то было тем, кто вот так взял да и уверовал, неважно, в кого там, главное преисполнился вдруг в познании своем, и так у людей этих все просто было, словно они и в самом деле с самими собой примирились как-то. Сам Миша ведь даже признался Стогову в том, что хотел бы поверить, да не может. Ну а вдруг ему всё это время скептицизм его мешал? А что если сейчас получится? В конце концов, не к гадалкам же ему идти за ответами о том, какого хрена с ним происходит сейчас. Это уж совсем как-то стыдно! Ну а в Бога даже вроде и не зазорно верить. Кинчев, Бутусов, Шевчук, Гребенщиков, да даже Ильюха Черт и многие другие веруют же, и ничего, жить в лесу молиться колесу не ушли, адекватные вроде люди, и творчеством им это заниматься не мешает. Да и в конце концов, у него разве полно других вариантов?! Так или иначе порог Миша перешагнул с опаской, будто до последнего боясь, что вот сейчас его возьмут да и вышвырнут прочь. Скажут, что нехрен ему лезть туда со своей футболкой с черепушкой и татуировками бесовскими. На нервах он даже как-то и забыл о том, что руки прикрыты джинсовкой. Вопреки ожиданиям, никто трогать его не стал. Пара бабок разве что посмотрела косо, но с замечаниями не полезли. Всем остальным было не до него. По всей видимости шла служба. Пел многоголосием женский хор, немного фальшиво, но с каким-то особенно душевным протяжным народническим мотивом, характерным именно для Русского Севера. Людей было немного. Они стояли неподвижно почти, окутанные сладким дымом ладана, в согретом свечами уютном полумраке, изредка шевелясь едва заметно, чтобы перекрестится. Миша тоже попробовал было, но в последний момент осекся, безвольно опустив уже поднятую руку. Было неловко, но уходить почему-то не хотелось. О чем поет хор, Миша понимал едва ли, но сама мелодия, создаваемая голосами, погрузила его в состояние, похожее на транс. Даже рой беспокойных мыслей в голове как-то притих. Из этого умиротворенного состояния выдернул его странный звук. Миша вздрогнул и, машинально повернувшись к его источнику, напоролся взглядом на фигуру женщины, сгорбившейся на коленях около распятия. Женщина плакала, громко и горько, как плачут люди, у которых уже не осталось сил держаться, и пусть церковных порядков Миша не знал, но в любом случае по черному платку, повязанному небрежно на её голове, и так можно было понять, почему она плачет. Утешать Миша не умел, поэтому рядом с чужим горем всегда чувствовал себя по-детски беспомощным. Ему было жаль незнакомку, но подойти к ней он не смог. Вместо этого, он вдруг сам заплакал почему-то, будто её горе сорвало какой-то засов с дверей, за которыми он прятал горе собственное. Слезы хлынули бесконтрольным потоком, размывая очертания людей, икон и уставленных свечами подсвечников. Сил как-то обуздать их не было вообще, и Миша сдался, позволяя себе, как муха в янтаре, зависнуть в этом меланхоличном состоянии. Он не знал, сколько прошло времени, но когда очнулся от прикосновения к плечу чьей-то руки, вокруг уже было тихо и пусто. Даже свечи уже не горели, и люди разошлись. Кажется, в церкви остался сейчас только он и старик священник, стоящий напротив него. — Молодой человек, вы мне не поможете стол передвинуть? Завтра праздник. Молебен будет с освящением воды, а пономарь наш спину сорвал, ну а сам я, как видите, стар и немощен. Миша, уже приготовившийся к тому, что сейчас его выгонят таки, захлопал осоловело припухшими от слез глазами и чуть заторможено кивнул. Признаться, он так-то мало что понял из того, что ему было сказано. Понял, что надо перенести стол, а всё вот это про молебен и пономаря для него было чем-то, что вскользь упоминалось в классической литературе, у того же Достоевского, чтоб ему в гробу перевернуться, ну и может в каких фильмах исторических что-то такое мелькало, но как оно там в жизни на самом деле, представлял он мало. Да ему оно в целом и не надо было. Сейчас одно было ясно: старый человек просит его о помощи, а значит надо было помочь, чем сумеет. В итоге работы вышло на пару минут делов, и когда Миша уже почти успел отлететь вновь мысленно, священник спросил вдруг вот так прямо и без предисловий: — Умер кто-то? И Горшок отчего-то так-же просто и честно выпалил в ответ: — Я умер. Повисла неловкая тишина, но ненадолго. — Наркоман или самоубийца? — все также беспощадно прямо уточнил старик. Захотелось по-привычке огрызнуться. — А кого вы бы осудили сильнее? — отозвался Миша хмуро и растерялся, услышав в ответ: — Я — не судья, чтобы судить кого-то, у меня работа другая! А судить мне права никто не давал, ни Бог ни люди! — А зачем спрашиваете тогда? — Миша неловко повел плечами. — Помочь хочу. Вон ты всю службу прорыдал, значит плохо, тяжко на душе у тебя, видно, что помощь тебе нужна. — Ну а вам оно на кой надо проблемами чужими себя грузить, только настроение себе портить? — пробормотал Миша неловко. Старик же неожиданно усмехнулся мягко. — Ну а врач зачем больных лечит? Работа такая у меня, милок. Миша тяжело вздохнул. С одной стороны ну вот же: он за этим ведь и пришел сюда, чтобы ответы какие-то получить, и даже поп попался ему вроде как адекватный, но с другой было всё ещё чудовищно неловко душу раскрывать перед кем-то чужим, ещё и на трезвую голову. — Пойдём присядем на лавочку, — предложил тем временем старик добродушно, и Миша послушался. Ноги, дрожащие от волнения, действительно держали его плохо. — Ты сюда пришел ведь зачем-то, были же причины какие? Миша шумно вздохнул, пытаясь унять волнение, и промямлил тихо: — Я просто не знаю, куда вообще мне идти с моей… эээ… проблемой. Ещё в дурку отправят, как узнают. А вы же вроде должны ну в чудеса всякие верить. — Ну а как-же не верить! — поддержал его старик бодро. — Это значит Бог с ангелами есть, святые есть, а чудес нет, потому что современному человеку тяжело слишком через свой скептицизм переступить? Так получается? Миша повел неловко плечами и уточнил осторожно: — То есть, если я вам сейчас расскажу про… ну чудо наверное… вы мне поверите? Священник неожиданно серьёзно кивнул, и сразу стало как-то спокойнее что-ли. Может дед и притворялся, но в любом случае ощущение того, что его сейчас воспринимают действительно серьёзно, было и вполне стойкое. — Понимаете, я вроде как умер, но почему-то снова живу. Умер через несколько лет, а вернулся сюда, и я не понимаю ничего, не знаю ничего, я ведь атеистом всегда был, скептиком, а тут вдруг всё это, и как объяснить это научно, хер знает! Простите! — Миша осекся и съежился, ожидая упреков, но старик как будто и не думал вовсе его ругать. Пробормотал только: — Чудны дела твои, Господи! — Так вы верите, что я вам не вру? — голос Мишин дрожал от напряжения. — Хотите, я вам расскажу, какие события когда произойдут, ну чтобы доказать, кто президенствовать будет, какие законы новые примут. Хотя вам это, наверное, ну не интересно — закончил он, стушевавшись резко. — Верю! Чудно конечно, но святые те же тоже сколько чудес творили, так чего же, и им не верить? Ну а про политику, — старик усмехнулся, — отчего же не интересно? Это в монастыре монахи от мира сего бренного отрешаются, а я в миру живу, и понимать должен, что у нас в стране как и почему. Ко мне ведь люди за советом приходят, а что я посоветую им, если сам не бум-бум? Миша невольно улыбнулся. Хотел было сказать, что не ожидал от попа такого здравомыслия, но, устыдившись, промолчал. — Ну а сам то ты как думаешь, почему так получилось? — вернул тем временем собеседник их разговор к прежней теме. Миша громко, на грани истерики хмыкнул: — Да откуда же мне знать?! — но потом осекся и уже спокойнее протянул: — Может мне второй шанс дали? Ну я — он смутился, — вроде как просил об этом. — Просил и даже получил, так за чем же дело стало? Вроде логичный вопрос, но Горшок себя от него почему-то ощутил обескураженным. И в самом деле ведь получил что-то гораздо большее, чем заслуживал, больше даже, чем просил, а теперь ещё и выеживается. Живой ведь, от наркоты, кажется, избавлен, молод и, кажется, относительно здоров даже — в свои почти сорок о таком даже мечтать глупо было, а сейчас… И всё равно… — Ты умер, говоришь. Это самоубийство было? Горшок покачал головой. — Сердце не выдержало. Но это я его в своё время в рухлядь превратил. — Наркоман? И всё ещё спокойно так, без доли осуждения. — Бывший. Десять лет как завязал. Ну под конец развязался, но там уже… — Миша неловко замолчал. — Но и самоубийством раньше тоже ну… пытался короче несколько раз… — признался зачем-то, хотя поп вроде и не пытался его в эту сторону дальше допрашивать. — Ну а причина в чем была? — сухонькая старческая рука так ласково легла вдруг на его макушку, совсем как бабушкина когда-то в далёком детстве, и Мишу прорвало. Задыхаясь, сбиваясь, путаясь, перескакивая с места на место, глотая окончания и давясь всхлипами, он и сам не заметил, как перед этим незнакомым человеком выложил вдруг всю свою нелегкую жизнь со всей ее неприглядной правдой. И когда затих, почувствовал себя совершенно обессиленным. — Пойдём-ка ко мне домой, я тут за храмом прямо во дворе живу. Чайку попьешь и продолжим беседовать, а то тебя вон трясёт всего, — все ещё мягко и ласково, даже после всего услышанного, предложил старик, и Миша послушно поплелся за ним на ватных ногах. Жил священник и правда совсем рядом, жил не один, а с женой. Хозяйка дома их встретила на пороге, и в первые мгновения Миша застыл невольно, её рассматривая. Такой, наверное, Некрасов себе представлял ту самую русскую бабу. Она была крупная, как медведица, с убранными под платком в толстенную косу чёрными с проседью волосами и с по-детски чистыми и добрыми голубыми глазами на круглом румяном лице. — Матушка, покорми-ка гостя нашего дорогого! — попросил священник, глядя на жену с нескрываемой любовью. Та зарделась довольно и закивала быстро. Засмущавшийся Миша даже отказаться не успел, как его уже усадили за стол, причитая о том, какой он худенький. И вновь, вопреки ожиданиям, никто ничего не сказал про его татуировки, которые он пытался неуклюже по возможности прятать поначалу под столом. Перестал после того, как хозяйка пробасила с доброй усмешкой: — Есть глазами что-ли собрался, милок? — и Миша против воли расслабился, улыбаясь в ответ. На кухню тем временем вернулся хозяин. Переодетый в гражданское, теперь он похож был на какого-нибудь пожилого профессора философии. И тем интереснее смотрелись они вместе с женой. Статная дородная она, простая и явно деревенская, и он — щуплый интеллигент. Но в тоже время между ними царила такая поразительная гармония, что Миша не заметил сам, как проникся к этой странной паре симпатией. В конце концов родственных душ не выбирают. Они с Андрюхой тоже вон выглядят друг другу полными противоположностями. Отец Фёдор и Матушка Алевтина оказались людьми очень приятными. За ними интересно было наблюдать, интересно их слушать. Как он и подозревал, Матушка оказалась местной, работала до встречи с будущим мужем металлургом, а батюшка таки действительно преподавал по юности, да не абы где, а в МГУ. Вот так вот интересно сложилась жизнь. У них было трое детей, часть из которых уже обзавелись внуками. И вновь Миша удивился невольно, узнав, что нет, дети эти не все с церковью связали свою жизнь, а работают на самой обычной работе: сыновья — один художник, второй врач, дочь вон вообще свой бренд одежды основала. Внуки тоже занимались, кто чем. Но при этом, очевидно, семья была крепкой. На множественных фото на стенах видно было, что часто они собираются у родителей всей толпой и любят вместе выбраться куда-нибудь на природу, в музеи, в театры, по святым местам попутешествовать. В общем хорошая крепкая семья. Даже завидно стало. Миша сам когда-то о такой мечтал. Отец Фёдор же, на вопрос, почему дети у него не пошли по его пути, ответил с улыбкой: — Их жизнь им принадлежит, не мне. Я за них решать не имею права. Могу помочь в чем, посоветовать, а решение им самим принимать. А злоупотребление властью своей — оно от лукавого. Не будет бог мной доволен, если я силком их в монастырь погоню ради своих амбиций. Всё это эгоизм, глупость и гордость пустая! На этих словах Миша решил для себя, что доверился правильному человеку. Тем временем успел разогреться ужин, и перед Мишей очутилась на столе здоровенная, до бортиков полная тарелка наваристого грибного супа. — Ешьте ешьте, Миша, — пробасила ласково Матушка, заметив его круглые глаза, — Где вы городские ещё таких грибков, как у нас, поедите. Миша кивнул согласно и к своему стыду опустошил тарелку за считанные минуты, набросившись на еду, как голодная собака. — Как вы поняли, что я… — спросил Горшок, краснея. — У меня трое детей и внуков пятеро подрастают, уж я то знаю, как у вас — пострелят, глазки блестят, когда вы голодные! — улыбнулась Матушка. Это ласковое и в тоже время почтительное «Матушка» женщине этой подходило удивительно органично. Невольно Мише вспомнился старый мультфильм про «Седого медведя». Госпожа медведица оттуда пожалуй могла бы выглядеть вот так. Статная, сильная, мудрая, степенная, с этим её сибирским окающим говором, настоящая хозяйка тайги. Андрей бы наверняка написал бы новую песню, повстречавшись с ней. — А вы, Миша, кем работаете? — спросила Матушка, поставив перед ним большую пиалу с чаем и тарелку с щедрым куском румяного яблочного пирога. — Я музыкант, — Миша неловко повел плечами. — У нас группа. Вот в туре сейчас. Конечно же его попросили спеть что-нибудь своё, и, что удивительно, не отказались от этой просьбы даже когда он, краснея отчего-то, уточнил, что поёт рок. — Ну и чего же, если рок? — хмыкнул отец Фёдор добродушно. — У нас дети, внуки все рок любят, нам с Матушкой тоже кой чего нравится. Уж как по мне, так лучше рок. Он искренний хоть. Не то что дребедень эта, что по радио крутят: кто там кого за деньги купил, кто кому изменил, кто сколько бабла заработал. А рок он про душу человеческую. Принесли гитару. Пусть не сильно новую, но действительно хорошую такую акустику. Видно было по потертому корпусу, что без дела инструмент не лежит. — Матушка моя любит петь всякое туристическое, — поведал отец Фёдор, глядя на супругу с восхищением и мягкой гордостью. Миша невольно улыбнулся. Первым делом, не задумываясь, он спел «Медведя», потом «Забытые ботинки», после них, чуть посомневавшись «Защитников». Слушатели ему попались благодарные. Стоило ему только замолчать, допев первую песню, как Матушка заохала: — Мишенька, ну какой же у вас голос красивый! Ну какой красивый! Нам бы в хор такой! Приободрившийся Миша затянул пару казачьих, спел «Коробейников», посомневавшись уже подольше, «Соловьев», и под конец, сам не заметил, как затянул «На краю». На сей раз, когда смолкли последние трели гитары, его встретило молчание. Матушка вздохнула грустно и, ласково потрепав его по голове большой теплой ладонью, вышла, оставляя их вдвоем. — Что ж, Миша, — протянул тихо отец Фёдор, — полагаю, пришло время нам вернуться к нашему разговору.